Strip
Lena

от Элис для Адриана
Пенное приятно холодило глотку, прокатываясь по ней тающей шапочкой поверх ледяного напитка, и, как всегда бывает, на вид бодрило, не давая почувствовать себя пьянеющим, но уволакивающая в царство ватных коленок дымочка расползалась по организму, расслабляя и освобождая от повседневных стопоров. Джим и сам начал расплываться душой как подтаявшее на солнце сливочное маслице, оставляя в стороне с грифом «не так уж и значимо» всё, что его тревожило этак всего пятнадцать минут назад. Умеренное питие испокон веков сопровождало человека умного, давая ему именно блаженство расслабления, в котором он переставал так сильно мучаться насущными вопросами бытия, а проблемы из «пиздец, всё пропало» становились в рядок с «да похер, пляшем».
[читать дальше]

The Capital of Great Britain

Объявление

АКЦИЯ
Из комиксов
ЧЕЛЛЕНДЖ #9
МУЗЛО!
ИТОГИ ОТ
26.07
ЛЕТНИЙ
ФОТОКВЕСТ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » The twin sleeps tonight


The twin sleeps tonight

Сообщений 1 страница 19 из 19

1


The twin sleeps tonight
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
https://d.radikal.ru/d08/2006/4a/f862c8be9e98.png https://d.radikal.ru/d27/2006/74/a516f5d5280d.png https://d.radikal.ru/d29/2006/41/c11cb9ffe175.png

James Wright, Evelyn Wright
июнь 2020 г.  // рейс Air Canada AC848 (Торонто — Лондон) выполняется из аэропорта Lester B. Pearson International Airport (YYZ) в Лондонский аэропорт Хитроу (LHR). Расстояние полета составляет 5707 км / 3079 миль, среднее время полета составляет 6 ч. 55 мин.

Когда получается оказаться нигде, в отвлеченном пространстве и в штатском времени, где кончаются разом все обязательства, телефонные звонки, почта, просьбы, предложения и жалобы не доходят, люди могут выпасть из привычной системы координат и попробовать объясниться, до конца.

Отредактировано Evelyn Wright (18 Июн 2020 21:08:52)

+4

2

[indent] В фейсбуке любят постить всякие пафосные мемасики на тему «опасных терпеливых людей, которые сжигают не корабли, а бухты», подписывая это к всяким козерогам, тельцам и скорпионам, но все это полнейшая, бездарная фигня. Если кто и подпалил бухту, не разбирая, вместе со всем флотом в ней, от военных линкоров до утлых рыбацких судёнышек, так это Джеймс Райт, который ни к этим восхваляемым ни водным, ни земным знакам никогда не относился (кроме того, что в гороскопы верил слабо).  Временами казалось, что он терпел всю свою жизнь, долгих сорок лет, прежде чем предел был достигнут, и бомбануло так бомбануло, с холодным разумом, с садистским остервенением и эсосовской жестокостью в один день оборвав все, что паутиной оплетало все эти годы. Естественно, подполковник, который ныне возглавлял их полк, обалдел от такого поворота событий, отказавшись подписать сразу отставку, посчитав, видать, что его заместитель на выходных так хорошо бухнул, что до сих пор не отошел, или же, что к приближению сорока одного года ум за разум поехал, поэтому просто вне очереди, в, так сказать, личном привилегированном порядке выписал великовозрастному психу отпуск, потребовав все тщательно обдумать, прежде чем так палить всей артиллерией.  Псих, конечно, нахмурил брови и недовольно обворчал армейскую «бюрократию», но вынужден был принять такой ход, по причине того, что опаздывал на рейс, для себя твердо уверенный, что решение никоим образом не изменится.
[indent] Передав дом до отъезда в часть в руки второго из своих верных друзей, пока не решив твердо, продавать его или сдать в аренду, в виду шаткой экономической ситуации во всем мире благодаря панике, наведенной ВОЗ, машину оставить он не смог, с упорством младенца, не желающего расставаться с соской. Поэтому после части, напрямую в аэропорт, он так и махнул на Рубиконе, которому предстояло в Лондоне воссоединиться с хозяином, хотя с небольшой задержкой, потому что при всей любви меж человеком и машиной, последнюю в салон пассажирского  самолета не пустят.
[indent] Хаос, вот что творилось в начале лета в семье Райтов. Смерть отца подкосила те прочные устои, на которых все опиралось, и, как только его не стало, мир пошел наперекосяк, смешав и взбаламутив всё и всех. Потенциально, Джеймс Райт имел перспективы лететь в одном самолете с Кэрри, которая, насколько ему было известно, столь же порывисто решила махнуть в Европу, наплевав в очередной раз на все негласные человеческие правила. Он-то знал, что вылет  у нее сегодня, не знал только, каким рейсом, и даже не был уверен, что по-настоящему хотел это знать.  Для всех будет чертовски лучше, если эту красавицу унесет на другой край земли, без слуху и духу, только все это не больше, чем розовые фантазии, потому что подполковник и минуты не сомневался, братец как ошпаренный тотчас же поскачет следом. Вряд ли, занимаясь работой, он вдруг снова встретится со своим здравомыслием и решит, что так даже лучше, разойтись как в море корабли. Хотя все еще оставался шанс, что Итан, с его болезненным чувством ответственности, не сможет даже ради такого порыва чувств перешагнуть через свои обязательства и оставить в одиночестве в Банфе мать, заставить Милли расстаться с одноклассниками и друзьями, а уж тем более оставить Миллисент там с матерью. Но конкретно в эту минуту думать о том, что сподобится натворить брат, Джеймсу было лень. В конце концов, взрослый мальчик и сам о себе позаботится, сколько можно вечно за ним бегать. Как и за Эвелин. Сестре, с её перепутавшимися чувствами и мыслями, то ли от одиночества, то ли от скуки, куда лучше оказаться за сотни и сотни миль от человека, который своим присутствием вводит её в неблагополучное искушение.
[indent] Окончив с оформлением, сдав на погрузку машину, утерев скупую мужскую слезу переживания за сохранность четырехколесного друга, Райт, листая журнальчики, дождался объявления о начале посадки на свой рейс. Стандартная процедура, не в первый раз знакомая, имела совсем иное значение в этот раз, и все еще таков был запал, что ничто не дрогнуло внутри. Пройдя мимо длинных рядов сидений, подполковник занял свое место согласно билетной нумерации, благоразумно взяв оное у иллюминатора, и, надвинув очки-авиаторы на глаза плотнее, опустил веки, закрыв глаза, и скрестил руки на груди, чтобы даже самому глупому попутчику было понятно, что общаться сосед не намерен.

