Прошедшие два года для Андромеды были очень насыщенными на события. И не сказать что самыми приятными событиями. И мало того что женщина волновалась за свою семью особенно за Элвина, которого посадили в тюрьму на год, так она еще и переживал свой личностный кризис. Чувства к Эвелин не желали уходить, а сама Меда не понимала как ей быть, просто потому что она всегда считала себя... Читать далее.

The Capital of Great Britain

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » The twin sleeps tonight


The twin sleeps tonight

Сообщений 1 страница 8 из 8

1


The twin sleeps tonight
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
https://d.radikal.ru/d08/2006/4a/f862c8be9e98.png https://d.radikal.ru/d27/2006/74/a516f5d5280d.png https://d.radikal.ru/d29/2006/41/c11cb9ffe175.png

James Wright, Evelyn Wright
июнь 2020 г.  // рейс Air Canada AC848 (Торонто — Лондон) выполняется из аэропорта Lester B. Pearson International Airport (YYZ) в Лондонский аэропорт Хитроу (LHR). Расстояние полета составляет 5707 км / 3079 миль, среднее время полета составляет 6 ч. 55 мин.

Когда получается оказаться нигде, в отвлеченном пространстве и в штатском времени, где кончаются разом все обязательства, телефонные звонки, почта, просьбы, предложения и жалобы не доходят, люди могут выпасть из привычной системы координат и попробовать объясниться, до конца.

Отредактировано Evelyn Wright (18 Июн 2020 21:08:52)

+3

2

[indent] В фейсбуке любят постить всякие пафосные мемасики на тему «опасных терпеливых людей, которые сжигают не корабли, а бухты», подписывая это к всяким козерогам, тельцам и скорпионам, но все это полнейшая, бездарная фигня. Если кто и подпалил бухту, не разбирая, вместе со всем флотом в ней, от военных линкоров до утлых рыбацких судёнышек, так это Джеймс Райт, который ни к этим восхваляемым ни водным, ни земным знакам никогда не относился (кроме того, что в гороскопы верил слабо).  Временами казалось, что он терпел всю свою жизнь, долгих сорок лет, прежде чем предел был достигнут, и бомбануло так бомбануло, с холодным разумом, с садистским остервенением и эсосовской жестокостью в один день оборвав все, что паутиной оплетало все эти годы. Естественно, подполковник, который ныне возглавлял их полк, обалдел от такого поворота событий, отказавшись подписать сразу отставку, посчитав, видать, что его заместитель на выходных так хорошо бухнул, что до сих пор не отошел, или же, что к приближению сорока одного года ум за разум поехал, поэтому просто вне очереди, в, так сказать, личном привилегированном порядке выписал великовозрастному психу отпуск, потребовав все тщательно обдумать, прежде чем так палить всей артиллерией.  Псих, конечно, нахмурил брови и недовольно обворчал армейскую «бюрократию», но вынужден был принять такой ход, по причине того, что опаздывал на рейс, для себя твердо уверенный, что решение никоим образом не изменится.
