Blue October
Say It

продолжаем в осень
Эван ничего не ответил на заявление матери о том, что она их не кормит и лишь улыбнулся в ответ на эту шутку. Он будет себя хорошо вести и не станет напоминать матери что она давно уже его не кормит и не следит за его питанием. Он и сам прекрасно со всем справляется, лучше всех вообще. Так что не нужна ему ничья поддержка и забота.
[читать дальше]

The Capital of Great Britain

Объявление

ИТОГИ ОТ
19.10
ЧЕЛЛЕНДЖ
Гаррипоттырный
Акция ко Дню
Всех Святых
Опрос
про мафию

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » Мы обязаны друг другу... обязаны?


Мы обязаны друг другу... обязаны?

Сообщений 1 страница 16 из 16

1


Мы обязаны друг другу... обязаны?
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
https://i.imgur.com/YnNoM9Z.gif

James Wright & Evelyn Wright
первые числа апреля 2020. Банф. Канада

Последние полгода во многом были странными для семьи Райтов, во многом невероятными. Ссоры и расставания, поездки в Италию, тайные махинации, встречи и признания. Вот лично Джеймс Райт последние три месяца с семьей вообще, почитай, не виделся, своих причин-хлопот хватало. Но, тут иногда как бывает: семья на то и семья, везде достанут... даже в новом доме, который никому раскрывать не торопился.

Отредактировано Evelyn Wright (24 Мар 2021 21:40:55)

+2

2

Фотография миссис Райт должна была напоминать ей и ее детям о хорошенькой молодой женщине, чье лицо, в отличие от лица ее мужа, даже намеком не выдавало, как и в какую сторону оно начнет меняться в будущем. Снимок был сделан через пару дней после свадьбы и за неделю до того, как они оба отправились в свадебное путешествие. Они стоят, взявшись за руки, возле перил у входа в Британский музей, и словно пытаются оставить между собой и краем фотографии как можно больше пустого пространства, потеснее прижавшись друг к другу. Джонатан Райт узнаваем (в нем тогда уже было под метр девяносто: огромные руки и ноги, добродушно выпяченная вперед челюсть и уши, как две ручки у кувшина, еще более забавные оттого, что стрижка у него армейская), хотя шестьдесят три года нанесли ущерб вполне предсказуемый, - волосы поредели, брови стали гуще, загрубела кожа... А вот Кейтил Райт... Ее лицо отклонилось от предписанного направления (впрочем, как и вся ее жизнь), и на снимке практически невозможно обнаружить никакого сходства с тем личиком, которое собирается в милостивую гримаску. На снимке оно миловидное, округлое и с озорной улыбкой. Предотъездный перманент уложен слишком жестко, слишком чопорно и не идет совершенно. Весеннее солнце выхватывает отдельные пряди, которые уже начали выбиваться на волю. На Кейтлин короткий жакет с прямыми, подбитыми ватой плечами и плиссированная юбка в тон — попытка выглядеть элегантно. Блузка белая, с широким треугольным вырезом, который смело спускается аж до ложбинки между грудями. Воротничок откинут поверх жакета, что придает ей задорный вид и делает похожей на этакую английскую розу, состоящую членом клуба велосипедистов. Одной рукой она прижимает к боку сумочку, другую просунула под локоть мужа. Она прислонилась к нему, так что ее голова, считай, лежит у него на плече.
Теперь эта фотография висит на кухне Эвелин. Она часто ее рассматривает, особенно когда остается одна или разговаривает по телефону. Ее братья относятся к этому несколько раздраженно. Они потратили уйму времени на то, чтобы освободиться от родительских уз, и теперь им кажется, что этот ее интерес к старым семейным фотографиям затягивает их обратно, — и в этом они, конечно, правы.
Эвелин подносит снимок поближе к глазам, пытаясь разглядеть приметы грядущей жизни, грядущей формы лица, ту целеустремленность, которая выросла из одного-единственного отчаянно-смелого поступка. Радостная улыбка прочертила крохотную складку на почти безукоризненно чистом лбу, прямо над тем местом, где сходятся брови. В грядущей жизни она станет доминирующей на этом изрытом морщинами лице — глубокая вертикальная складка, которая поднимется от переносицы и поделит лоб пополам. Может статься, Кейтлин Райт сама все это продумала: некую жесткость за улыбчивым выражением лица, скрытую в линии подбородка, твердость, убежденность, научно обоснованную веру в счастливое будущее.
— Так ты говоришь, он сейчас здесь? — медленная улыбка удивления заиграла на лице Эвелин, когда на том конце провода произошло колебание между правилами приличиями и честностью. Она восприняла признание Итана, как случайно севшую на ладонь бабочку: такие моменты настолько поразительны, что, обращая на них внимание, всегда рискуешь их утратить.

За двадцать минут можно подстричь лужайку на заднем дворе, покрасить волосы или посмотреть период хоккейного матча. За двадцать минут можно запломбировать зуб или разложить свежевыстиранное белье, включая постельное. За двадцать минут можно заказать пиццу и дождаться ее доставки. Можно прочитать ребенку сказку или сменить масло в машине. Можно пройти две мили. Можно подшить подол платья. За двадцать минут можно остановить мир или просто уйти из него... Но именно столько понадобилось Эвелин, прежде чем выйти из машины, поставить ее на сигнализацию, осмотреться кругом и двинуться к незнакомому дому, который, по словам Итана, теперь принадлежал их старшему брату. Поднявшись по ступеням, Эвелин остановилась, наклонила голову вперед, лбом коснулась сложенных ладоней, задержала дыхание, выдохнула и только потом  постучала в массивную тяжелую дверь. Вероятно, в эту самую минуту она напоминала собой малька, которого вот-вот пересадят в новый аквариум. Такие мальки осторожно начинают плавать по периметру, словно понимая, что им неизбежно придется столкнуться с опасностями нового места, если они дернутся. Когда дверь приоткрылась, Эвелин не дернулась.

Отредактировано Evelyn Wright (11 Окт 2020 16:03:44)

+4

3

[indent] Новый дом — это всегда куча хлопот, которые сыпятся, как вещи, наспех засунутые в шкаф на верхнюю полку, ты про них и думать не думал, полез, и н-на тебе, красавец, всю кучу на голову. Вот так и у Джеймса Райта, который, поддавшись внезапной блажи (которая даже не то, чтобы вызревала давно) вместо квартиры завести дом, не обдумав всех за и против, вскрыл тайную кубышку, купить-купил (с выбором даже не мучился, так свезло увидеть и влюбиться), а сопутствующие хлопоты не учел, и сидел теперь в свалившейся куче, каждый приезд разгребая по чуть-чуть и уже матерясь. Стало не до поездок, не до тусовок, не до мозговыедающих чаепитий с матушкой. Потому-то подполковник и не спешил праздновать новоселье, приглашая семью, потому что в глубине души хотел побыть один, без всех тех проблем, что волочил за собой каждый возлюбленный член его обожаемой семьи.  Хотел наслаждаться отдыхом в гостиной, потягивая из початой баночки холодное пивко, разбросав по креслам одежду и вытянув ноги прямо в ботинках на дубовый столик, под просмотр необременительного для мозгов сериальчика, пока кругом бушевала пандемия. Ему хватало стояния на ушах (и едва ли не в прямом смысле) на работе, когда всех военных гоняли по поводу и без повода в режиме готовности полностью перехватывать управление ситуацией на себя, если дело станет полной жопой, чтобы еще и дома выдерживать нравоучения, поучения, критику, жалобы, нытье и весь тот нескончаемый поток дерьма, что ведром могли вымахнуть из себя на него родственники.
[indent] К простору надо привыкнуть, за неимением времени на освоение пространства в двести квадратов Джеймс обосновался только на маршруте спальня-гостиная-кухня, но в тишине стен был этим более чем доволен, словно временно за борт вышвыривая и проблемы всего мира, и крах экономики стран, и смертность среди населения, и прочие неурядицы. Да, за свои действия нужно нести ответственность, принимая решения, но кто ж вам сказал, что решения обязательно в этом случае должны нравиться окружающим? Изматываемому постоянным рабочим напряжением организму нужен отдых и покой, и пусть катится хоть вся Земля прямо в Ад, телефон и мессенджеры будут выключены на все выходные.
[indent] Но как бы вам и не так, господин подполковник.  Всегда найдется кто-нибудь, кто, как всадник Апокалипсиса, явится и обязательно похерит весь комфорт одиночества.  Стук в дверь вызвал у лежащего в кресле с вытянутыми на стол ногами Райта возмущенное закатывание глаз, связанное с долгим ожиданием. Вообще-то он проигнорировал бы любой стук, если бы не сделал уже сорок минут назад как доставку еды из любимого ресторанчика, которую и ждал, заливая сердитое ворчание в желудке пивом. Но, в святой вере в то, что мольбы голодного человека были, наконец, услышана, подполковник слетел пташкой с кресла как с жердочки, босыми ногами по теплым коврам пошлепав, как был, в джинсах и потрепанной жизнью футболке, в сторону, выводящую в прихожую, а там и к входной двери.
[indent] Но, стоило открыть дверь размашистым жестом, как вся радость улетучилась, сменившись досадой. К гадалке не ходи, ясно, кому спасибо говорить за нарушенную благодать. Итан, сучок ты этакий! Спасибо, блять, удружил. Явление на пороге Эвелин сильно не тянуло на явление Христа народу, поскольку Христа-то народ страстно ждал, в отличие от Джеймса. Для полного счастья осталось, чтобы сестрица и мамашу с папашей за собой притащила, и то, что прямо сейчас их нет, вообще ничего впредь не гарантировало. Сердито нахмурив брови, Райт возвел очи к небушку, вздохнул и буркнул, отходя в сторону от прохода.
— Заходи, раз пришла. Чем обязан? — не очень то любезно, но что поделать, бывали у подполковника дни мрачного настроения, которое из безобидной меланхолии мгновенно скатывалось в негативное отношение ко всему на свете и непрекращающемуся ворчанию, стоило дню пойти не так, как мужчина хотел.