+5

3

Только те, кто предпринимают абсурдные попытки, смогут достичь невозможного.(с) Альберт Эйнштейн

Аэропорты, как сказал один градостроитель, бывают либо слишком большие, либо слишком маленькие. Однако этот аэропорт показался для Эвелин слишком уж большим и походил на квартал густонаселенного города, спрятавшегося, правда, под пластиковым сводом. Тут не было никаких тайн, всё было выставлено напоказ, всё было обнажено, всё, решительно всё, рейки, подвески, крепления, провода – всё говорило о человеческих усилиях, о собственной рукотворности; а также полнилось гулом как живых голосов, так и механических, чему, впрочем, не следовало удивляться. Торонто – крупнейший город Канады – притягивал к себе не только туристов и чиновников. Через этот аэропорт проходило множество стыковочных рейсов, и поэтому тут всегда присутствовали вяло-вальяжно шатающиеся, не знавшие, куда себя приткнуть в ожидании следующего рейса, наравне с суетливо-опаздывающими, которые сердито продирались сквозь праздную толпу к стойкам регистрации. Среди последних, затянутая в темно-зеленый костюм, была и Эвелин, торопливо шагающая по длинному холлу. Одной рукой она катила за собой чемодан с нехитрым скарбом, другой - вынимала билет и паспорт, пока идущие на встречу мужчины оборачивались, глядя ей вслед. Что ж, деловая одежда и уверенная походка, а так же сочетание энергии и элегантности действовали на растерянных путников магически, но ей было не до чужих взглядов. Дело в том, что до конца регистрации оставалось всего пять минут, прежде чем громкоговоритель объявил бы ее имя и фамилию. «Вы, как говорится, запрыгнули в уходящий поезд! Мы как раз собирались закрывать регистрацию!» - услышала она недовольный молодой голос, принадлежащий одной из сотрудниц авиалиний. Эвелин извинилась перед девушкой, выражая во взгляде  растерянность и одновременно сосредоточенность (будто что-то для нее уже закончилось, а новое еще не началось и неизвестно, начнется ли), ослабила тугой узел шейного платка, потому что от быстрой ходьбы ей уже не хватало воздуха, и, получив посадочный талон, тут же выстелила свой багаж на движущуюся дорожку, чтобы его проверили на наличие каких-либо опасных предметов. Ничего опасного в нем не оказалось, да и не должно было оказаться. Его положили в багажное отделение, а его хозяйке выдали специальную бирку. На этом регистрация закончилась, и Эвелин могла  отправиться на посадку, испытывая при этом то странное ощущение, когда, приближаясь к залу ожидания, ты уже не тут, но еще не там. Как будто ты между двумя мирами, в каком-то пространстве. И где самолет – это капсула, с помощью которой ты скоро перенесешься в другой, неизведанный (более счастливый?) мир.
Для Эвелин это было бы нормальное ощущение, окажись она обычной отдыхающей. Естественное. Ибо современный человек, стремящийся к обретению счастья, наиболее наглядно реализацию своего стремления демонстрирует как раз через совершаемые им путешествия — во всем их многообразии, во всей парадоксальности и эмоциональной насыщенности. Именно они выражают — пусть и не слишком очевидно — понимание того, какой именно, по его представлению, должна быть жизнь, та самая жизнь, которая не укладывается в рамки повседневной работы или борьбы за свое выживание.
И все же Эвелин не попадала в этот беспечный разряд отдыхающих...
Взойдя на борт самолета, ей снова стало душно, но уже потому, что с каждой секундой, приближающей к взлету, тревога внутри нее добивалась к себе внимания и возрастала. Вызвана она была далеко не страхом перед предстоящим полетом. Эвелин не боялась летать, однако вот сейчас ее сердце готово было выпрыгнуть из груди.
Среди пассажиров рейса АС848 Джеймс Райт казался непримечательным человеком (но однообразие медицинских масок делало "безликим" любого, кто находился сейчас в салоне) – среднестатистический мужчина приятной наружности, чья сила характера могла отражаться в глазах, спрятанными за стеклами очков... Но только не для Эвелин.
- Я никак не могу взять в толк, - миниатюрная, стройная, с крашеными волосами и неизменными серьгами-жемчужинами в аккуратных ушах, она заняла место, согласно билету, а потом сделала какой-то непонятный жест рукой, как бы отодвигая невидимый занавес между ней и братом. К сожалению, Эвелин унаследовала от матери лишь ее конституцию и холодную красоту, но никак не выдержанный характер. За стеной невозмутимости она все принимала близко к сердцу: и хорошее, и плохое; и подолгу не могла забыть разочарований. Но в данный момент она даже радовалась своей чувствительности.
- Я никак не могу взять в толк, - повторилась фраза, - как это ты сам, один, решил, что можешь не попрощаться со мной. Это же все равно что годами поливать растение, а потом оставить его погибать от палящего зноя, - проговорила она, разыскав в горле голос и подобрав для него самый непринужденный свой тон. Увы, но с Джеймсом Эвелин всегда общалась туманно, как пациент, который не может точно описать симптомы. Ему так и не удалось выведать у нее, что она чувствовала, чего хотела от него, но он отчетливо видел, как, собираясь сказать ему что-то, она вдруг передумывала и произносила иное или говорила: «Ну все, мне пора, не то опоздаю». Джеймс мог  быть уверен в этом, ему могло даже показаться, что он наблюдал, как слова меняются у Эвелин прямо на языке. Однако, в силу характера, он не забивал себе голову и не выяснял, от каких именно слов ей приходилось отказываться, тогда как самой Эвелин хотелось разрезать себя на кусочки и изучить с точностью и безжалостностью, чтобы найти ответ на вопрос: на сколько серьезно эти слова (и чувства) значили для нее?

Отредактировано Evelyn Wright (5 Июл 2020 18:02:34)

+4

4

[indent] Умные люди не даром говорят, что кровь не имеет значения, когда в дело вступает воспитание. Вот взять, к примеру, его ситуацию: в сорок лет узнать, что ты тем, кого считал родителями, не родной сын, а племянник, твои настоящие родители давно мертвы, а те, кого ты любил как своих брата и сестру, тебе кузен и кузина, удовольствие охренеть не из приятных. Казалось бы, все, всякая ответственность с плеч падает, а фиг вам там, потому что есть воспитание, есть чертовы сорок лет, которые давно выложили в голове железобетонный фундамент, такой даже взрывом не разрушишь.  Он был един с матушкой во мнении, что эту тайну, ставшую невольно явью для него, потому что (фиг ли, мать же не железная леди) так сложилась ситуация, остальным знать не нужно, достаточно взбитой шейкером одной жизни, нафиг надо трясти все.  У Джеймса Райта был взбалмошный временами характер, вся родня это знала, так что никто не удивится, с чего это после смерти отца так шлепнуло мухобойкой по жопе подполковника, что он взвился и понесся с одного континента на другой.
[indent] Очки этак медленно сползли с переносицы на кончик, когда Райт, неторопливо повернув голову, исподлобья смерил обратившуюся к нему блондинку, даже не подумав встать и поприветствовать, как полагается галантному (нашли такого, конечно!) мужчине. В глубине серо-голубых глаз нехорошо так сверкнуло, недобро, но гроза, отметившись для внимательных, пока висела на горизонте, не разразившись на бренные головы.
[indent] Будь Иви обычной, сторонней бабой, Райт бы объяснил ей в нелицеприятных выражениях, что теперь ему ясно, чего у неё личная жизнь не клеится, потому что мужчины не терпят настолько навязчивых дамочек. Даже тот факт, что с дамой переспали по обоюдному согласию, не оправдывает желания юркой змеей влезть мужчине на шею, свернуться там и шипеть на окружающих, будто это уже законно оформленная собственность, а уж ежели просто поцеловали…. Мало ли, стряслась оказия, делов то!
[indent] Нет, Эвелин была, конечно, хороша собой, умна и воспитана достаточно, чтобы представлять собой интерес даже для требовательных мужчин.  Чего греха таить, он сам бы (возможно, даже с охотой) пал бы жертвой её милого очарования, если бы не путы, даже не так, кандалы, которые в этом случае опутывали по рукам и ногам.  Плоть людская слаба и податлива, инстинктам глубоко все равно на все связи, правила и приличия, но что еще отличает человека от животного, как не умение контролировать все это тем серым веществом, что царит из черепушки? О любви, конечно, можно громко кричать, а оправдывать ею так вообще все подряд удобно, только в любви ли дело тут? Он всегда заботился о сестре (и о Итане тоже), как любой брат, любил, уважал и жалел, и сильно сомневался, что это чувства переменились, а не наоборот, сыграли в этой комбинации злую шутку.  В конечном-то счете, тогда в Италии ему больше хотелось поддержать и приободрить женщину, чем затащить в постель под давлением непреодолимой вспышки страсти. Так что он вообще перестал за эти полгода понимать, что там себе надумала Эвелин на этот счет.
- Чушь, - спокойно возразил он, движением пальца возвращая очки обратно на переносицу, - не увянет, желающих поливать воз и еще тележечка, - и отвернулся к иллюминатору. Посадка уже была закончена, притом достаточно давно, чтобы в этот момент можно было под миролюбивые распоряжению стюардессы начинать подготавливать свои пассажирские тушки к взлету с посадочной полосы. Он бы с большим удовольствием взял бы вздорную деваху поперек её тощей тушки, как берут надоевшего со своими капризами ребенка, и вынес бы обратно, пинком отправив в такси и до дома, но, к сожалению, деваха эта давно перевалила за границу совершеннолетия, а потому имела права поступать, как ей в голову стукнет.  Какой дьявол её вообще сюда принес, ему даже спрашивать не хотелось, пора принять за факт, что это не его ответственность и не его забота.