[indent] Передав дом до отъезда в часть в руки второго из своих верных друзей, пока не решив твердо, продавать его или сдать в аренду, в виду шаткой экономической ситуации во всем мире благодаря панике, наведенной ВОЗ, машину оставить он не смог, с упорством младенца, не желающего расставаться с соской. Поэтому после части, напрямую в аэропорт, он так и махнул на Рубиконе, которому предстояло в Лондоне воссоединиться с хозяином, хотя с небольшой задержкой, потому что при всей любви меж человеком и машиной, последнюю в салон пассажирского  самолета не пустят.
[indent] Хаос, вот что творилось в начале лета в семье Райтов. Смерть отца подкосила те прочные устои, на которых все опиралось, и, как только его не стало, мир пошел наперекосяк, смешав и взбаламутив всё и всех. Потенциально, Джеймс Райт имел перспективы лететь в одном самолете с Кэрри, которая, насколько ему было известно, столь же порывисто решила махнуть в Европу, наплевав в очередной раз на все негласные человеческие правила. Он-то знал, что вылет  у нее сегодня, не знал только, каким рейсом, и даже не был уверен, что по-настоящему хотел это знать.  Для всех будет чертовски лучше, если эту красавицу унесет на другой край земли, без слуху и духу, только все это не больше, чем розовые фантазии, потому что подполковник и минуты не сомневался, братец как ошпаренный тотчас же поскачет следом. Вряд ли, занимаясь работой, он вдруг снова встретится со своим здравомыслием и решит, что так даже лучше, разойтись как в море корабли. Хотя все еще оставался шанс, что Итан, с его болезненным чувством ответственности, не сможет даже ради такого порыва чувств перешагнуть через свои обязательства и оставить в одиночестве в Банфе мать, заставить Милли расстаться с одноклассниками и друзьями, а уж тем более оставить Миллисент там с матерью. Но конкретно в эту минуту думать о том, что сподобится натворить брат, Джеймсу было лень. В конце концов, взрослый мальчик и сам о себе позаботится, сколько можно вечно за ним бегать. Как и за Эвелин. Сестре, с её перепутавшимися чувствами и мыслями, то ли от одиночества, то ли от скуки, куда лучше оказаться за сотни и сотни миль от человека, который своим присутствием вводит её в неблагополучное искушение.
[indent] Окончив с оформлением, сдав на погрузку машину, утерев скупую мужскую слезу переживания за сохранность четырехколесного друга, Райт, листая журнальчики, дождался объявления о начале посадки на свой рейс. Стандартная процедура, не в первый раз знакомая, имела совсем иное значение в этот раз, и все еще таков был запал, что ничто не дрогнуло внутри. Пройдя мимо длинных рядов сидений, подполковник занял свое место согласно билетной нумерации, благоразумно взяв оное у иллюминатора, и, надвинув очки-авиаторы на глаза плотнее, опустил веки, закрыв глаза, и скрестил руки на груди, чтобы даже самому глупому попутчику было понятно, что общаться сосед не намерен.