+4

4

Странно. Порой, работа Эвелин заключалась не только в том, чтобы организовывать выставки или проводить аукционы, но и в том, чтобы помочь некоторым детям обрести свой голос — они приходят в художественную школу немыми, шепелявыми или с расщепленным нёбом. Сначала они молча приходят в ее импровизированный экспериментальный класс, шлепая кедами по полу и искоса поглядывая на многочисленные мольберты, кисти и краски. Иногда она тоже молчит, пока ученики сами не решаются нарушить неловкость и не поинтересуются, что они должны делать. Некоторые дети при этом прикрывают рты ладонью; Эвелин даже видела, как одна девочка заплакала: они не выносят звука собственного голоса, ненавидят ту часть себя, которая, как им сказали, отвратительна. Задача Эвелин была показать, что, через искусство, всегда найдутся люди, готовые слушать их, что они говорят и как они это говорят.
Однако, в тот момент, когда она смотрела на Джеймса, пытаясь что-то сообразить, казалось, она ничем не отличается от своих подопечных... Господи, неужели это был тот самый человек, который мог позвонить ей и сказать возбужденным, нетерпеливым голосом: «Слушай, мне нужно рассказать тебе одну вещь». И Эвелин знала, что одним этим предложением он ставит ее превыше всех. Даже превыше всех своих Эбигейл, Розмари, Эллен и прочих, с которыми он сходился (он любит этих женщин точно так же, как покупает для них цветы. Главным образом для того, чтобы ощущать радость, глядя на них, когда они счастливы. И это, наверное, так крепко привязывает их к нему. Чувство, что без него нельзя пережить что-то «такое же хорошее» или что-то «еще лучше». Просто невозможно. И это с ним, который с бескомпромиссной, но педантично порядочной и справедливой жестокостью руководит людьми, и которого боятся почти все. С ним, который никогда не может усидеть на месте пассажира, если ему что-то вдруг не понравится, и который просит остановиться и сам садится за руль). Потому что это родная сестра, а не кто-то другой должна была выслушать рассказы о его успехе, поражении, волнении, плане, либо ошибке. И это было для Эвелин истинным доказательством любви. Джеймс, в отличии от Итана, не часто говорил, что любит ее, но зато она все выслушивала первой. Она привыкла к этому. И для нее уже до конца жизни никакое «я люблю тебя» не заменит этого «слушай, мне нужно рассказать тебе одну вещь».
Более того, в такие моменты Эвелин хотелось быть для него всем.
— Ты не один? — первое, что предположило воображение Эвелин, так это возможность, что какая-нибудь пластиковая гвоздика или маргаритка, в которую Джеймс имел привычку целиться как из духового ружья в тире, сейчас находится где-то здесь.

Отредактировано Evelyn Wright (11 Окт 2020 15:54:00)

+4

5

[indent] По правилам, заведенным в доме Райтов с детства, все должно быть упорядоченно, потому что только мир приобретает гармонию предсказуемости. Но почему в этом упорядочивании его родня решила, что, если Джеймс Райт дома, значит, обязательно с бабой, внятный ответ ему вряд ли выдали. В их головах это просто факт, а как иначе? Видать, он такой вечно скучающий Казанова с бокалом вина, которому две минуты одиночества смертная мука. Но не сказать, чтобы подполковника это так уж и мучило, больше забавляло, пока никак не мешало жить в выбранной и комфортной манере. Коротким таким соблазном мелькнуло желание подыграть, болванчиков покивав Эвелин согласно, чтобы его оставили в покое и в этот раз, этак смущенно потупив глазки и румяня щечки с извинениям, дескать, не хотели помешать.
Не, — вместо этого, с пяток секунд подумав, лениво признается подполковник. — Один. Отдыхаю.  — Апрель, конечно, месяц  весны, и должно быть тепло, но почему-то не было, хотя бы достаточно для того, чтобы Райт не начал подмерзать в своем не утепленном наряде, стоя с открытой дверью на растерзании у окружающей среды. Поэтому, подперев дверь задницей и наклонившись вперед, к сестре, он молча приобнял её ладонью под поясницу и пихнул в пахнущее прогретой древесиной тепло дома, что, наконец, позволило ему закрыть входную дверь и, поежившись плечами, сбрасывая осевший на них уже холодок, с толикой галантности предложить даме помощь с верхней одеждой по части снятия той с плеч и водворения на вешалку.
[indent] Налево от положения входящего в дом, через небольшую проходную комнату с вешалками, шкафами для верхней одежды и попутной ерунды, которой валялось в избытке, можно было пройти в уютную гостиную с камином, где сегодня и бездельничал офицер; а вот если от входа повернуть направо, сразу окажешься на кухне, но туда ему было не надо, сомневался, что надо Эвелин. Пройдя насквозь кухню, можно было попасть в еще одну гостиную (или гостевую комнату, тут он и сам не разобрался, такой большой и еще необжитый до конца дом после двухкомнатной квартиры казался Критским лабиринтом, только Минотавра не хватало). Вся гостиная была отделана деревом, стилизована под этакую простоватую старину, хоть глаза закрывай и представляй, как какой-нибудь канадский богач лет этак сто назад, сбрасывая из натурального меха шубу в прихожей комнате на руки прислуге, грузно шествовал сюда, к огню камина, растирая покрасневшие от мороза руки, и плюхался сидалищем на диван (хотя, конечно, кожаный диван маленько из этой картины по мнению Джеймса выбивался), поднимал ноги прямо в унтах и клал на деревянный кофейный столик, выпуская грозное «Уууууф» в бородищу.  А ему уже несли горячего молока али чего покрепче там, чтоб барин не заболел, ну его нафиг.
— В следующий раз скажу — заходи, так заходи сразу! — раздалось басовитое ворчание, поскольку, сам Джеймс вынужден был оставить сестру в прихожей снимать с себя все, что ей там, окромя верхней, надо, и ушлепать в гостиную, где у столика сиротливо потерялись тапки. Босы ножки не планировали так долго на крыльцо смотреть с порога, а теперь вынуждали хозяина сожалеть, что те были так бессовестно позабыты. Зато, нырнув в войлочное тепло, подполковник блаженно прикрыл глазоньки и пошлепал обратно.
— Чай? Кофе? Вискаря наплескать? — вновь минуя сестру уже в другую сторону, а именно к кухне, на ходу, не задерживаясь, выдал дежурный интерес, поскольку понятия не имел, чего там белокурая душенька соизволит. Зато по выбранному нетрудно понять, с какой целью приперлись: если чаю-кофею, может и просто так соскучилась, а если чего покрепче, явно разговор на носу не из будничных.  — Тапки в шкафу, если хочешь, внизу,— хлопок по шкафу для верхней одежды, — но можешь в сапогах, не принципиально вообще. — И скрылся в проеме, ведущем мимо входной в сторону кухни.