Отредактировано James Wright (8 Июл 2020 12:14:05)

+4

5

...и любит – от того,
Что не любить оно не может.(с) А. Пушкин

От ее слов, несмотря на, казалось бы, шутливый тон, в воздухе повисла какая-то тревога. Как будто колючий холодный ветер забрался под пиджак и прошелся по спине и плечам неприятным ознобом. Эта тревога исходила от глаз Джеймса. Они были холодными и совсем не веселыми. В них была суровость и даже какая-то угроза. Не глаза, а сталактиты.
Эвелин выдержала их взгляд, отметив про себя, что с момента похорон  никаких ужасных перемен с Джеймсом не произошло — ни мешков под глазами, ни брылей, ни алкогольного румянца, ни пораженчески обвисших углов рта. Он был по прежнему строен и прям, с четкой линией плеч, свежепахнущ и, казалось, незапятнан всем тем, что совсем недавно произошло в его жизни, когда лента прошлого разматывается в памяти и делает  человека этаким «черным ящиком».
- Это не чушь, - замерло на губах Эвелин, пока руки, лежавшие на хлопковой ткани брюк, будто предостерегали одна другую. Как это всегда случалось, только в привычных условиях она могла быть умной и вести себя по-взрослому, но стоило в ее жизни появиться чему-то инородному, как она теряла свою уверенность и, делая шаг, никогда не знала, куда же ей следует делать шаг следующий. Однако... храбрым назовут человека, который, предполагая последствия, все равно поступит так, как задумал; человека же, который надеется на отсутствие последствий, скорее назовут безумцем. И Эвелин не могла отнести себя ко второму типу людей. Она твердила про себя, что не побоится реакций Джеймса; что его слова, его глаза, если не нанесут вреда, то окажутся тем средством, которое заставит заледенеть, заставит укротить бьющееся сердце или, хотя бы, замедлит его ритм. И, думая о таком, она дурачилась (нервы? Нервы, конечно) и вела счет, как бывает, когда гадаешь на ромашке, избегая затасканного выражения «любит, не любит»,  а прибегая к более ловкому, более современному «повезет... не повезет... повезет... не повезет...». Повезет?
- Это твой ранг по отношению ко мне, - с мужчинами Эвелин научилась оставлять о себе двойственное, даже парадоксальное впечатление: магнетически привлекательная молодая и в то же время высокомерная. Но это было всего лишь первое впечатление. Так она не допускала в свой мир чужаков. Те же, кто прошел испытание временем и ее интуицией при последующем знакомстве, всегда были покорены ее искренностью и доброжелательностью. И Джеймсу было бы опрометчиво думать, будто желающих виться подле нее действительно оставалось так много. Тем более, что  оставшихся он сам (как и Итан) устранял до того момента, как они успевали пустить корни в ее голове или стать деталью головоломки,  уложенной на не предназначенное ей место.
- Но если ты думаешь, что несколько капель — всего несколько - возникшие из прошлого, могут изменить этот ранг, то ты ошибаешься, - Эвелин отвернула голову, чтобы перестать вглядываться в лицо брата, и в электрическом свете ее волосы заиграли золотистыми отблесками. Она не хотела говорить, что подслушала его разговор с матерью, или же обсуждать его. Она не хотела мучить вопросами. Но Джеймс вытолкнул себя как человека характера, и потому можно было опасаться, как бы в результате такого выкованного армейской службой качества, бьющего на эффект (о, этот знаменитый дух «блицкрига» и Дюнкерка, то есть неукротимость, граничащая с упрямством), он не надумал себе такого, что будет сложно поправить для них как для семьи, чье прошлое – история,  из которой человек  убирает те вещи, которые не кажутся важными.
Спиной Эвелин облокотилась на спинку кресла и, устроившись поудобнее, прикрыла глаза. Но ни о какой расслабленности не могло быть и речи - пальцы нервно и от того неритмично застучали по колену.
- Не считай меня эгоисткой, выражающей притязания, но было бы страшно перечеркнуть все то, чем мы жили. Ты. Я. Итан, - ее голос прозвучал чисто и ясно, но слегка дрожал, - не сходи с этого пути, - договорила она.
А самолет уже поднимался в небо и набирал высоту.

Отредактировано Evelyn Wright (15 Сен 2020 11:05:43)