+4

3

Только те, кто предпринимают абсурдные попытки, смогут достичь невозможного.(с) Альберт Эйнштейн

Аэропорты, как сказал один градостроитель, бывают либо слишком большие, либо слишком маленькие. Однако этот аэропорт показался для Эвелин слишком уж большим и походил на квартал густонаселенного города, спрятавшегося, правда, под пластиковым сводом. Тут не было никаких тайн, всё было выставлено напоказ, всё было обнажено, всё, решительно всё, рейки, подвески, крепления, провода – всё говорило о человеческих усилиях, о собственной рукотворности; а также полнилось гулом как живых голосов, так и механических, чему, впрочем, не следовало удивляться. Торонто – крупнейший город Канады – притягивал к себе не только туристов и чиновников. Через этот аэропорт проходило множество стыковочных рейсов, и поэтому тут всегда присутствовали вяло-вальяжно шатающиеся, не знавшие, куда себя приткнуть в ожидании следующего рейса, наравне с суетливо-опаздывающими, которые сердито продирались сквозь праздную толпу к стойкам регистрации. Среди последних, затянутая в темно-зеленый костюм, была и Эвелин, торопливо шагающая по длинному холлу. Одной рукой она катила за собой чемодан с нехитрым скарбом, другой - вынимала билет и паспорт, пока идущие на встречу мужчины оборачивались, глядя ей вслед. Что ж, деловая одежда и уверенная походка, а так же сочетание энергии и элегантности действовали на растерянных путников магически, но ей было не до чужих взглядов. Дело в том, что до конца регистрации оставалось всего пять минут, прежде чем громкоговоритель объявил бы ее имя и фамилию. «Вы, как говорится, запрыгнули в уходящий поезд! Мы как раз собирались закрывать регистрацию!» - услышала она недовольный молодой голос, принадлежащий одной из сотрудниц авиалиний. Эвелин извинилась перед девушкой, выражая во взгляде  растерянность и одновременно сосредоточенность (будто что-то для нее уже закончилось, а новое еще не началось и неизвестно, начнется ли), ослабила тугой узел шейного платка, потому что от быстрой ходьбы ей уже не хватало воздуха, и, получив посадочный талон, тут же выстелила свой багаж на движущуюся дорожку, чтобы его проверили на наличие каких-либо опасных предметов. Ничего опасного в нем не оказалось, да и не должно было оказаться. Его положили в багажное отделение, а его хозяйке выдали специальную бирку. На этом регистрация закончилась, и Эвелин могла  отправиться на посадку, испытывая при этом то странное ощущение, когда, приближаясь к залу ожидания, ты уже не тут, но еще не там. Как будто ты между двумя мирами, в каком-то пространстве. И где самолет – это капсула, с помощью которой ты скоро перенесешься в другой, неизведанный (более счастливый?) мир.
Для Эвелин это было бы нормальное ощущение, окажись она обычной отдыхающей. Естественное. Ибо современный человек, стремящийся к обретению счастья, наиболее наглядно реализацию своего стремления демонстрирует как раз через совершаемые им путешествия — во всем их многообразии, во всей парадоксальности и эмоциональной насыщенности. Именно они выражают — пусть и не слишком очевидно — понимание того, какой именно, по его представлению, должна быть жизнь, та самая жизнь, которая не укладывается в рамки повседневной работы или борьбы за свое выживание.
И все же Эвелин не попадала в этот беспечный разряд отдыхающих...
Взойдя на борт самолета, ей снова стало душно, но уже потому, что с каждой секундой, приближающей к взлету, тревога внутри нее добивалась к себе внимания и возрастала. Вызвана она была далеко не страхом перед предстоящим полетом. Эвелин не боялась летать, однако вот сейчас ее сердце готово было выпрыгнуть из груди.
Среди пассажиров рейса АС848 Джеймс Райт казался непримечательным человеком (но однообразие медицинских масок делало "безликим" любого, кто находился сейчас в салоне) – среднестатистический мужчина приятной наружности, чья сила характера могла отражаться в глазах, спрятанными за стеклами очков... Но только не для Эвелин.
- Я никак не могу взять в толк, - миниатюрная, стройная, с крашеными волосами и неизменными серьгами-жемчужинами в аккуратных ушах, она заняла место, согласно билету, а потом сделала какой-то непонятный жест рукой, как бы отодвигая невидимый занавес между ней и братом. К сожалению, Эвелин унаследовала от матери лишь ее конституцию и холодную красоту, но никак не выдержанный характер. За стеной невозмутимости она все принимала близко к сердцу: и хорошее, и плохое; и подолгу не могла забыть разочарований. Но в данный момент она даже радовалась своей чувствительности.
- Я никак не могу взять в толк, - повторилась фраза, - как это ты сам, один, решил, что можешь не попрощаться со мной. Это же все равно что годами поливать растение, а потом оставить его погибать от палящего зноя, - проговорила она, разыскав в горле голос и подобрав для него самый непринужденный свой тон. Увы, но с Джеймсом Эвелин всегда общалась туманно, как пациент, который не может точно описать симптомы. Ему так и не удалось выведать у нее, что она чувствовала, чего хотела от него, но он отчетливо видел, как, собираясь сказать ему что-то, она вдруг передумывала и произносила иное или говорила: «Ну все, мне пора, не то опоздаю». Джеймс мог  быть уверен в этом, ему могло даже показаться, что он наблюдал, как слова меняются у Эвелин прямо на языке. Однако, в силу характера, он не забивал себе голову и не выяснял, от каких именно слов ей приходилось отказываться, тогда как самой Эвелин хотелось разрезать себя на кусочки и изучить с точностью и безжалостностью, чтобы найти ответ на вопрос: на сколько серьезно эти слова (и чувства) значили для нее?