+3

6

комнаты

https://i.imgur.com/UP3F3n5m.jpg
https://i.imgur.com/ISSpTB4m.jpg
https://i.imgur.com/byWY4gsm.jpg

Для Эвелин ни Джеймс, ни Итан целиком и полностью не подходили под ту категорию мужчин, у которых период жизни между тридцать четвертым и тридцать девятым годом — это, наверное, худший этап; и отношения с которыми похожи на короткое одеяло: иногда ты прекрасно под ним помещаешься, а иногда мерзнешь и трясешься всю ночь. Они во что бы то ни стало хотят добиться успеха, им все мало, они все время должны что-то доказывать, они эгоцентричны и не переносят критики. Им просто необходимы достижения, атрибуты власти, деньги и если не дом, то хотя бы участок для его строительства, послушные дети, привлекательная супруга, секс, как его описывают в глянцевых журналах со вступительной игрой и окситоцином, и где женщина воспринимается как этакий домашний кинотеатр: нажми здесь, поверни ручку там, держи две вжатые кнопки минимум пять секунд — и получишь наилучшее качество изображения и наилучший звук, — отпуск в сказочных странах и автомобили, занимающие первые места в списках самых угоняемых авто. Они хотят быть худощавыми, при этом регулярно ужинать в лучших ресторанах. Они хотят нравиться всем: боссу, коллегам, продавщице на заправке, теще, девице с пышным бюстом в своем банке, или даже нищему, сидящему перед кафе. В то же время они начинают ощущать первые признаки усталости. Они переживают, что какому-то коллеге первому пришла в голову оригинальная идея, что на встрече выпускников они не были звездами вечера. Они словно бы еще молоды, но как будто уже и не очень. Такая вот эта странная категория...
Ее братья из другой категории. Из особенной. Конечно, они особенные. Правда. Трудно пройти мимо них по улице и, взглянув в глаза, не почувствовать при этом, что это исключительные, обходительные люди, с которыми хочется провести время.  Они обладают определенной элегантностью и благородством. Создают атмосферу уважения. Они осмотрительны и реалистичны.  Женщины скучают по таким, когда они не приезжают. Ждут телефонного звонка или звонка в дверь, а в их присутствии им становится уютно, как в любимых туфлях. Они не выносят уик-эндов и беспрестанно проверяют мобильный телефон, отчего любовницами (бессознательно) становятся очень быстро, но сами мужчины какое-то время не подозревают об этом.
Однако известие о том, что Джеймс не один месяц распоряжался купленной недвижимостью, подействовало на Эвелин очень странно (наверное потому, что Луна была в созвездии Водолея, если стараться придумать хоть какое-то объяснение ее гневу), и все то время, когда Итан, нехотя, проливал свет, вела она себя, сконцентрированная на том, чтобы не выказать обиды и не сравнить себя с теми «ожидающими» женщинами, которые понимают, что внимание мужчины можно иметь только на время, поскольку в его списке приоритетов ты где-то в середине, и что с этим надо смириться. «Если нельзя обладать булкой целиком, то можно получать радость от выколупывания изюминок и поедания их, так, Джеймс Райт?  Что ж. А когда ты идешь в кафе и заказываешь кофе, тебе понравится, если вместо кофе принесут кока-колу, потому что это проще? Или, например, ты хочешь заплатить кредиткой, а тебе говорят, что это хлопотно и лучше поискать наличные? Тебе понравится? Не понравится. И вот мне не нравится знать, что Итан у нас обо всем в курсе, а я — нет!» — если бы Эвелин продолжала вести дневник, для записей мыслей ей бы понадобились сейчас чернила двух цветов — тяжелого густо-коричневого и яростной киновари.
Она внимательно посмотрела на брата, ощущая его ладонь на своей пояснице. Именно также он придерживал ее, когда они прогуливались по улицам Италии, и именно во время этой поездки они были чуть-чуть как подростки, которых родители отпустили на каникулы в поход. Порой, они умудрялись смеяться друг над другом до самых колик, а, успокаиваясь, Эвелин (но очень редко) просила, чтобы Джеймс почитал ей книгу, которую она хотела прочитать, однако у нее вечно не было на это времени. «А ты знаешь, что совместное чтение книг вслух связывает людей крепче, чем совместная выплата кредита?» — пошутила она один раз, чем вызвала недоуменный взгляд и ворчание. Неужели в тот момент она попала в цель? Неужели мысль обзавестись домом бродила в голове Джеймса уже давно, а он и не поделился? Да. В жизни бывают моменты, когда мы принимаем важные решения, не зная об этом. Например, просматриваем газету, ожидая, когда на светофоре загорится зеленый, и пропускаем пролетевший на красный свет автомобиль. Или, подчиняясь внезапной прихоти, заходим в кафе, где встречаем мужчину, который задержался возле кассы в поисках мелочи, а потом однажды выходим за него замуж. Но так бы сработало в отношении импульсивной Эвелин. А козыри ее брата — рациональность, взвешенность решений и зрелость во всем.
Сняв сапоги, она выпрямилась и впервые осмотрелась, как если бы была зверем, вылезающим из норы, осведомиться о минувшем преследовании. В доме оказалось тепло и чем-то пахло. Это было что-то знакомое, знакомое до боли, из детства. И это был не столько запах дерева или лака… сколько чего-то родного: запах жилья, которое может быть окружёно теплом и уютом, — кажется, так пахло в доме их бабушки, пока от всех присутствующих вещей, будь они изначально там или нет, исходила особая энергия, которая могла воссоздавать перед глазами притягательные картины.
— Не плохо, совсем не плохо, — Эвелин не стала надевать тапочки, а прямо в носках прошла в гостиную, где остановилась. В животе у нее заурчало. За день она не успела пообедать, упиваясь не только тем, что ее брат решил пожить в свой собственной экосистеме с камином и кожаной мебелью, но и финансовыми проблемами, возникшими из-за пандемии и коснувшимися управлением галереей. -  Я не откажусь от чая, — отозвалась она, — а если у тебя найдется ростбиф, то от него я тоже не откажусь, более того, возможно, именно за него я прощу тебя за игру в прятки, — в движениях — в том, как Эвелин убрала прядь волос с лица и села на диван, — была грация взрослой женщины. Она обежала гостиную глазами, и в это время в дверь позвонили.

Отредактировано Evelyn Wright (7 Дек 2020 12:43:47)