+5

6

[indent] Были в жизни вещи простые, даже примитивные, и каждый раз, как очередной человек упрямо отказывался их понимать, из пустого заливал в порожнее да передергивал с шишки на мышку, внутри Джеймса Райта начинал закипать неудержимый гнев. С каждой секундой ему становилось все желаннее взять дурака за тупую головешку и вжать разок – другой ею в стену, приговаривая: умней, рыбка, большая и маленькая, умней, сука. Эвелин не дошла до этой границы, но опасно к ней приблизилась, почти на самый краешек встала. Рыже-каштановые брови, обгоревшие уже под весенним канадским солнцем, недовольно висели тучами над переносицей, поэтому вид у подполковника сделался сердитый, а углы губ постоянно кривились вниз, как лимон в рот засунул, но, несмотря на пальцы, уже не играющие по подлокотнику неслышную мелодию, а крепко его сжимающие, до хруста обшивки, мужчина пока помалкивал. Дал сказать и первое, и второе, и десерт пропищать с деловым видом.
- Я вот все задаюсь вопросом: когда у блондинок начинается необратимая мутация? – тон был этакий скучающе-рассуждающий. – Что провоцирует запуск этой деградации мозга и логики? Смотрю на тебя, как пример, умная, вроде ж, баба была, а слушаю, как будто отупела. – взгляд застыл на спинке сидения перед собой, но могло показаться, что Райта привлекло кино на экране планшета у сидевшей впереди девахи. Или же ее стройные голые ноги, на которых этот планшет красиво возлежал. В любом случае, смотрел он куда то туда, явно не отрываясь. – Я служил в многих точках мира и подолгу, Иви, и что-то ты не вопила о нарушении каких-то там обязательств перед вами с Итаном, а только мужик сорока лет от роду собрался посетить другой город мира, заистерила. Напомни мне, в каком документе я отказывался от каких-то с вами отношений? Как найдешь аргументы, а не эти бабские обвинения без почвы, заходи, а если нету, сделай милость, прикрой рот и избавь мои уши от чуши, я её уже наслушался. – Демонстративно откинувшись так, словно собрался вздремнуть, Джеймс отвернулся к иллюминатору. Сизое небо за полосой облаков заливалось золотом солнечного света по голубому горизонту, а настроение стало ни к черту, ни к самому дьяволу.
[indent] В каком-то кусочке сознания, успокоившись от ссоры, он понимал, почему мать так себя вела. Так или иначе, она их всех вырастила и воспитала, и в этом нашла свое призвание, пусть на деле и ошиблась. После смерти мужа, мир ее лишился половины остова, ведь все эти годы все, что она делалась, было РАДИ. Ради мужа и ради детей, и вот он просто взял и умер, оставив после себя растерянность и негодование. Но Джонатану Райту уже не выскажешь, не предъявишь, он соскочил от любых жениных криков в мир вечной звукоизоляции, а вот вечно лезущему на рожон вздорному старшему, который больше всех, сам того не подозревая, напоминал ей того Джонни Райта, в которого когда-то влюбилась, да так, что пересмотрела все карьерные устремления и уехала в мелкий Банф рожать детей и вести хозяйство;- этому старшему можно. Даже нужно, с точки зрения растерянной и страдающей женской души, в мгновение теряющей способность различить, видит ли перед собой почившего виновника её боли или просто похожего на того, молодого, но сына, который не при чем. Другое дело, что сын ни сном, ни духом, и его страдания ему и так разлились через край, чтоб еще чужих начерпать. Джонни Райт был тем еще лицемером, как и тысячи других родителей. Он о чем то мечтал и что то видел идеальным, чего не сделал и не достиг, и своих детей брался ковать с учетом этих своих огрехов, ломая сопротивление с той же непреклонностью, как в строю солдат – новобранцев. Любил ли он их? Может, если считать, что чем сильнее любил, тем жестче загонял в эти рамки идеальности, созданные своими убеждениями, чтобы им же лучше было, правильнее. Чтобы счастливее, разочарований меньше. И не мог, как и тысячи других, увидеть, что дети становились вымуштрованы, но не счастливы, потому что счастье – оно у каждого свое. Вот и у матушки оно было свое, но и свои убеждения о идеальности, и тоже сыпала своего в те часы, когда единовластно могла влиять на детей.
[indent] Они все жили так, как им привили, просто идеалы на то и идеалы, что их не существует, не уживаются все идеалы на практике вместе, не могут. Вот Итан прекрасный специалист (почти идеал), старательный отец (тож почти идеал), а вот как мужчина во всех остальных идеалах уже не получается. Не клеится один идеал на другой. Он сам первосортный офицер, как батя мечтал, всем на зависть, храбр да удал, слово честь, чувство долга, верность слову, все дела (идеал!), а как семьянин не удался ни разу. Да и Эвелин не лучше, красива, временами даже умна, ответственна как работник, но ни внуков вам, мама, ни зятьев, не умеет Эвелин в туда. Вот и злится мама, что эти красивые фасады внутри убоги, а ведь столько сил вложено, столько трудов, тут еще один собрался сбежать, недоделанный пирожок. Ха! – Джим не сомневался, что теперь все силы любви и убеждений, что кружили вокруг отца, будут переброшены на них, на детей, но просто любить мама уже не умеет, как не умел и отец, надо ж долепливать, доковывать, выравнивать и нутро фасаду вровень выводить.
[indent] Вздохнув, Райт подпер рукой подбородок, перебирая мизинцем по губе.
- На кой хрен ты здесь, если серьезно, как деловые люди. Вот на кой? Ты большая девочка, запретить тебе лезть хоть в зад носорогу я не могу, но и ты ж не думаешь, что я все брошу и потащу тебя за собой просто потому, что тебе приспичило?

+6

7

Вернув на минуту отведенный взгляд, Эвелин ударилась глазами об отстраненное выражение лица Джеймса и споткнулась об это выражение, как о наглухо запертую дверь. Он оставался с ней неприступен - того требовало его чувство самозащиты, - и неприступность эта была вполне непритворной.
А вот с ней продолжало происходить то, что уже не раз происходило в решающие минуты ее биографии, перед серьезными жизненными или профессиональными испытаниями. Похоже, оказавшись в замкнутом пространстве, она действительно лишилась способности чувствовать направление своих шагов, и ей начало казаться, что она переоценила себя, осмелившись демонстрировать ту возрожденную, сильную женщину, - этакая terra incognita с едва ощутимым чувством женского превосходства, - какой предстала перед Джеймсом тогда, в Италии, и какой намеревалась быть сейчас... Говорят, такая «болезнь» распространена именно среди творческих людей, ее нужно пережить и переспать с ней ночь, чтобы назавтра, обретя способность рассуждать и чувствовать здраво, снова приняться за свое дело. И, прикладывая усилия, Эвелин тут же попыталась убедить себя в этой давно известной ей истине, но, черт возьми, какое здесь завтра, если действовать надо сию минуту?
«Он смотрит на все, что угодно, кроме меня, будто выдерживает экзамен или проверяет собственную силу воли, - думала она в этот момент, и ноздри ее тонкого носа несколько раз ёкнули. - Он. Родной, незаменимый человек, к которому я ощущаю такую близость, какую не чувствовала никогда раньше, и из-за которой я не могу представить кого-то рядом, кроме него. Ведь за все эти месяцы я не посмотрела ни на на одного мужчину - мне они были просто неинтересны. Я думала о нем? Думала. А как замирала? Как слушала его голос, когда он изредка появлялся? В такие моменты я уже не замечала, что мы кровные брат и сестра. Точнее, не хотела этого видеть, так мне было проще. Но меня мучила совесть. Мучила, правда! Я повторяла себе - моя территория обозначена флажками. И за эти флажки - ни-ни. Я  даже попыталась не создавать угрожающих ситуаций и дать ситуации «остыть», умереть естественным путем - прежде, чем кто-либо догадается о происходящем... - но тут вмешался случай», - детали, когда Эвелин стала невольной свидетельницей разговора о рождении Джеймса, не растворялись в ее памяти. В тот день, осторожно, боясь, что заскрипит старый пол, она подошла к двери гостиной (всего-то полтора шага) и замерла, превратившись в сплошное ухо. Да, нехорошо... Да что уж тут, просто отвратительно! Ведь ее воспитывали совсем иначе: она никогда не залезала в телефоны, не заглядывала в ежедневники и так далее. Никогда, честное слово! А тут... Сколько времени она простояла, пытаясь переварить услышанное?.. В общем-то, какая разница. Вернул к действительности сигнал айфона (она отчетливо помнила, как вздрогнула от неожиданности). А если бы не подслушала? Если бы отказалась от идеи побыть фаталисткой и не упросила знакомую, работающую в авиалиниях, дать информацию, каким рейсом полетит Джеймс Райт?.. Кто знает... Да и вообще - человеческая судьба, как и история, не терпит сослагательного наклонения. - Он догадывается, почему я здесь. Конечно догадывается. Ведь его мужского опыта и самомнения вполне хватит для того, чтобы знать наверняка. И то, что он никогда не заговаривал о происходящем, так это для того, чтобы обескуражить меня, заставить сомневаться в себе, в своей необходимости ему и, следовательно, охладить мои чувства. Только вот... ничего не получается, Джеймс. НИЧЕГО! Только еще больше запутываемся».
- Я не о том времени, когда все было проще и понятнее, - примирительно поправила Эвелин мысли Джеймса и тут же задала себе вопрос: «Проще? Твое проще - пустой гон, милочка. Ну вот скажи, как это слово может относиться к человеку, который знает, что такое Пожать руку смерти?».
- И мудрость - это не всегда про меня, ты знаешь. Ты и Итан, - обмолвилась она о своем прошлом, которое лишь полгода назад стало для Джеймса открытием. Осуждал ли он ее тогда? Наверное. Впрочем, не сказал ни слова. Как выслушал, так и все, тема закрылась. Единственное (и большое ему спасибо), что между ними не образовалось той трещины, проема, ущелья глубиной в двести метров, которую было не перескочить, не переехать  в отличие от другого человека - от Итана.
- Но вот зачем я здесь? - на этом вопросе Эвелин споткнулась и набрала побольше воздуха. Так она всегда поступала - реакция на стресс, - из-за того, что устала врать себе. Врать, что мне ничего от тебя не нужно. А врать себе - это самое страшное, потому что теряешь себя. Потому что, как ты выразился, тупеешь, - закончила она свою сумбурную речь в тот момент, когда  улыбчивая стюардесса объявила  о своей готовности исполнить любой каприз пассажиров касательно еды и напитков.