Отредактировано Evelyn Wright (5 Июл 2020 18:02:34)

+3

4

[indent] Умные люди не даром говорят, что кровь не имеет значения, когда в дело вступает воспитание. Вот взять, к примеру, его ситуацию: в сорок лет узнать, что ты тем, кого считал родителями, не родной сын, а племянник, твои настоящие родители давно мертвы, а те, кого ты любил как своих брата и сестру, тебе кузен и кузина, удовольствие охренеть не из приятных. Казалось бы, все, всякая ответственность с плеч падает, а фиг вам там, потому что есть воспитание, есть чертовы сорок лет, которые давно выложили в голове железобетонный фундамент, такой даже взрывом не разрушишь.  Он был един с матушкой во мнении, что эту тайну, ставшую невольно явью для него, потому что (фиг ли, мать же не железная леди) так сложилась ситуация, остальным знать не нужно, достаточно взбитой шейкером одной жизни, нафиг надо трясти все.  У Джеймса Райта был взбалмошный временами характер, вся родня это знала, так что никто не удивится, с чего это после смерти отца так шлепнуло мухобойкой по жопе подполковника, что он взвился и понесся с одного континента на другой.
[indent] Очки этак медленно сползли с переносицы на кончик, когда Райт, неторопливо повернув голову, исподлобья смерил обратившуюся к нему блондинку, даже не подумав встать и поприветствовать, как полагается галантному (нашли такого, конечно!) мужчине. В глубине серо-голубых глаз нехорошо так сверкнуло, недобро, но гроза, отметившись для внимательных, пока висела на горизонте, не разразившись на бренные головы.
[indent] Будь Иви обычной, сторонней бабой, Райт бы объяснил ей в нелицеприятных выражениях, что теперь ему ясно, чего у неё личная жизнь не клеится, потому что мужчины не терпят настолько навязчивых дамочек. Даже тот факт, что с дамой переспали по обоюдному согласию, не оправдывает желания юркой змеей влезть мужчине на шею, свернуться там и шипеть на окружающих, будто это уже законно оформленная собственность, а уж ежели просто поцеловали…. Мало ли, стряслась оказия, делов то!
[indent] Нет, Эвелин была, конечно, хороша собой, умна и воспитана достаточно, чтобы представлять собой интерес даже для требовательных мужчин.  Чего греха таить, он сам бы (возможно, даже с охотой) пал бы жертвой её милого очарования, если бы не путы, даже не так, кандалы, которые в этом случае опутывали по рукам и ногам.  Плоть людская слаба и податлива, инстинктам глубоко все равно на все связи, правила и приличия, но что еще отличает человека от животного, как не умение контролировать все это тем серым веществом, что царит из черепушки? О любви, конечно, можно громко кричать, а оправдывать ею так вообще все подряд удобно, только в любви ли дело тут? Он всегда заботился о сестре (и о Итане тоже), как любой брат, любил, уважал и жалел, и сильно сомневался, что это чувства переменились, а не наоборот, сыграли в этой комбинации злую шутку.  В конечном-то счете, тогда в Италии ему больше хотелось поддержать и приободрить женщину, чем затащить в постель под давлением непреодолимой вспышки страсти. Так что он вообще перестал за эти полгода понимать, что там себе надумала Эвелин на этот счет.
- Чушь, - спокойно возразил он, движением пальца возвращая очки обратно на переносицу, - не увянет, желающих поливать воз и еще тележечка, - и отвернулся к иллюминатору. Посадка уже была закончена, притом достаточно давно, чтобы в этот момент можно было под миролюбивые распоряжению стюардессы начинать подготавливать свои пассажирские тушки к взлету с посадочной полосы. Он бы с большим удовольствием взял бы вздорную деваху поперек её тощей тушки, как берут надоевшего со своими капризами ребенка, и вынес бы обратно, пинком отправив в такси и до дома, но, к сожалению, деваха эта давно перевалила за границу совершеннолетия, а потому имела права поступать, как ей в голову стукнет.  Какой дьявол её вообще сюда принес, ему даже спрашивать не хотелось, пора принять за факт, что это не его ответственность и не его забота.

Отредактировано James Wright (8 Июл 2020 12:14:05)