+3

7

[indent] Так интересно устроена эта штука «ж-жиизнь», что время идет, и все меняется. Ты запоминаешь маленькую вертлявую девчушку, которую все хором зовут принцессой, потому что она единственная долгожданная дочь в большой семье, где нарожали одних пацанов, а еще такая хорошенькая и миленькая, что иначе и не назовешь. И как-то так выходит, что могут пройти долгие годы, девочка та давно вырастет, превратится в женщину, а в твоих глазах все равно будет той маленькой, смешно дующей губки, принцессой в её пышном платьишке, похожем на розовое облако. Может пройти вся жизнь, отзвенеть последние колокола, а мозг так и будет видеть это розовое зефирное нечто, топающее сандаликами тебе навстречу, спотыкающееся и до колик смешно падающее прямо в грязную лужу возле вымощенной дорожки (потому что мистер Райт, скотина, так и не засыпал, а ведь жена ему говорила!!!). И яростный вопль тигрицы: Джеймс Райт!!! Не смейте ржать над сестрой, немедленно помогите ей, молодой человек! Молодому человеку там едва ли семь исполнилось, он и так задолбался ловить по двору другого карапуза пяти лет, которого (в отличие от Принцессы) как любого нормального мужика в коротеньких штанишках на подтяжках в лужу прямо неистовой силой тянуло, но, прекращая хохотать в голос и похмыкивая себе под нос, покорно идет и вылавливает из грязи уже орущую во весь непереводимый детский мат сестру.  Трагедия же, платье испорчено, прическа в редкие кудри испорчена, рожа чумазая, туфельки с гольфиками промокли, какая ж тут принцесса теперь.
[indent] Сколько лет минуло, а так и осталось: бегай, Джимми, за выросшими карапузами и лови их очередной лужи, подкинутой жизнью, для мамы ничего не изменилось. Самого Джимми никто никогда не ловил, своим лбом расшибались булыжники во дворе, ссаживались локти и коленки, а потом, будьте добры, молодой человек, сами вставайте и не смейте реветь, вы не мужчина, что ли.  Но Джеймс давно, в отличие от матери, перестал считать, что ловить карапузов — то, что им нужно, потому что они не тепличные растения, пока сами свои шишки не ощупают, не успокоятся. И все равно бывало и не устоять, чтобы по привычке не влезть в их жизнь. То в жизнь Итана, пытаясь уберечь того от очередной раз разбитого сердца, которое тот сращивал обратно долго и со скрипом. То в жизнь Эвелин, пытаясь развеять её утомление хандрой, лично сопроводив в Италию, как оказалось снова, зря.  Достаточно одного, по сути, случайного совпадения факторов, чтобы пелена детских образов развеялась, и смешная карапузиха, которую нужно ловить, предстала давно выросшей, изящной женщиной, похожей на стеклянного эльфа. Она смеялась, там, жаркими вечерами Италии в казино, чуть выигрывая, и встряхивала волосами, бросаясь многозначительными взглядами, как те знойные красавицы, заточенные в вечерние платья всеми своими сочными фигурами, только вот в чем дело, не отделаться было уже от ощущения, что все это соблазняющее действо и в этом случае направлено было на него. И, если в случае красавиц-то Джеймс вопросов не находил, то в этом переставал удачно складывать одно с другим. Но, если уподобление хищным акулам вечера, сильно обнажающим свое влияние на чужую похоть, в ней коробило и обижало, то вот против грустных, чуть раскосых глаз, подернутых какой-то неразгаданной дымкой печали, обнажающих трогательную хрупкость души, устоять оказалось сложно.
[indent] Что сделано, то сделано, так всегда считал Райт и менять правила своей игры не собирался. Под алкоголем, романтикой вечера и лихим выигрышем и не такие люди творили и не такие глупости, но такая глупость простительна. Непростительна та, которой дают повториться снова. Так что, отправившись на кухню как ни в чем не бывало и наполнив с фильтра чайник, щелкнул колесиком на плите, поджигая комфорку и водружая на нее его, Райт заглянул в холодильник.
— Еда, в общем-то есть, только её еще при… — договорить он не успел, запоздалая бесстыже пицца, наконец, явилась. Хотелось верить, шлепая до двери, что пицца, еще один визит еще одного родственника сегодня он уж точно не пережил бы, что матушки, что Итана. Первая слишком любила совать нос в его жизнь, второй в своей запутался, как лосось в сети, и этими метаниями достал даже брата.   Но нет, повезло, все же пицца.
— Ростбифа нет, есть пицца, — сообщил он сестре, проводив курьера и принеся коробку в гостиную, опустив на столик. — Так что налетай. Сейчас чаю принесу.
[indent] С подносом с заваренным чаем и кружками подполковник явился немногим позже, поставив на столик и тот, после чего уселся в соседний диван, словно специально подальше от сестры, закинув ногу на ногу и уставившись на ту выжидающе.

+3

8

У Эвелин не было ощущения, что, сидя на диване, она испытывала chillout или расслабление. Она испытывала совсем иные чувства. Какое-то время она молчала, пока Джеймс разговаривал с курьером, принимая доставку. И пока она молчала, она приходила к выводу, что самое трудное в жизни человека — это, наверное, выполнять обещания, данные самому себе. Особенно те, что произносишь мысленно, шепотом и втайне от всех: бросить курить, начать заниматься спортом, меньше работать, похудеть, пройти тест на рак, меньше пить, сделать рентген легких, написать завещание или... или не вспоминать тот момент, после которого ты не способен объяснить свое желание; которое как-то взросло в тебе; и которое требует внятного ответа на вопрос: почему?
Иногда ей казалось, что произошедшее между ней и Джеймсом — абсурд. Что это только ее воображение. Но факт оставался фактом. Это были его губы. Это была его ладонь... А она не могла отрицать, что тогда ее  потянуло к нему.
Казалось, в тот вечер все способствовало перемене: мягкая ночь, лунный столб, крутящийся в металлически темной воде и сверкающей миллиардами прыгающих звезд, плеск воды, и ее глухие удары о пристань, воздух, насыщенный сладкими запахами. Дикий восторг от выигрыша, ужин в обществе совершенной беззаботности, музыка, непрестанно тянущаяся и трогающая таинственные струны души, устрицы, приправленные паприкой, тяжелые вина... Эвелин остановила свой взгляд на Джеймсе, и в ней  появилось непреодолимое желание поблагодарить его за все то, что он сделал. Она протянула свою руку и положила на его ладонь. А та как бы приоткрылась ей и впустила внутрь. Какая же она была тёплая! И как будто истосковавшаяся по мягкому прикосновению и ласке...
Эвелин сама не заметила, как запрокинула голову, встречаясь взглядом с парой голубых глаз, горевших, как показалось, обожанием и обещанием, и одного  этого взгляда оказалось достаточно, чтобы  последовал исход, росток которого состоял из влекущего сплетения уважения и требовательной мечты. Нечто новое (наравне с оживлением на что-то хорошее) заскреблось в ее груди (не в душе, а именно в груди) и выразилось в жесте близости, из-за которого и она и Джеймс теперь пропускали между собой целый товарный поезд...
— Так как тебе здесь? — поинтересовалась Эвелин, пробормотав за старания слова благодарности. Она чувствовала, что брат смотрит на нее, — его экспертиза не осталась незамеченной, — но упорно делала вид, что внимательно разглядывает лежащую перед ней пиццу, и, конечно, это выглядело нелепо. Она не поднимала глаз до тех пор, пока не поняла, что может посмотреть на него равнодушно. — Если ты думаешь, что родители уже в курсе, а мать готова пропустить через мясорубку, то ничего подобного, знаем только я и Итан, — это был вполне разумный аргумент, который мог бы поправить дело и снискать от Джеймса хоть капельку доверительного расположения. Однако он, казалось, лишь еще больше погрузился в себя, глаза остекленели, а лицо не выражало ровным счетом ничего. Неужели от необходимости вести легкую придиванную беседу? Как бы не так.
— Ну, и налоговые агенты, — парировала Эвелин и совершенно непроизвольно поправила воротник нежной белой блузки, задев при этом тонкую золотую цепочку с висящим на ней крохотным кулоном. Подарок Джеймса, купленный в Италии. — О, а ты не захватил тарелки, — кивнула она в сторону стола на котором, помимо пиццы, остывал чай, — давай я принесу, — с этими словами она поднялась с дивана и легкими шагами прошла на кухню. Там, помыв руки, она заглянула сначала в один шкаф, потом в другой, потом в третий... и только  из четвертого достала пару чистых десертных тарелок. Какой же крошечной показалась ей и без того маленькая квартирка по сравнению с каждым метром дома, где даже посуду не найти так просто!

Отредактировано Evelyn Wright (7 Ноя 2020 13:49:44)