Отредактировано Evelyn Wright (10 Сен 2020 00:22:36)

+6

8

[indent] Естественно, Джеймс прекрасно догадывался, чего ради сестра объявилась в салоне самолета, отлетающего в Хитроу, в соседнем кресле, только это знание не было полезным и приятным тоже не было. Женщины в своей сути этакие фаталистки, что-то придумала, захотела, и все, остальное несущественная фигня,  если сначала устроить себе эмоциональный бой, драму и самоистязание, а потом трагически пасть, ожидая торжества так превозносимой ими любви над всем на свете. Их вотчина мелочи, в них они королевы, только вот целую картину при этом видеть не могут, слепы как кроты. Но злость мужчины была обращена не на саму Эвелин (не полностью, уж точно), он ненавидел самого себя за совершенную дурость, прежде чем делать которую, надо было пораскинуть мозгами и взвесить последствия, а теперь приходится пожинать  плоды своей же тупости. Закономерно, хрен ли! Но он не понимал, не хотел (точнее уж) принимать версии, почему сестра так вцепилась в эту случайность, которая ничего не стоила. Если из-за денег, которые он ей ссудил (ага, по факту подарил, от правды не убежишь), то тем более смешно, потому что отблагодарить спонсора, чтобы не расплачиваться финансово, интимным образом было ходовым товаром у всяких бизнес-леди с непомерным самомнением о ценности своей вагины, но не брата же! Да и, что хочешь с ним делай, не желал признавать, что Иви даже в своей белокурой голове на такую мысль способна, она всегда было (выглядела, хотя бы) женщиной строгой и знающей цену своей гордости. Оставалась еще версия того, что у неё просто заскок со скуки после самоизоляции и одиночества. Но принимать в расчет, что она, на полном серьезе, взвесив всё, что они имели, уцепилась за эту свою идею с желанием именно перевести отношения из родственных в ненормальные, Райт не хотел категорически. Сама допустимость такого звучала абсурдно.
- Кофе, пожалуйста, - на вопрос стюардессы он ответил коротко, - крепкий, два куска сахара, без сливок. – Когда же та отошла дальше, он, опершись локтем о подлокотник между их с сестрой сидениями и навалившись на эту руку всем весом, благодаря чему плечо почти уперлось в плечо сестры, наклонился к той так близко, что кончиком носа почти дотронулся до её завитков волос на висках и произнес очень тихо, понимая, что соседка спереди уж очень старательно всовывает ухо в просвет.
- Врать себе дело плохое, Иви, это факт.  Но врать окружающим и самым близким окружающим особенно дело куда более тяжелое и неблагодарное, потому что любая ложь однажды становится известна, и простить её спустя много лет обмана куда меньше надежды, чем сразу, совершенную по глупому порыву из страха. – Он понятия не имел, что сестре знакома новая, неприглядная правда, выданная матушкой в мгновение отчаянья и злости, но, говоря, держал и ту ложь в голове подтекстом, как и известные ему другие примеры.  В том числе и тот, которым стала Иви, столько лет таившая от него свои грехи. Нет, судить Джим её не судил, сдержанно выслушал, избавив себя от комментарием с грифом «не мое дело критиковать чужое прошлое, даже дурное».  Но сестра врала, долго врала, и никто не гарантировал, что не будет врать снова, только объектом её лжи Райт становиться не хотел.  – То, что ты хочешь найти при мне, дорогая, ты можешь найти возле любого другого мужчины, я ничем не лучше прочих, когда перестаю быть братом. Наоборот, проблем тут, - он постучал указательным пальцем о подлокотник, означая нахождение рядом с собой, - будет куда как больше. Вот и возвращается вопрос, Эвелин, насколько ты взвесила все это, прежде чем являться ко мне с такими намеками и желаниями? Разве я мало любил и заботился о тебе, будучи твоим братом? Ты точно находишь, что быть моей интереснее, чем быть мне сестрой? – хотя тон был приятен и даже ласков, как у терпеливого взрослого, наставляющего в мягкой форме глупое дитя, голубые глаза Райта были  полны многослойного стекла, потому что степень отгораживания души от мира достигла максимума, иначе невозможно было даже на язык положить весь тот бред, что он говорил вполне осознанно.  Так он мог бы разговаривать с Эмили или Карой, или многими из своих подружек, когда, не удовлетворенные редкими, ни к чему не обязывающими, встречами, они начинали требовать от него большего, и наставлять их на путь истинный требовалось жестко, но без грубости и хамства. Но тут была Эвелин, и, сколько бы женственности в ней не имелось, она больше тридцати лет была его сестрой по воспитанию и убеждениям, если даже не совсем близкой по крови, то все равно сестрой. Разговаривать с ней как с любой из чужих ему морально женщин коробило само чувство прекрасного, но она не оставила ему выбора.