+3

5

...и любит – от того,
Что не любить оно не может.(с) А. Пушкин

От ее слов, несмотря на, казалось бы, шутливый тон, в воздухе повисла какая-то тревога. Как будто колючий холодный ветер забрался под пиджак и прошелся по спине и плечам неприятным ознобом. Эта тревога исходила от глаз Джеймса. Они были холодными и совсем не веселыми. В них была суровость и даже какая-то угроза. Не глаза, а сталактиты.
Эвелин выдержала их взгляд, отметив про себя, что с момента похорон  никаких ужасных перемен с Джеймсом не произошло — ни мешков под глазами, ни брылей, ни алкогольного румянца, ни пораженчески обвисших углов рта. Он был по прежнему строен и прям, с четкой линией плеч, свежепахнущ и, казалось, незапятнан всем тем, что совсем недавно произошло в его жизни, когда лента прошлого разматывается в памяти и делает  человека этаким «черным ящиком».
- Это не чушь, - замерло на губах Эвелин, пока руки, лежавшие на хлопковой ткани брюк, будто предостерегали одна другую. Как это всегда случалось, только в привычных условиях она могла быть умной и вести себя по-взрослому, но стоило в ее жизни появиться чему-то инородному, как она теряла свою уверенность и, делая шаг, никогда не знала, куда же ей следует делать шаг следующий. Однако... храбрым назовут человека, который, предполагая последствия, все равно поступит так, как задумал; человека же, который надеется на отсутствие последствий, скорее назовут безумцем. И Эвелин не могла отнести себя ко второму типу людей. Она твердила про себя, что не побоится реакций Джеймса; что его слова, его глаза, если не нанесут вреда, то окажутся тем средством, которое заставит заледенеть, заставит укротить бьющееся сердце или, хотя бы, замедлит его ритм. И, думая о таком, она дурачилась (нервы? Нервы, конечно) и вела счет, как бывает, когда гадаешь на ромашке, избегая затасканного выражения «любит, не любит»,  а прибегая к более ловкому, более современному «повезет... не повезет... повезет... не повезет...». Повезет?
- Это твой ранг по отношению ко мне, - с мужчинами Эвелин научилась оставлять о себе двойственное, даже парадоксальное впечатление: магнетически привлекательная молодая и в то же время высокомерная. Но это было всего лишь первое впечатление. Так она не допускала в свой мир чужаков. Те же, кто прошел испытание временем и ее интуицией при последующем знакомстве, всегда были покорены ее искренностью и доброжелательностью. И Джеймсу было бы опрометчиво думать, будто желающих виться подле нее действительно оставалось так много. Тем более, что  оставшихся он сам (как и Итан) устранял до того момента, как они успевали пустить корни в ее голове или стать деталью головоломки,  уложенной на не предназначенное ей место.
- Но если ты думаешь, что несколько капель — всего несколько - возникшие из прошлого, могут изменить этот ранг, то ты ошибаешься, - Эвелин отвернула голову, чтобы перестать вглядываться в лицо брата, и в электрическом свете ее волосы заиграли золотистыми отблесками. Она не хотела говорить, что подслушала его разговор с матерью, или же обсуждать его. Она не хотела мучить вопросами. Но Джеймс вытолкнул себя как человека характера, и потому можно было опасаться, как бы в результате такого выкованного армейской службой качества, бьющего на эффект (о, этот знаменитый дух «блицкрига» и Дюнкерка, то есть неукротимость, граничащая с упрямством), он не надумал себе такого, что будет сложно поправить для них как для семьи, чье прошлое – история,  из которой человек  убирает те вещи, которые не кажутся важными.
Спиной Эвелин облокотилась на спинку кресла и, устроившись поудобнее, прикрыла глаза. Но ни о какой расслабленности не могло быть и речи - пальцы нервно и от того неритмично застучали по колену.
- Не считай меня эгоисткой, выражающей притязания, но было бы страшно перечеркнуть все то, чем мы жили. Ты. Я. Итан, - ее голос прозвучал чисто и ясно, но слегка дрожал, - не сходи с этого пути, - договорила она.
А самолет уже поднимался в небо и набирал высоту.

Отредактировано Evelyn Wright (15 Сен 2020 11:05:43)