+3

9

— Отлично, — лениво отозвался старший брат, подпирая голову одной рукой, как смиренный ученик средних классов, внимательный ко всему, что, черт подери, ему соизволит выдавать учительница, но, на самом деле, витающих в своих неведомых облаках. — Я ж обжился, устроился, как еще мне тут должно быть? — войска выстроились, по ровной линии поля вперед двинулись полки сарказма, потому что и беглым взглядом, глядя на красивую, со вкусом подобранную в гостиной мебель, она была выбрана риэлтором в соответствии с её видением дома, а вот Джеймса мало можно было обнаружить в этих интерьерах, он все еще был как будто случайный гость, зашедший в чужую хату.  — И как же такое чудо могло случиться, что наша любимая мамочка еще не в курсе, обычно её ушам все приходит раньше сводок налоговикам.  Неужели мои малыши научились держать язык за зубами? — спокойное, без гримас, лицо казалось настолько расслабленным и естественным, что и не поймешь с разгону, изволит ли барин язвить или молвит думу серьезную.  — Я бы и подумал так, да вот одна гостья мне сегодня нашептала: не-а, не научились. — он начал говорить только тогда, когда сестрица, нахозяйничав, заявилась обратно с предметами посуды. На кой хрен они ей понадобились, Райт понятия не имел. Поиграть в молодую копию мамули, которой жизненно необходимо было разложить пиццу по чистым, любовно вылизанным тарелочкам (иначе ж никак, Сатана явится и в Ад утащит), потому что в руках кусок не держится? Показать свою женскую хозяйственность с целью втереться в доверие недовольного брата, умаслить и подсластить? Или просто полазить по кухне, чтоб знать, что да где лежит? Кто её знает, понимать (временами последних лет особенно) сестру ему далеко не всегда удавалось. Взять хоть даже то, как ловко она потом сделала вид, что ничего странного не произошло….
[indent] Сам Райт прекрасно обошелся без тарелки, великодушно пожав плечом на прежнее желание сестры заиметь тарелок, успев подумать про себя (с какой поры я пиццу то по тарелкам ел, чтоб их забыть?) мимолетную мыслишку, а потом наклонился (надо барыне тарелку, пущай, жалко, что ли) и, подцепив кусок пиццы, к возвращению женщины уже успел отъесть от куска половину, никак не меньше.  И с появлением её не прервался, разве что на те несколько фраз, что произнести необходимо было небрежно, но с пустыми щеками.  Что там следует дальше в списке банальных родственных вопросов: с чего решил взять дом побольше, на какие шишы, завещание составил и тому подобное? Разговаривать не слишком хотелось, тем более, он нутром чуял, что не просто так полялякать явилась сестра, соскучившись (не слишком то она спешила все эти месяцы с ним созвониться, чтобы поболтать, не слишком торопилась увидеть), какая то цель толкнула  к этому визиту, а, если так, что-то от него ей стало нужно.
[indent] И вдруг подумалось, под очередной кусок, отправленный в рот: а так ли загадочно невинна эта голубоглазая девица? В семье матушка уже охотно записала Эвелин в ряды тех, что не желают оправдывать её вложения, поставив в один ряд с старшим (хотя, если на сердце руку положить, а кто в их семье вообще её вложения сумел окупить?), но, шевеля в голове мысли, подполковник вдруг заподозрил, что был потенциально слеп как крот все это время. Ничуть не наивной, лишенной земли под ногами была эта творчески порхающая бабочка, лишь умело могла притворяться, добиваясь своего куда успешнее не тараном, как шел он, а умильными рожицами и выражением глаз безвольной овечки. Сколько раз (один вопрос) он уже сыграл под её партию дудочки, из тех, за которые не сообразил даже? Ей надо помириться с Итаном за свой косяк, и в дело идет печальная рожица Пьеро, объятого драмой, а старший, как тупенький Буратино, кидается на подмогу, не задавая лишних вопросов. Ей скучно, она хитро добивается этой поездки в Италию (сам ведь даже не собирался). Ей не так интересно среди распомаженных туристов в казино, недостаточно восхищенных взглядов одинокой женщине, их куда больше, когда дураки думают, что за эти взгляды некий дядя может и голову оторвать, и вот опять пошла вращаться в просчитанной игре рулетка, выпуская на сцену «глупенького Буратино».  Мавр сделал дело, мавр может полежать в чулане, пока не понадобится снова. Пока Эвелин снова что-то не понадобится, и она не достанет его оттуда, усадив на стульчик, и почти любовно оттирая от пыли со всей своей огромной заботой, потупленным скромный взглядом и тоненькой смущенной улыбкой.  А он, дурак, как полагается, снова поведется. Обычно женщины так говорливы, так эмоциональны, они не могут молчать, если их душу что-то смущает или беспокоит, их чувствам всегда нужна ясность, хотя бы обманчивая. Но Эвелин она не нужна, и он даром до сего дня гадал, почему. Но теперь понял, эта ясность перестала бы быть веревкой, которая держит братца за горло, давая дополнительный козырь над ним. Видать, момент настал, и их «принцесса», добиваясь своего, пустит в ход, если не сможет повлиять иначе.
-  Итак-с, милая сестрица, кончай пудрить мне мозги, что ты мимо случайно шла, шла да и зашла проведать. Выкладывай, зачем пришла. И выкладывай без всех ваших женских фокусов, иначе разговора не выйдет, ты меня знаешь. — припечатал холодно, намекая на многократный исход попыток матушки на семейных сборах зажать сына в угол ужимками да прыжками. Он не Итан, вежливость не идет встроенной функцией.

+2

10

И нет ничего предопределенного, но нет и ничего случайного.

— Покусываешь меня от избытка чувств? — белокурые волосы упали волной, когда Эвелин наклонилась, чтобы расставить тарелки. И просто удивительно, как бы она расстроилась, узнав, что за мысли взращивает Джеймс, сидя на диване  и пробуя пиццу. Он, кажется, сравнивал себя с игрушкой, с подручным средством, при помощи которого люди (но, скорее, дети) делятся с окружающим миром своими страхами и надеждами, разочарованиями и успехами — то есть, играют. И при этом он наделял себя характерным атрибутом, который по природе своей ограничивает игру и сводит ее только к тем аспектам, которые ассоциируются с этим атрибутом: дай ребенку кастрюлю, и он притворится, что варит суп. Дай ему пистолет, и он начнет стрелять. Дай деревянную куклу, и... нет, Джеймс Райт. Но если ты так думаешь, то прими во внимание, что  приглашение играть — не всегда подразумевает под собой крамольный интерес;  это еще и проявление доверия, где можно делиться своим внутренним миром, выражая игрой то, что не можешь выразить словами — либо оттого, что не доверяешь языку, либо оттого, что не владеешь им в достаточной мере, чтобы понятно выразить себя. Где всякое доверие дает рост любви.
— Что ж, покусывай, — выдохнула Эвелин и села на диван, с которого еще недавно вставала, втягивая себя в мелочную суету. К счастью (или к сожалению?), побывав в Италии, она не привезла с собой того темперамента, которым славятся красавицы Средиземноморья, и поэтому тон ее голоса не соответствовал тому тону наставницы, которая, выделяя ударением слоги и сопровождая их вспомогательными жестами, подчеркивала бы свое произношение:
— Да, одному из твоих малышей тридцать три года, и все ее хрящики уже давно обросли твердой костной тканью. Но она не виделась с тобой так долго, что расслабилась и слегка подзабыла, какого это, — Эвелин взяла кусок пиццы, втянула носом ее запах и положила на тарелку, чтобы затем откинуться на спинку дивана и приняться за угощение. Так было значительнее удобнее, нежели чем нависать над столом и стряхивать крошки. — Только сперва, Джеймс, — в этом обращении ее брат мог почувствовать, на сколько она приготовилась быть с ним стойкой и прямой (по крайней мере, до глубины декольте эта решимость дотягивала), видя противоречия той сложной натуры, которая способна на подвиг великодушия, но забывающей о великодушии ради язвительной ремарки, -  я бы хотела услышать, почему ты не поделился если не желанием покупки, то самим фактом, — поинтересовалась она, поднимая голубые глаза, и как бы внушая этим взглядом, что Джеймс не вправе уходить от ответа. Широкоплечий, с коротко стриженными волосами и мрачными чертами лица, он уже закончил соизмерять ее с матерью и тянулся к следующему куску пиццы. Возможно, он был прав, рассуждая: генетика не отдохнула на Эвелин. Однако, в отличие от матери, в самые важные минуты она не умела (не хотела) казаться чужой и холодной, тогда как у мисс Райт ничего не было, кроме головы: она чувствовала головой, ее сердце было в голове, голос — головной, и все пристрастия — тоже головные. Такая женщина, отвечая на поцелуй, не могла бы представлять собой сосуд замысловатого устройства до рубильника которого очень далеко, и, если она и позволяла своему мужу обнимать себя за талию и касаться ее губ, то в этот момент притворно выражала упоение, как бы лишь сулящее «услады любви». Вина менопаузы?
— То есть, почему  Итан в курсе, а я получаю желтую карточку? — для удобства Эвелин скатала начатый кусок пиццы в небольшой валик, похожий на итальянский буррито, и отправила себе в рот, — За что? — с одной стороны, ей было неловко обрушиваться с расспросами, с другой — иногда женщинам действительно надо разрешиться от этого бремени, и пока они не получат ответы, они будут испытывать чувство неудовлетворённости, словно не завершив дела.