+6

9

При общении с Джеймсом у Эвелин всегда было ощущение, что внутри его тела заключены двое мужчин, не доверяющих друг другу. Один - утончен и романтичен (тот, кто мог протянуть руку, помочь подняться и, самое главное, закрепиться), но другая часть его личности старалась спрятать эту сущность, как будто он тщательно оберегал свое второе я, свою половину, и постоянно ее осаживал, являя себя дисциплинированным, непримиримым, жестким и хладнокровным (тем, кто был способен уничтожить или стереть в порошок. Кто мог рисковать жизнью, но не ради интереса - в альпинисты Джеймс Райт вряд ли бы пошел, все-таки.... жизнь он любил и ценил, - а ради блага семьи, ради брата и сестры... Вот ради них он бы смог все, сделал бы  что угодно. Впрочем, никто от него таких жертв и не требовал. Но жестким быть приходилось. За что и ценили. За что, собственно, ему и давали «звезды»). И если слова одного могли быть не совсем приятными, то тон и тембр голоса второго говорил о безусловной заботе и любви. Будто один из них был властен лишь над цветом и тоном голоса, а слова выбирает другая «холодная» половина личности. Тоже самое с прикосновениями, если злой гений Джеймса вел на эшафот, то касания второго дарили заботу и спокойствие... Но только не в это мгновение.
Когда он придвинулся плечом и вкрадчиво заговорил, обволакивая голосом, в нотах которого просматривалось нечто похожее на банальное человеческое сострадание, Эвелин стало не по себе - она начала слышать собственное дыхание, чувствовать, как бьется в висках пульс, и как в голубых глазах  защипало... Однажды, будучи маленькой, она сдуру кинулась обрывать крапиву, приняв ее за простую траву. Жжение было невыносимым. И сейчас в дистиллированных зрачках она испытывала тоже самое, только теперь уже не снаружи, а внутри себя, тихо прижав к груди правую руку, как будто успокаивая ту маленькую девочку, которая готовилась заплакать. 
Вот же парадокс. После инцидента в своем прошлом (событий, чья  давность хранилась в голове Эвелин как череда кадров с полароида) она считала чувства между людьми чем-то ненужным, тем, что только портит жизнь и мешает нормально существовать. «А как же мама и папа? - спрашивали ее, когда она придерживалась именно такого мнения. - Они же любят друг друга, так? Неужто это плохо?». «Возможно, что нет, - честно сознавалась Эвелин. - Но ведь в одиночку они могли бы достигнуть  большего. Разве я не права?». Конечно, не смотря ни на что, она восхищалась родителями - кто станет спорить? Но ее разум не отпускала мысль: зачем два незаурядных человека осели в маленьком курортном городе? Кто или что способствовал этому? Они избрали такой путь добровольно? Ведь отец, по природе своей человек суровый и «не сюсюкающий», вообще не стал бы лишний раз обременять себя. А мать... Да, она была ответственной. Да, всегда знала, как управляться с кем-либо, но, будучи карьеристом, она бы, скорее, поставила во главу угла работу и продвинулась по службе - с ее умом это было несложно... Но почему все пошло по другому? Откуда берутся эти чувства, трактуемые не страстью, похожей на мелодраму, не животным инстинктом, за которым охотятся многие люди, а глубоким уважением к чужой жизни с желанием украсить ее радостью и красотой, и заставляющих сойти с намеченного пути просто потому, что, сам того не ведая, человек необходим человеку?
Голова опустилась, и непослушная прядь густых светлых волос скользнула Эвелин на лицо. «Как же обидно. Как обидно, Джим. Минуту назад я думала, что твое отрицание — лишь защитная реакция, мгновенно и хладнокровно надевающая на тебя узду, и нáа тебе: на самом деле ты просто не держишь меня за искреннюю. Вот просто за искреннюю, - нервничая, она принялась искать глубокий смысл в его словах и приходить к выводу, будто бы вранье к окружающим опирается именно на ее прошлое, которое не дает относиться к ней с евангельским радушием и вообще - делает портрет похожим на карандашный набросок, на котором появляется много темных размытых пятен после постоянных подчисток. Но нервничать не хотелось. По крайней мере, как раз из-за прошлого. - Ты говоришь, «интереснее»? Интереснее - это когда ты осознаешь, что тебе больше всего нравится не человек, а ситуация в которой вы находитесь. Разнообразие эмоций и ощущений, тешащих собственное самолюбие. И значит вот что, по-твоему мнению, я ищу в тебе»,  - голубые глаза, подведенные тенями и тревогой, вдруг померкли, и немая слеза наконец-то скатилась по женской щеке. Не в силах  шевельнуть губами, не обращая взгляда, Эвелин лишь едва заметно кивнула, из чего Джеймс мог понять, что его сестра определенно себя вымотала (ей было трудно, а ему было невмоготу). И тут-то ей и показалось, что нужно сделать нечто решительное и неоспоримое, нечто такое, что разрубило бы тяжкий гордиев узел... Один миг — и на глазах у изумленной стюардессы она тотчас же прижалась к губам Джеймса, выражая уверенность в своем праве. 

Отредактировано Evelyn Wright (16 Окт 2020 14:56:37)

+6

10

[indent] Всякий мужик, кто хоть раз был женат или состоял в отношениях более серьезных, чем встречи ради секса без побочки в виде чувств, знает, как бы хороша, умна, прекрасна и все тому подобное не была женщина, иногда ей очень хочется дать затрещину. Скажи он это сейчас вслух, половина бы самолета тотчас назвала бы его домашним садистом, но вообще-то эти понятия и желания никак не были связаны, просто всякий нормальный парень сталкивался с ситуацией, когда достучаться до мозгов дамы не представляется возможным, хоть и подобраны тщательно аргументы, и вся выдержка идет в ход. Ан нет! Будет доводить, малохольная, выводить, демонстрируя то ли феноменальную глухоту конкретно  к его словам, то ли феерическую тупость, выгрызая разум, выдирая по волокну нервы, и вот тогда то и приходит это глубинное, вылезающего из доисторически потаенного, желание молча поднять руку и как врезать смачного леща, просто потому что боль отрезвляет, заставляет эмоции временно отскочить перепуганными мышками, и есть крохотный шанс, что мозг успеет в этот промежуток осознать, что творит тело.
[indent] Сейчас у Джима возникло именно такое желание, хорошенько всыпать сестрице, потому что до неё НЕ доходило. Вообще, никак. Ни в какую. Зашла бабе блажь как кобыле шлея под хвост, и всё, вынь да положь, найди да ублажи. А что дальше, посчитать да накидать хотя бы наспех никакого желания у неё нет, она не хочет об этом думать и не думает. Но он-то такой возможностью не обладает, потому что не может отключить рассудок (право слово сказать, если его еще минут двадцать изрядно позлят, то рассудок отключится, а эмоции придут, только совсем не те, что даме хочется).
[indent] У неё мягкие, теплые губы, как у старшеклассницы пересохшие от волнения, и сам поцелуй как-то нелепый, весь скомканный, как будто Джима занесло в женский монастырь пасть жертвой страсти многолетней девственницы, чего никак не ожидал от сестры, которая, по его мнению, какой-то толк в поцелуях должна была уже иметь, но слишком легко найти всему объяснение. У Иви драма страстей етитских, она трясется над ними, соответствуя. И, черт побери, Райт не мог бы солгать себе, сказав, что при всем этом прикосновение торопливых губ к его ничего не вызывает. За гранью полномочий ума тело плевать хотело на все правила, кроме тех, что заложены в него природой, и реагирует, как ему соответственно, начиная мутить картину первыми приливными волнами возбуждения, бегущим по организму. Приходит откуда-то наиглупейшая мысль: «да чего я заморачиваюсь, если женщина сама так хочет».   
[indent] Глаз Джим не закрывает, не двигаясь, сомкнув губы, так и смотрит в упор, в переносицу приблизившегося почти вплотную лица, и взгляд его не назвать опьяненным, он сердит. В первый момент, на порыве захлестнувших впечатлений, ему очень хотелось схватить женщину, усадить себе на колени, и, крепко держа за талию, чтоб не ускользнула, передумав, Целовать жадно, свободной ладонью лаская все соблазнительно мягкие выпуклости под небольшим слоем одежды, а потом… а  потом можно, не мешкая, удалиться по проходу в укромную тесноту туалетной кабинке и….
[indent] И нихрена не «и». Надо было навесть Анну. Или Николь. Слишком увлекся делами, все некогда было, а вот и пора внезапно подкатила пожинать плоды отсутствия секса на протяжении непривычно себе длительного периода, всякая чушь в голову лезет, нижнему отсеку управления, почуяв перспективу, пофигу, что там за баба жмется, почему её нельзя. Не, будь тут Анна (или Николь), он бы даже не стал думать, ответив раз-второй на поцелуй. Настойчивым толчком уже направил бы в сторону пресловутых кабинок, а потом и сам пошел следом.  А там, наспех, но лихо подогретые самим фактом места и высоты, и тем, что все-все в салоне хорошо понимают, куда пошла парочка и зачем (как подглядывают, выходит), толком не раздеваясь, только оголив самое необходимое, без всяких сантиментов предались бы бурному сексу. Анна вообще была такой штучкой, жутко заводилась от все, что на грани аморального….
[indent] На этой ноте Джим мысленную философию оборвал, положил руки на плечи сестры и жестко, хоть и без грубости, отстранил, вжимая спиной в спинку её кресла.
- Потом договорим, - сурово сообщил он вердикт и отвернулся к окну, подпирая одной рукой подбородок для созерцания небес за иллюминатором, а вторую положил поперек бедер, закинув ногу на ногу. Вспоминать шальные похождения было высшей степенью идиотизма, организм ответно послал хозяина на то самое место за этакий моральный садизм, в которое сам тотчас и подлил «масла», так что требовалось успокоить буйство гормонов, а потом уже думать, как неугомонной даме прописные истины в голову внести.