+3

6

[indent] Были в жизни вещи простые, даже примитивные, и каждый раз, как очередной человек упрямо отказывался их понимать, из пустого заливал в порожнее да передергивал с шишки на мышку, внутри Джеймса Райта начинал закипать неудержимый гнев. С каждой секундой ему становилось все желаннее взять дурака за тупую головешку и вжать разок – другой ею в стену, приговаривая: умней, рыбка, большая и маленькая, умней, сука. Эвелин не дошла до этой границы, но опасно к ней приблизилась, почти на самый краешек встала. Рыже-каштановые брови, обгоревшие уже под весенним канадским солнцем, недовольно висели тучами над переносицей, поэтому вид у подполковника сделался сердитый, а углы губ постоянно кривились вниз, как лимон в рот засунул, но, несмотря на пальцы, уже не играющие по подлокотнику неслышную мелодию, а крепко его сжимающие, до хруста обшивки, мужчина пока помалкивал. Дал сказать и первое, и второе, и десерт пропищать с деловым видом.
- Я вот все задаюсь вопросом: когда у блондинок начинается необратимая мутация? – тон был этакий скучающе-рассуждающий. – Что провоцирует запуск этой деградации мозга и логики? Смотрю на тебя, как пример, умная, вроде ж, баба была, а слушаю, как будто отупела. – взгляд застыл на спинке сидения перед собой, но могло показаться, что Райта привлекло кино на экране планшета у сидевшей впереди девахи. Или же ее стройные голые ноги, на которых этот планшет красиво возлежал. В любом случае, смотрел он куда то туда, явно не отрываясь. – Я служил в многих точках мира и подолгу, Иви, и что-то ты не вопила о нарушении каких-то там обязательств перед вами с Итаном, а только мужик сорока лет от роду собрался посетить другой город мира, заистерила. Напомни мне, в каком документе я отказывался от каких-то с вами отношений? Как найдешь аргументы, а не эти бабские обвинения без почвы, заходи, а если нету, сделай милость, прикрой рот и избавь мои уши от чуши, я её уже наслушался. – Демонстративно откинувшись так, словно собрался вздремнуть, Джеймс отвернулся к иллюминатору. Сизое небо за полосой облаков заливалось золотом солнечного света по голубому горизонту, а настроение стало ни к черту, ни к самому дьяволу.
[indent] В каком-то кусочке сознания, успокоившись от ссоры, он понимал, почему мать так себя вела. Так или иначе, она их всех вырастила и воспитала, и в этом нашла свое призвание, пусть на деле и ошиблась. После смерти мужа, мир ее лишился половины остова, ведь все эти годы все, что она делалась, было РАДИ. Ради мужа и ради детей, и вот он просто взял и умер, оставив после себя растерянность и негодование. Но Джонатану Райту уже не выскажешь, не предъявишь, он соскочил от любых жениных криков в мир вечной звукоизоляции, а вот вечно лезущему на рожон вздорному старшему, который больше всех, сам того не подозревая, напоминал ей того Джонни Райта, в которого когда-то влюбилась, да так, что пересмотрела все карьерные устремления и уехала в мелкий Банф рожать детей и вести хозяйство;- этому старшему можно. Даже нужно, с точки зрения растерянной и страдающей женской души, в мгновение теряющей способность различить, видит ли перед собой почившего виновника её боли или просто похожего на того, молодого, но сына, который не при чем. Другое дело, что сын ни сном, ни духом, и его страдания ему и так разлились через край, чтоб еще чужих начерпать. Джонни Райт был тем еще лицемером, как и тысячи других родителей. Он о чем то мечтал и что то видел идеальным, чего не сделал и не достиг, и своих детей брался ковать с учетом этих своих огрехов, ломая сопротивление с той же непреклонностью, как в строю солдат – новобранцев. Любил ли он их? Может, если считать, что чем сильнее любил, тем жестче загонял в эти рамки идеальности, созданные своими убеждениями, чтобы им же лучше было, правильнее. Чтобы счастливее, разочарований меньше. И не мог, как и тысячи других, увидеть, что дети становились вымуштрованы, но не счастливы, потому что счастье – оно у каждого свое. Вот и у матушки оно было свое, но и свои убеждения о идеальности, и тоже сыпала своего в те часы, когда единовластно могла влиять на детей.
[indent] Они все жили так, как им привили, просто идеалы на то и идеалы, что их не существует, не уживаются все идеалы на практике вместе, не могут. Вот Итан прекрасный специалист (почти идеал), старательный отец (тож почти идеал), а вот как мужчина во всех остальных идеалах уже не получается. Не клеится один идеал на другой. Он сам первосортный офицер, как батя мечтал, всем на зависть, храбр да удал, слово честь, чувство долга, верность слову, все дела (идеал!), а как семьянин не удался ни разу. Да и Эвелин не лучше, красива, временами даже умна, ответственна как работник, но ни внуков вам, мама, ни зятьев, не умеет Эвелин в туда. Вот и злится мама, что эти красивые фасады внутри убоги, а ведь столько сил вложено, столько трудов, тут еще один собрался сбежать, недоделанный пирожок. Ха! – Джим не сомневался, что теперь все силы любви и убеждений, что кружили вокруг отца, будут переброшены на них, на детей, но просто любить мама уже не умеет, как не умел и отец, надо ж долепливать, доковывать, выравнивать и нутро фасаду вровень выводить.
[indent] Вздохнув, Райт подпер рукой подбородок, перебирая мизинцем по губе.
- На кой хрен ты здесь, если серьезно, как деловые люди. Вот на кой? Ты большая девочка, запретить тебе лезть хоть в зад носорогу я не могу, но и ты ж не думаешь, что я все брошу и потащу тебя за собой просто потому, что тебе приспичило?