+1

11

— О, — сложив губы в трубочку, выдал подполковник между пережевываниями, поднимая на лоб брови и деланно округляя и без того не маленькие (как и у всех детей старшей четы Райтов) глаза. — Надо же! А я что-то и не вспомнил, когда это мне снова исполнилось шесть вместо сорока, и я стал вновь обязан отчитываться за каждый шаг в новых кроссовочках перед «мамочкой»! А смсочку с именем, возрастом и адресом каждой дамочки, с какой собираюсь на свидание, не надо присылать? Может, еще необходимо звонить и извещать, покушал ли ваш мальчик в столовой части или отошел, проказник, до ресторану?  — покончив с куском, он параллельно словам дотошно вытирал пальцы бумажной салфеткой. — Не многовато ли хотите, милые мои?  -  злоба нарастала, равномерно с ней нарастал уровень ехидства и сарказма, что свойственно было Джеймсу, до открытой и понятной злости он доходил, порой, как ядерной вспышкой, молниеносно и с полоборота, а иногда, наоборот, как стартовавший марафонец, держал энергию внутри, выплескивая её ироничными партеечками в привычные слова. Порой понять, что это именно негатив было сложно, так как и в обыденном настроении Райт не отличался ни вежливостью, ни интеллигентной мягкостью речи, всегда не прочь позубоскалить и злорадненько поржать над давшим волей-неволей повод, даже если это были его собственные родственники. Но сейчас он реально чуть не взвился до откровенного рычания: некоторым вот надо знать все от А до Я, а подполковник терпеть не мог держать отчет перед штатскими. Ладно бы, командир, хоть и по званию ровня, по положению выше, значит, положено, но в своем собственном доме, в свой собственный выходной!
[indent] Закончив прихорашиваться, он снова откинулся удобненько на спинку, закинув ногу на ногу на уровне голеностопа, отведя сильно колено, сложив обе руки на животе и сцепив пальцы в замок, с аккуратной, как нарисованной, своей акульей улыбочкой.
— Итан знает только потому, что при оформлении домов и земли, так уж заведено у нас законом-порядком, немало нужно побегать, а я, уж такая беда, редко бывают в нашем славном городке по будним дням, чтобы осчастливить господ чиновников своей лично физиомордией. Благо, у меня есть исполнительный и энергичный братец, неплохо подкованный во всей этой бумажной волоките. И, если ты разуешь свои прекрасные глазки, Эвелин, то, очевидненько, наконец, заметишь, что этот дом несколько так, совсем чуток, не приготовлен еще для приема гостей, чтобы всем вам рассылать пригласительные открыточки. И это если просто не брать в расчет, что ваш скромный старший братик мог немного подзаебаться от работы, от карантина и элементарно хочет побыть в тишине, хотя бы в собственном доме. Без задающих глупые вопросы и лезущих со своим мнением во все щели. Доступнее стала информация, или еще раз надо разжевать? — голубые глаза в контрасте с улыбочкой-оскалом больше походили в этот момент на серые, как пасмурное летнее небушко, передернутое дождливыми, но не грозовыми тучками. И зрачок маленькой точкой чернея посередине, только добавлял контраста цвету. Эвелин унаследовала глаза матери, этакие чисто голубые кристально прозрачные топазики, которые меняли оттенок в рамках спектра голубизны, тогда как им с Итаном достались дедовы, серо-голубые, разбредающиеся в цвете по настроению и состоянию души от серебряной серости до штормового серого с оттенком синевы, в благодушном настроении похожие на голубизну, слегка разбавленную проплешинами светло-серого и темно-серого.   — Так что давай, тридцатитрехлетний малыш, жги без прелюдий. — Он заметно дернул подбородком, словно подбадривая к действию. — Чего надобно то? А то, чесслово, сейчас в ванну уйду отмокать, а после захочу спать, никак не слушать о делишках насущных, и, когда ты, наконец, решишь, что достаточно навертела хвостом, я и вовсе усну.  — Улыбочка нагулялась и свалила прочь с лица, возвращая подполковнику по военному статусу более подходящее суровое и неприступное выражение, ни дать ни взять, осажденная цитадель посреди поля. Все его семейство считало, что с Джеймсом (в отличие от Итана) легко ссориться, погорит, побушует и отойдет, не учитывая, сколько уже откапало с клепсидры. Рано или поздно, но любое расположение, как и терпение, кончается.

+2

12

«...и ведь минутами ранее я чувствовала себя поощренной, но сейчас он будто забирается на кафедру, и приходится задирать голову, чтобы говорить с ним», — не веселая улыбка, приподнимающая углы обрисованного рта, открыла ряд зубов цвета слоновой кости, гармонировавшие с ушами, острым, изящным носом, и со всем складом миловидного лица.
— Полно, Джеймс Райт, — ответила Эвелин, медленно отставляя тарелку, словно пытаясь разобраться в тех едких импульсах, которые овладевали ее братом. Кажется, он (этот зрелый, взрослый мужчина, чувствующий за собой ответственность и способный принять решение вместо того, чтобы перекладывать заботу на чужие плечи) не понимал, что его прямолинейность, похожая на само воплощение взрывной вулканической породы, и без того усиливала чересполосицу их взаимоотношений, внося в них ещё бОльшую пестроту. Своим саркастическими замечаниями он пользовался сейчас, как Диоген бочкой, и нужно было обладать самообладанием — именно самообладанием, — чтобы не покатить  эту бочку с какого-нибудь утеса, как это вышло с Итаном, когда тот лежал в палате и мечтал преставиться. К слову, эта задача ему почти улыбнулась.
— Моя осведомленность не равняется на материнскую, и если ты думаешь, что оная вошла, как говорится, в плоть и в кровь, и стремится очертить «поход в кроссовках» невидимым кругом, то ты не прав. Разве я обозначаю, что имею подспудное желание контролировать твою жизнь? Где же это было? В каком из моих вопросов? — испрашивающий взгляд натолкнулся на суровое и степенное выражение лица застегнутого на все пуговицы человека. Обычно голос у Эвелин был приятный, богатый интонациями, но сейчас она говорила на одной ноте, до странности неестественно. Казалось, ее голос доносится откуда-то издалека. И взгляд был обращен то в тарелку, то на стол, то на стену, где висела картина.
— А нравится тебе многообразие женщин — пожалуйста. В обаянии тебе не откажешь. Вон какие плечи широкие, каждая так и горит переложить на них хотя бы часть ответственности. Итан не даст соврать, — спикировала она, прежде чем ухватить салфетку. Ее ревность ко всем тем девушкам, за которыми ухлестывал Джеймс, была странной штукой, и вспыхивала она, как ей казалось, не из стремления обладать им. Напротив, это было желание, чтобы какая-то из них не дополучила того, что имела она. И если такое случалось (ее брат мог обмолвиться, когда трое Райтов встречались вместе), ей сразу же становилось легче... но не надолго; затем приходил стыд, утрата самоуважения, и, в конце концов, возникало даже презрение к самой себе, так как она сравнивала себя с эдакой жестокой и коварной мачехой, которой не по нраву красавица Белоснежка.
— Я приехала успокоить себя, что с тобой все в порядке, — проговорила она с таким видом, что человек, подобный ее брату, прекрасно мог понять — сестра не лукавит,  — и... ты прав, есть кое-что еще, — между бровями появилась еле заметная складка. Момент, чтобы говорить о второй причине своего визита сказывался не подходящим, но... отступать было некуда:
-  Мне нужна определенная сумма денег, и я думала попросить ее у отца, но наша мать узнала об этом и поставила свое условие: больше никаких займов, пока она не организует мое замужество, — был озвучен тот фактор, от которого миссис Райт совсем извелась. Ее разговоры с дочерью все чаще принимали неприятный оборот, и в последнюю их встречу она так и спросила, долго ли та намерена сидеть на их шее, если они, мол, начнут жить не по средствам, чтобы начать предоставлять ей больше возможностей. — Может ты как-то повлияешь на эту ситуацию?