+4

11

Когда руки Джеймса обрушились на плечи Эвелин, холодная белая волна окатила ее затылок, оставив ощущение покалывания, словно она нырнула в Северный Ледовитый океан, полный шипов и булавок. Казалось, приложи он еще немного силы - и ее тонкие косточки хрустнули бы, и она бы рассыпалась как песочный замок.
В жизни существуют моменты, в которых каждый рано или поздно получает главную роль - героя, героини, злодея или злодейки - не важно. Важно лишь то, что само действо в эти моменты сводится к ожесточенному испытанию характера на тему, продать ядерные секреты страны Пекину. В отличие от незначительных последствий, с которыми сталкивается каждый рядовой гражданин в других сферах жизни - скажем, подача налоговой декларации, - ставка в этой области неизмеримо выше, и в какой-то момент человек понимает, что держит в своих руках жизнь другого человека, так как нет сферы большей ответственности.
Исходя из этого, точно так же осознавал себя Джеймс, заглядывая далеко вперед и ощущая те подземные потоки, из-за которых почва могла разверзнуться под ногами, пока сидящая рядом женщина, выдавая несвязные словесные этюды, продолжала упорствовать и поддаваться эйфории фатализма, хотя отлично знала, что ворота замка его души были крепко-накрепко закрыты чувству, и лишь только одна страсть могла прошмыгнуть за его широкие каменные стены, не давая заболеть хроническим постоянством или подхватить вирус стабильности. К женщинам Джеймс всегда относился по-доброму, но без прогиба. Искал в них вдохновение, от них заряжался энергией, а те - безусловно, счастливые - озвучивали о себе такие факты, которые обычно предпочли бы скрыть и не играть ими в открытую. Не потому что были глупыми. Или аморальными. Просто Джеймс казался им мужчиной, которому можно было открыть доступ не только к своему телу, но и в тёмные уголки  души. 
Заземлившись под резким нажимом, сжимаясь, словно стараясь стать меньше, Эвелин ощупала шею, провела рукой по скуле, волосам, изгибу ушной раковины, а затем, ощущая, как каждый нерв в теле прекращает отзываться легкой дрожью, она замерла, испугавшись, что собственный мозг сейчас выкатится и смачно шлепнется под ноги. Произошедшее убедило ее в том, что она самым решительным образом пошатнула все сложившиеся убеждения относительно своего внутреннего устройства и начала действовать, находясь уже не на нейтральной территории, где подсознание что-то нашёптывает сознанию, а дальше - там, где оно разрывает дистанцию и наполняется определенными вибрациями, входит в чужое поле и подталкивает к шокирующему (скандальному?) озарению... Эвелин обратила внимание на руку Джеймса, ложащуюся поперек бедра. Широкие плоские ногти и костяшки пальцев. При взгляде на них у нее возникло переживание (чувство дежавю?), будто она смотрит в своеобразный удаляющий телескоп на что-то очень далекое и почти неразличимое. Ей уже виделась эта рука, но в ее руке, и сама она была еще очень маленькая; ей приходилось тянуться, чтобы достать до этой ладони, теплой и большой, от чего собственная ручка могла погрузиться в нее полностью и скрыться... А еще ей виделись ее ноги в синих детских туфельках с ремешком-перемычкой - они совсем новые, и ей велено поставить их носки ровно рядом с краем пешеходной дороги и ждать, вечно ждать, пока Джеймс не скажет, что они могут безопасно перейти дорогу. "Проверь, проверь еще разок", - говорит он, а потом сам следит, как его сестра, - эта маленькая будущая женщина с открытым, живым лицом, дышащим выразительностью, и со зрачками, в которых блуждают искорки света, - переходит, потому что хочет уберечь ее... удержать на нужной орбите... ведь она слишком романтична и витает в облаках, а это, увы, до добра не доводит. И значит она должна придерживаться этой орбиты. Должна… но… но... порой, люди иногда далеки от того, чтобы всерьез жалеть о сделанном, так как отсутствие определенных шагов ведет их назад, делает их самими собой, - "а для того, кто вне себя, нет ничего страшнее, чем вернуться к себе", - подвела итог Эвелин, прежде чем услышать любезный голос стюардессы:
- Ваш кофе, - последовала небольшая пауза, - два куска сахара, без сливок,  - с тяжелым сердцем Эвелин  подняла голову и увидела пару внимательных глаз. Краска залила ее лицо. "Боже, как же долго эта девушка здесь стояла?"

Отредактировано Evelyn Wright (14 Дек 2020 12:59:40)