+3

7

Вернув на минуту отведенный взгляд, Эвелин ударилась глазами об отстраненное выражение лица Джеймса и споткнулась об это выражение, как о наглухо запертую дверь. Он оставался с ней неприступен - того требовало его чувство самозащиты, - и неприступность эта была вполне непритворной.
А вот с ней продолжало происходить то, что уже не раз происходило в решающие минуты ее биографии, перед серьезными жизненными или профессиональными испытаниями. Похоже, оказавшись в замкнутом пространстве, она действительно лишилась способности чувствовать направление своих шагов, и ей начало казаться, что она переоценила себя, осмелившись демонстрировать ту возрожденную, сильную женщину, - этакая terra incognita с едва ощутимым чувством женского превосходства, - какой предстала перед Джеймсом тогда, в Италии, и какой намеревалась быть сейчас... Говорят, такая «болезнь» распространена именно среди творческих людей, ее нужно пережить и переспать с ней ночь, чтобы назавтра, обретя способность рассуждать и чувствовать здраво, снова приняться за свое дело. И, прикладывая усилия, Эвелин тут же попыталась убедить себя в этой давно известной ей истине, но, черт возьми, какое здесь завтра, если действовать надо сию минуту?
«Он смотрит на все, что угодно, кроме меня, будто выдерживает экзамен или проверяет собственную силу воли, - думала она в этот момент, и ноздри ее тонкого носа несколько раз ёкнули. - Он. Родной, незаменимый человек, к которому я ощущаю такую близость, какую не чувствовала никогда раньше, и из-за которой я не могу представить кого-то рядом, кроме него. Ведь за все эти месяцы я не посмотрела ни на на одного мужчину - мне они были просто неинтересны. Я думала о нем? Думала. А как замирала? Как слушала его голос, когда он изредка появлялся? В такие моменты я уже не замечала, что мы кровные брат и сестра. Точнее, не хотела этого видеть, так мне было проще. Но меня мучила совесть. Мучила, правда! Я повторяла себе - моя территория обозначена флажками. И за эти флажки - ни-ни. Я  даже попыталась не создавать угрожающих ситуаций и дать ситуации «остыть», умереть естественным путем - прежде, чем кто-либо догадается о происходящем... - но тут вмешался случай», - детали, когда Эвелин стала невольной свидетельницей разговора о рождении Джеймса, не растворялись в ее памяти. В тот день, осторожно, боясь, что заскрипит старый пол, она подошла к двери гостиной (всего-то полтора шага) и замерла, превратившись в сплошное ухо. Да, нехорошо... Да что уж тут, просто отвратительно! Ведь ее воспитывали совсем иначе: она никогда не залезала в телефоны, не заглядывала в ежедневники и так далее. Никогда, честное слово! А тут... Сколько времени она простояла, пытаясь переварить услышанное?.. В общем-то, какая разница. Вернул к действительности сигнал айфона (она отчетливо помнила, как вздрогнула от неожиданности). А если бы не подслушала? Если бы отказалась от идеи побыть фаталисткой и не упросила знакомую, работающую в авиалиниях, дать информацию, каким рейсом полетит Джеймс Райт?.. Кто знает... Да и вообще - человеческая судьба, как и история, не терпит сослагательного наклонения. - Он догадывается, почему я здесь. Конечно догадывается. Ведь его мужского опыта и самомнения вполне хватит для того, чтобы знать наверняка. И то, что он никогда не заговаривал о происходящем, так это для того, чтобы обескуражить меня, заставить сомневаться в себе, в своей необходимости ему и, следовательно, охладить мои чувства. Только вот... ничего не получается, Джеймс. НИЧЕГО! Только еще больше запутываемся».
- Я не о том времени, когда все было проще и понятнее, - примирительно поправила Эвелин мысли Джеймса и тут же задала себе вопрос: «Проще? Твое проще - пустой гон, милочка. Ну вот скажи, как это слово может относиться к человеку, который знает, что такое Пожать руку смерти?».
- И мудрость - это не всегда про меня, ты знаешь. Ты и Итан, - обмолвилась она о своем прошлом, которое лишь полгода назад стало для Джеймса открытием. Осуждал ли он ее тогда? Наверное. Впрочем, не сказал ни слова. Как выслушал, так и все, тема закрылась. Единственное (и большое ему спасибо), что между ними не образовалось той трещины, проема, ущелья глубиной в двести метров, которую было не перескочить, не переехать  в отличие от другого человека - от Итана.
- Но вот зачем я здесь? - на этом вопросе Эвелин споткнулась и набрала побольше воздуха. Так она всегда поступала - реакция на стресс, - из-за того, что устала врать себе. Врать, что мне ничего от тебя не нужно. А врать себе - это самое страшное, потому что теряешь себя. Потому что, как ты выразился, тупеешь, - закончила она свою сумбурную речь в тот момент, когда  улыбчивая стюардесса объявила  о своей готовности исполнить любой каприз пассажиров касательно еды и напитков.