+1

13

[indent] Джим всегда завидовал людям, которые принимают лесть, как что-то должное, и купаются в ней, веруют, сияя от самодовольства. Плевать, что к таким людям с корыстной целью подкатить проще простого, зато какое они удовольствие сами получают, ощущая себя величайшими благодетелями, королями и вообще красавцами редкой марки. Сам-то Райт был выдрессирован в иной манере, за гонором независимого бойца за справедливость крылась душа, никогда не достигающая вершины, даже если уже проскочила сам Эверест вверх. Гонка, у которой нет конца и никогда не будет, вечное стремление к совершенству, слепое и отчаянное. Джеймса Райта было не купить даже на самую сладкую и убедительную лесть, потому что, как бы он не хотел там порадоваться похвалам и полюбоваться сам на себя, красивого, внутри всегда оставалось произносимое холодным и неприступным тоном это: брехня. Брех-ня, Джимми, мы то знаем правду, мы знаем, что ты не лучший, ты все еще не лучший, высота не набрана, пик не достигнут.  И этот голос разбивал любые иллюзии, крушил все порывы поддаться лести, в каждой похвале, даже заслуженной (по мнению-то хвалившего) заставлял видеть двойное дно. Вот оттого-то и попахивали слова сестрицы ложью, вынуждая хмурые брови недовольно гнуться.
[indent] Что-то ей от него было надо, нутром чуял, хоть тресни. В тот момент в Италии, когда облик сестры утратил ангельское свечение , потухнувшее, чтобы явить облик женщины, с тем пришло и все, что полагалось ожидать от прародительницы Евы. А женщинам Джеймс не доверял, чем сильнее они старались казаться перед ним чистыми и непорочными, наивными и честными, так и тем больше не верил. В среднем-то, так природой во всех млекопитающих видах обыграны, что самочки меньше, изящнее, трусливее, но хитры, что твой Сатана. Хвостом крутят, носом вертят, нежными взглядами нутро мутят, а сами-то ждут, когда два (а то и больше) дурака друг друга издерут на части, чтобы ей, распрекрасной, доказать, кто тут самый первый самец на деревне, кто её сможет лучше прочих любить и холить.  И знаете, мать его, что? У животных в этом плане есть хоть какой-то гарант, что шрамы на шкуру приобретаются не просто так, потому что всех соперников можно просто убить. И будет она, избранница твоя, сидеть у входа в логово и смотреть на тебя влюбленными глазами, вон, какой у меня мужик, на весь лес наилучший, а я при нем, вот я, а не вы, сучки плешивые. Человек изощреннее в извращениях взаимоотношений. Можешь хоть весь лес завалить, хоть весь город перестрелять, а она нос хорошенький скривит: - не изволю я вас любить, вы мужлан и быдло, как питекантроп, все силой решаете. А я изволю любить вон того дурачка, потому что он романтик, соплежуй и натура утонченная, чу-у-уувственная! И что тут делать, кроме как сосну лбом валить?
- А на что конкретно я должен повлиять, Эвелин? – едва не посмеиваясь во весь рот, уточнил Райт, сверкая неуместным (а с его точки зрения, особенно, но организм решил по другому) смехом в голубых глазах, пощелкивая суставами пальцев под давлением большого пальца правой руки, покоящейся на подлокотнике.  – На то, чтоб мужа нашли получше? Так это вообще не проблема, повлияю, даже от себя штуки четыре кандидатов могу предложить, парниши как на подбор. И, в отличие от меня, не гулящие, примерные, поверь, матушка в восторг придет, ссудит тебе не пятьсот, но сразу тысячу долларов.  – Вообще-то (внезапно, да?) он понимал сейчас мать и её мотивы, потому что у семьи денег не было, карантин высасывал их со стремительной силой, а мама, занявшись в том году размашистым решением обновлением дома, требовавшего (по ее мнению) ремонта, их и так немало спустила с личного счета, чтобы теперь быть щедрой. Не ради своей идеи погулять на свадьбе она ставила такой ультиматум, а  чтобы спихнуть проблемы дочери на голову чужого мужика, наконец.  – А если серьезно и не ржать, - смеяться глаза перестали, тон стал деловым, - сколько и зачем тебе надо? Неужели решила поступить по-умному и обеспечить будущее, прикупив недвижимость, пока стоимость на рынке рухнула?

+2

14

- Твой порыв подбросить искр к Прометееву огню нашей матери меня восхищает, — глядя на выражение лица Джеймса, уверенное и оживлённое блеском глаз, и, следя за его речами, Эвелин старалась подслушать и понять в них то, о чём сама молчала и не могла спросить вслух, но он не давал ей никаких плацдармов, удачливо сжимал себя в тисках рассудочности и даже более — следовал заветам классиков, мысля, мол, женщинам верить нельзя, им постоянно что-то нужно с умыслом (языком) и без умысла (взглядом, улыбкой, румянцем и даже обмороками) -  называл вертихвосткой и за это же осуждал в уме... Поправлять его было бы бесполезно: в моменты плохого настроения подполковник Джеймс Райт прислушивался лишь к персональным импульсам и приходилось не мало ждать, когда его раздражение уложится в рамки собственного миропонимания, где бы он не представлял собой корабль, чей мотор потерян с правого борта, а сам он — оставшийся мотор с левого, и в этих условиях — держащий курс к тихой гавани.
— Ведь в кое-то веки вы объединились с ней в одном решении, — продолжала Эвелин, и четкий контур ее губ дрогнул, сдерживая улыбку. Предложение Джеймса хоть и было шуточным, но царапнуло где-то в груди, и, словно отгораживаясь от этого ощущения, она потянулась к кружке с чаем, который уже успел остыть до комнатной температуры.
— Давай оставим все как есть. Материнская любовь — это, несомненно, дар. Но дарует он, чтобы довести до той черты, после которой в нем нуждаться уже не будут, — здраво рассудила она и была права. Мать кормит своего ребенка, чтобы он со временем сам научился есть; она учит его, чтобы он выучился, чему нужно. И понимание: «Я больше ему не нужна» — есть ее награда, признание хорошо выполненного дела и ее цель.
Но существуют и такие, чей инстинкт по природе своей противится этой цели. Такие матери тоже желают добра, только — лично своего, от них исходящего. И миссис Райт, женщина, любящая управлять событиями и всегда заставляющая чувствовать себя не в своей тарелке (тут уже не из естественной склонности, а лишь из предусмотрительного желания разрушать и опрокидывать всё то, что так или иначе может смутить эгоизм), не упускала своего шанса повлиять на жизнь дочери, ставя вопрос о замужестве ребром, да так, что было бы лучше скончаться в каком-нибудь тихом, темном уголке, бесславно и без присутствия лишних свидетелей. Она уже не просто намекала Эвелин, а прямо указывала: «Тебе нужно замуж. Чтобы было все как у людей, чтобы перед соседями было не стыдно», — и ее слова о ремонте и о затрачиваемых ресурсах были лишь ширмой для отвода глаз, которая сопровождалась моралью: «Под лежачий камень вода не течет. Необходимо сделать определенные телодвижения и наладить личную жизнь, даже если остается непреодолимое и стойкое желание выспаться и переделать мелкие домашние дела, накопившиеся за неделю». И на этот монолог Эвелин постоянно приходилось занимать оборонительную позицию и отговариваться, что современные мужчины в Банфе — история, в которой, проведя небольшой анализ, довольно странная популяция. Ни один из них не способен не то что на подвиг — на мало-мальский поступок. И, если подойти к вопросу с определенным пониманием, если допустить, что  по сути своей они не так уж и плохи, желания влюбиться в них все равно не возникает, они не волнуют, не будоражат кровь и уж слишком предсказуемы. Взглядом сожрать готовы, а подойти, познакомиться и предложить что-нибудь приличное у них не хватает мужества. Тоска полная и беспросветная.
— Сумма в тысячу долларов покроет лишь аренду помещения, — задумчиво произнесла Эвелин, точно прикидывая что-то. Из-за пандемии ее галерея не только оказалась коммерчески мертвой,  но и, напротив, стала поглощать немалые ресурсы на свое содержание. Подавляющее число товара уже не пересекало границ Альберты, за исключением парочки истинно ценных экземпляров, однако даже в этом случае Эвелин сама нашла нужного ей клиента и предложила ему сделку.  — Я бы рискнула попросить у тебя чуть больше. Возможно, под процент, который ты сам посчитаешь удобным, — она пожевала губами, тогда как в глазах забрезжил вопрос: «Согласен?», — и я не собираюсь покупать недвижимость. Эти деньги нужны мне, чтобы поправить дела в галерее.