Отредактировано Evelyn Wright (10 Сен 2020 00:22:36)

+3

8

[indent] Естественно, Джеймс прекрасно догадывался, чего ради сестра объявилась в салоне самолета, отлетающего в Хитроу, в соседнем кресле, только это знание не было полезным и приятным тоже не было. Женщины в своей сути этакие фаталистки, что-то придумала, захотела, и все, остальное несущественная фигня,  если сначала устроить себе эмоциональный бой, драму и самоистязание, а потом трагически пасть, ожидая торжества так превозносимой ими любви над всем на свете. Их вотчина мелочи, в них они королевы, только вот целую картину при этом видеть не могут, слепы как кроты. Но злость мужчины была обращена не на саму Эвелин (не полностью, уж точно), он ненавидел самого себя за совершенную дурость, прежде чем делать которую, надо было пораскинуть мозгами и взвесить последствия, а теперь приходится пожинать  плоды своей же тупости. Закономерно, хрен ли! Но он не понимал, не хотел (точнее уж) принимать версии, почему сестра так вцепилась в эту случайность, которая ничего не стоила. Если из-за денег, которые он ей ссудил (ага, по факту подарил, от правды не убежишь), то тем более смешно, потому что отблагодарить спонсора, чтобы не расплачиваться финансово, интимным образом было ходовым товаром у всяких бизнес-леди с непомерным самомнением о ценности своей вагины, но не брата же! Да и, что хочешь с ним делай, не желал признавать, что Иви даже в своей белокурой голове на такую мысль способна, она всегда было (выглядела, хотя бы) женщиной строгой и знающей цену своей гордости. Оставалась еще версия того, что у неё просто заскок со скуки после самоизоляции и одиночества. Но принимать в расчет, что она, на полном серьезе, взвесив всё, что они имели, уцепилась за эту свою идею с желанием именно перевести отношения из родственных в ненормальные, Райт не хотел категорически. Сама допустимость такого звучала абсурдно.
- Кофе, пожалуйста, - на вопрос стюардессы он ответил коротко, - крепкий, два куска сахара, без сливок. – Когда же та отошла дальше, он, опершись локтем о подлокотник между их с сестрой сидениями и навалившись на эту руку всем весом, благодаря чему плечо почти уперлось в плечо сестры, наклонился к той так близко, что кончиком носа почти дотронулся до её завитков волос на висках и произнес очень тихо, понимая, что соседка спереди уж очень старательно всовывает ухо в просвет.
- Врать себе дело плохое, Иви, это факт.  Но врать окружающим и самым близким окружающим особенно дело куда более тяжелое и неблагодарное, потому что любая ложь однажды становится известна, и простить её спустя много лет обмана куда меньше надежды, чем сразу, совершенную по глупому порыву из страха. – Он понятия не имел, что сестре знакома новая, неприглядная правда, выданная матушкой в мгновение отчаянья и злости, но, говоря, держал и ту ложь в голове подтекстом, как и известные ему другие примеры.  В том числе и тот, которым стала Иви, столько лет таившая от него свои грехи. Нет, судить Джим её не судил, сдержанно выслушал, избавив себя от комментарием с грифом «не мое дело критиковать чужое прошлое, даже дурное».  Но сестра врала, долго врала, и никто не гарантировал, что не будет врать снова, только объектом её лжи Райт становиться не хотел.  – То, что ты хочешь найти при мне, дорогая, ты можешь найти возле любого другого мужчины, я ничем не лучше прочих, когда перестаю быть братом. Наоборот, проблем тут, - он постучал указательным пальцем о подлокотник, означая нахождение рядом с собой, - будет куда как больше. Вот и возвращается вопрос, Эвелин, насколько ты взвесила все это, прежде чем являться ко мне с такими намеками и желаниями? Разве я мало любил и заботился о тебе, будучи твоим братом? Ты точно находишь, что быть моей интереснее, чем быть мне сестрой? – хотя тон был приятен и даже ласков, как у терпеливого взрослого, наставляющего в мягкой форме глупое дитя, голубые глаза Райта были  полны многослойного стекла, потому что степень отгораживания души от мира достигла максимума, иначе невозможно было даже на язык положить весь тот бред, что он говорил вполне осознанно.  Так он мог бы разговаривать с Эмили или Карой, или многими из своих подружек, когда, не удовлетворенные редкими, ни к чему не обязывающими, встречами, они начинали требовать от него большего, и наставлять их на путь истинный требовалось жестко, но без грубости и хамства. Но тут была Эвелин, и, сколько бы женственности в ней не имелось, она больше тридцати лет была его сестрой по воспитанию и убеждениям, если даже не совсем близкой по крови, то все равно сестрой. Разговаривать с ней как с любой из чужих ему морально женщин коробило само чувство прекрасного, но она не оставила ему выбора.

+2


Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » The twin sleeps tonight


Сервис форумов BestBB © 2016-2020. Создать форум бесплатно