+4

15

- Я что, по твоему, на миллиардерше женат? – округлил по два пятака монетками голубые глаза подполковник, когда сестра назвала сумму своих замашек. – Эх, вот упущение, а… - артистически печально вздохнул, - знал бы, что с этой пандемией не только покушения на здоровье надо с каждого угла бояться, но и на кошелек,  по осени бы обдал матушку счастьем за троих, ей-богу, обручился с какой состоятельной мазелью. – Сокрушенно качая головой, Джеймс подпер щеку ладошкой, обеспечив себе вид трагический и душещипательный (посмотреть на него, так ясно: последний центик на пиццу ушел). – А учитывая, что денег просишь у меня, чувство, что я где-то пропустил знаменательное событие, в котором женился на тебе. Посмотри вокруг, Ивс, и включи мозги: тебе так ненароком не пришло в голову, шо я гол как сокол, потому как все бабки вложил в дом и машину? Нет, ты ж (поди) решила, коли брат купил дорогую недвижимость, то насыпал полный подвал золота и как Скрудж МакДак туда ныряет вечерами вместо бассейна. Чего б ему тыщенкой-другой не помочь веселой сестренке избежать матримониальных размахов широкой души нашей маман. Две тысяч дам и больше ни цента.  – С долгой (твердой в убедительности) тирады (смахивающей на выговор) Райт так лихо съехал на согласие, как виниловая пластинка, подскочив, перебросила иголку с одной арии на другую.  – Что до процентов… - перестав изображать оскорбленного обвинениями в зажиточности страдальца, обвел долгим (почти как оценивающим, если бы не усмешка в углах губ) взглядом Эвелин, - нечего с тебя взять. Не будь ты мне сестра, на отдачу натурой еще смысл засмотреться, - Райт, дурачась, подмигнул, - а так… - сложив губы трубочкой, выдохнул через них воздух, сопровождаемый (отдаленно похожим на лошадиное) фырканьем, - отдашь как сможешь, сколько взяла. Чеком? Кэшем? Расписку пиши. Чаю налить погорячее? – выдав без промежутков все вопросы на одной волне, Джеймс не переживал, насколько понятен или удобен (по части манеры ведения переговоров), и, потянувшись, встал.
[indent] Ушел, пропав в лабиринте коридоров.
[indent] Вернулся, походя (с небрежностью, недостойной человека, тяжким трудом зарабатывающего кровные) бросил на сиденье поближе к сестре стопочку денежных единиц разного номинала (стопочка с призывным шуршанием рассыпалась ворохом пластиковых купюр).
- С оформления осталось, - чувствуя необходимым пояснить (не то подумают, что метафора про Скруджа метафорой не была), заявил подполковник и, упираясь руками в бока, навис с расстояния в метр (около того) над сестрой, ища на её миловидном личике выражение запредельного счастья (как же, и галерею спасет, и замуж не надо).  Райт от души питал тягу делать широкие жесты, одаривая близких подарками или финансовой помощью (иной другой тоже), но испытывал потребность в демонстрации всяческих бурных восторгов по такому поводу. Видя, как человек радуется, а глаза его сияют неподдельным счастьем, Джим кайфовал и напрочь забывал о корысти (которой изначально и не держал в кармане), помня не хуже счетовода, кому что купил или какую сумму одолжил, но не собирался требовать назад. Он огорчался, если в ответ не проявляли щедрости, но куда гарантированнее затаивал, когда видел реакцию, принимающую его дар как должное. Упаси Боже кого в окружении подполковника принять его щедрость и доброту с лицом постным и унылым, к таким (зажравшимся, как величал их с того дня Райт) становился стереотипным скупердяем, до последней монетки высчитывая их долг и без зазрения совести о нем ехидно напоминая по мере задержки.

+3

16

У поэтов неверное представление о женщине. Они называют ее загадкой, сфинксом. В действительности же мужчина - загадка во сто раз более сложная, он сто раз более сфинкс, чем женщина. Почему Эвелин подумала об этом? Для чего, спрашивается? Сколько бы она не разбиралась в душе Джеймса и его чувствах, она ничего не могла утверждать наверное. Всё-то с ним «предположим». Всё-то «представь, что это так». И вот если представила, то... Дальше она словно осваивалась с каким-то новым положением, подобно тому, как люди осваиваются на новом месте и пробуют к нему привыкнуть. «Шутим, - прокомментировала она, хмуря брови, закидывая голову и  смахивая рукой набежавшие на лицо волосы, -  кровушку мою полируем». Чтобы не съехать с разговора, ее брата надо было хорошо знать. При всех тех положительных эпитетах, которым способствовали его врожденный педантизм и моральная ответственность, он имел маленькую слабость, - впрочем, вполне себе понятную: он любил показать свой здравый смысл и потому ко многому подходил с недоверием. По этой же причине он мог ответить отказом, однако стоило ему дать время подумать (а главное - не раздражать, иначе еще больше артачился), то шел на уступки, в результате которых хотелось обнять, положить голову ему на грудь и обрадоваться мысли, что секрет непреклонности вовсе не в холодном и неумолимом, как буква устава, сердце, а в чем-то другом.
Но Эвелин приехала к Джеймсу не только из-за галереи - оспаривать это было бессмысленно... Впрочем, как и то, что поездка в Италию вовлекла их в отдельный мир, в котором находились только он и она.
Там, за горизонтом, там, за облаками, отогреваясь и блаженствуя в соблазнительном тепле рук, Эвелин обрела тайну, означавшую, что когда она начнет разговаривать о вещах посторонних, когда она будет стараться сохранять видимость прежних отношений с тем, с кем почувствовала себя счастливой, в глубине ее души  будет говорить что-то иное. Настолько иное, что ей уже не удастся сохранять ни мудрое спокойствие, ни наивную безмятежность. Вернее, если разум еще как-то поможет сохранять сдержанность, то внутри все будет обстоять иначе, пока не бросится в глаза странным куском правды.
И сейчас... сколько же прошло времени, пока ее брат ходил за деньгами? Пять минут, десять, пятнадцать... Без понятия. Быть может, столько, сколько раз можно обняться. Или поцеловаться. Или просто прижать к сердцу и послушать дыхание. Толчки в груди. Вздохнуть запах волос. Или поставить чайник и небрежно, не отворачиваясь от плиты, спросить: «Ну, а как вообще? Скучала?» - и обернуться не сразу. Не сразу, потому что Эвелин из таких, кто сразу не ответит и, тем самым, теряет свое время, теряет. Палит. Жжет. Не ценит, короче. А оно - такое драгоценное, такое не великое - время. Такое неприлично короткое, торопливое. Словно кто-то специально подкручивает стрелки часов.
Чушь, разумеется. Никто не подкручивает. Просто пролетает оно так стремительно, так невозможно и беспощадно быстро, что... никогда его не хватает.
Сложенные купюры аккуратно легли на стол.
- Знаешь, дорогой, - обратилась Эвелин, вторя настроению непринужденной беседы, в которой все досконально известно и признанно через тончайшую грань и чутко расставленные акценты, - мы не будем терять времени даром и сразу же составим наш брачный контракт, именуемый распиской, - беглый взгляд по паутине морщин у глаз, по ресницам, по крохотным шрамам у губ. Джеймс находился слишком близко, буквально в метре от нее, - но чтобы его составить, нам понадобятся ручка и бумага. Поищешь? - поднявшись с дивана, она улыбнулась и провела рукой по щеке Джеймса. Стоит перед ней, красавец, абсолютная единица их семьи и личность, никогда не пытающаяся настоять на своем, но делающая все сама, обходящаяся без советов, не собирающаяся считаться с чьим-либо мнением, игнорирующая чужие взгляды и мировоззрения. У Джеймса был ни от чего и ни от кого не зависящий, безусловный взгляд на все происходящее и полная, ненавязчивая уверенность в своей правоте. Таких внутренне свободных людей Эвелин редко встречала. - Я пока вскипячу чайник. Страсть как понравилось у тебя хозяйничать. Как бы не втянуться? - прокомментировала она без всякого замешательства и обняла брата, на секунду уколовшись любопытством — а остальной-то дом — он какой? И что успел сделать сам Джим, пока Итан помогал ему с оформлением? - Я рада за тебя, - ее слова потонули у него в груди.

Отредактировано Evelyn Wright (23 Окт 2021 05:55:39)

+2


Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » Мы обязаны друг другу... обязаны?