+3

12

- Спасибо, - в отличие от женщины, Джим мало чего стеснялся, не оставляла его профессия навыка заливаться томатным соком по нутру, стоило чему-то пойти не так или затронуть этакие тонкие струны души. К тому же, эта леди в униформе столько всего видела в рейсах, что ей было не до чьих-то поцелуев, которые, так то если посудить, к невинности были ближе, чем к распутству. Явно выходило, как бы не строила себе Эвелин воздушных замков из желтого кирпича, а все равно не могла до конца поверить в то, в чем убеждала его, не в состоянии оказалась перешагнуть порог физической скованности. Встретившись взглядом с стюардессой, когда их пальцы соприкоснулись в момент передачи чашки с кофе, Райт вдруг понял, что даже эта незнакомая особа поцеловала бы его иначе, более пылко, потому что её ничто, кроме рабочего устава, не сковывает. И он улыбнулся долгой чувственной улыбкой этой невольной гостье своей головы, пока забирал свой кофе. А та одарила его дымчатым взглядом с поволокой, с этакой дымкой сочувствия (решила, видимо, что мужик никак не может отделаться от надоевшей подружки).
[indent] Кто-нибудь замечал, как хитро работает пресловутая женская солидарность? На словах в бабской компании они все друг за друга или тогда, когда надо поднасрать своему мужику или его другу, но, стоит только оказаться среди них свободной, или у кого мужик посимпатичнее того, что есть,  видимость только видимостью и остается, а под ней начинается настоящая война коварства. Ему доводилось видеть, какие подлянки способны творить красотки своим вчерашним подружкам, когда считают, что те не заслуживают того счастья, которое им досталось. Что уж там про посторонних, такие двойные стандарты сразу всплывают, либо-дорого наблюдать! Подругу мужик все бросить собирается, конечно, козел из стада галактических козлов. Разборки посторонней парочки, так она, коза, его явно достала, прилипла, как банный лист к жопе. И так далее, и так далее, до бесконечности. Еще одна причина, почему в здравом уме от серьезных отношений стоит держаться подальше.
[indent] Но немые взгляды голоса так и не получили, Джим поблагодарил еще и кивком, стюардесса улыбнулась официозно и, выпрямившись, удалилась дальше по проходу.  Кофе пах терпким зерном и обдавал лицо паром только что нагревшегося кипятка, поэтому мужчина методично, чтобы  не расплескивать содержимое, помешивал его, созерцая как заветное кино движение по спирали пенных шапочек. Лондон не обещал новой жизни, он вообще ничего не обещал, полный своих проблем, от ковида до митингующих, которым вечно не хватает каких-то прав, так что до подполковника Райта этому городу с его ночными огнями не было никакого дела, он сам себе вбил в голову установку, что там надо начать все с определенной точки, на которую необходимо отступить, чтобы не захлебнуться в наступлении враждебного года насмерть. Где-то там уже обитал один из его лучших друзей, Джек Уитон, несколько лет назад перекочевавший на островную жизнь и занявшийся плотно своим делом, что не могло не озарять горизонт надежды не на успех, так просто на приятную встречу. Но Иви….
[indent] Эвелин была не к месту, они оба это понимали, но принять хотели, видимо, не оба. Он не представлял себе (никак не мог, что поделать), как она хочет воплотить то, о чем говорит. Если абстрагироваться от неё, как от женщины, Джеймс любил Эвелин за её ум, за доброту, за чуткость и наивность временами. Ему нравилось с ней спорить, шутить, просто болтать, это правда. Но к той Эвелин, которую он любил за все это, любил как утонченную, уникальную личность, он не представлял в себе плотского желания. Та же Эвелин, что могла его возбудить, не имела ни голоса, ни души, ничего от первой себя, только физически привлекательные черты и манящую фигуру. Как их совместить, если это невозможно? Нельзя хотеть сестру, и дело не в крови, а в воспитании, ощущениях души, привычке, но, если убрать сестру, что останется-то, кроме пустой оболочки женщины, которая надоест ему очень скоро.  Крушить жизнь, пуская её к черту под откос, может, и весело, но Джеймс Райт не считал, что настолько обезумел. И, поднося чашку к губам, сложенным уточкой, аккуратно отхлебнул немного напитка, стараясь не обжечься. Эта фокусировка на физическом процессе позволяла выкинуть из головы все.

+3

13

Поддавшись чувствам, человек становится глух к своему внутреннему голосу, который предупреждает, что влюбленность вызывает побочные эффекты, в том числе гиперактивность, потерю аппетита, нервную дрожь, навязчивые мысли, неадекватные поступки и симптомы психического расстройства, заставляющие  его вибрировать. И, ссылаясь на это, у Эвелин уже не было никаких сомнений в том, что она действительно влюбилась. И ведь как влюбилась... Ее тяга к Джеймсу, разгоревшаяся из приветливого костерка в пожар, выходила по меньшей мере необычной, чтобы не сказать хуже, - запретной и безумной, - и, наверное, сам Люцифер уже поджидал ее у разогретого чана, сталкивая в кипящую воду таких же  грешников как она, но... все же эта душевная борьба, происходившая внутри, была уже настолько нестерпима для Эвелин, что хотелось любой ценой извлечь ее на свет и, рассмотрев, спросить: «гляди, что с этим делать?!» - при этом задаваясь и другими вопросами. К примеру, чем же отличается простая привязанность от любви? И, если это любовь, взаимна ли она?.. Ведь того обаятельного подполковника Райта, которого Эвелин знала, будто подменили; перед ней был совсем другой человек; во всяком случае, сердце у этого человека было другое - и так разительна была перемена, когда он расточал свои улыбки стюардессе... Может, из-за одного вечера в Италии, вся эта пресловутая  взаимность только показалось ей? Может, Эвелин ее напридумывала, навоображала вместе с неизвестно чем и успела каждый чужой жест истолковать в свою пользу, каждое слово объяснить симпатией, и в результате нарисовалась такая красивая сказка, что дух захватывало?.. Ну, конечно. Все это время Джеймс вел себя с ней, если не как брат, то как воспитанный и добрый молодой человек. Отваживая неблагонадежных ухажеров и помогая  не ощущать себя одиноко, он делал это без целенаправленного осознания собственной значимости в ее душе, - и это же вполне объяснимые поступки, без всяких особенных чувств, верно? А что про поцелуй - так, под крепостью вина и удачей выигрыша, отдался минутному удовольствию и нежной женской ласке, которую Эвелин сама же своей благодарностью пробудила в нем. Все, что представлялось ей потом, - выходило не более чем выдумкой, фантазией наивной девушки, чья нерастраченная нежность - хлоп! - и разлетелась на куски, будто бы разбитая елочная игрушка... Но вот беда... от этого осознания, своенравные, непредсказуемые чувства к Джеймсу не могли стать меньше... И если раньше они стимулировали ее, заставив поверить в чертов фатализм (ведь как совпало, что покупатель галереи тоже находился в Лондоне), то теперь швырнули в пропасть горечи и боли. Эвелин уже и забыла, какой та может быть острой. Ей захотелось кричать от нее, и она заткнула себе рот ладонью. Дыхание сбилось, а ком, вставший в горле, тошнотой подобрался к корню языка, заставив, что есть сил, стиснуть зубы. Это влюбленный мужчина, обманутый в своих надеждах, вправе расспрашивать, требовать объяснений - влюбленная женщина должна же молчать, не то она будет наказана стыдом, страданием, укорами совести за измену своей скромности. Несдержанность в женщине (читай, истеричность) противна самой ее природе, и природа заставит провинившуюся расплачиваться презрением к самой себе, презрением, которое втайне ее растерзает. Ох, женщины, принимайте случившееся как должное: не задавайте вопросов, не высказывайте неудовольствия, - в этом наша мудрость. Мы просим хризантем, а нам дают камень; ломаем о него зубы, но, даже если сердце разрывается, сдерживаем стон боли. Мы протягиваем руку за яблоком, а судьба опускает на нее скорпиона; не показывайте своего ужаса, крепко сожмите в руке этот дар; жало вонзится вам в ладонь - и пусть: ладонь и рука распухнут и будут долго еще дрожать от боли, но со временем скорпион погибнет, а вы научитесь страдать молча, без слез. Зато потом, если вы переживете это испытание, - говорят, некоторые его не выдерживают, - вы закалитесь на всю жизнь, станете умнее и менее чувствительной к боли.
Эвелин стало очень душно, ещё хуже, чем раньше, и у нее уже начинала кружиться голова, делая предметы вокруг и плоскими, и объёмными. Даже солнце за бортом самолета, отдающее голубоватым оттенком красного, показалось ей покусывающим. - Парадокс. Молодых женщин, которые не обделяют бравого военного своим вниманием, вокруг очень много, а свободная мужская жизнь у него только одна, - промолвила она неестественным голосом и помотала головой, будто стряхивая наваждение. Бесстрастный вид Джеймса говорил о том, что в настоящую минуту он лишен какого-либо добродушия и поэтому вполне мог быть нетерпимым к проявлениям  слабостей, которые ему представлялись непростительными; более того, он мог перейти к своей язвительной насмешливости, колющей и колющей ближнего, не замечая, как яростно может нападать, и не особо печалясь о том, как больно ранит. - Да,  зная ту правду, из-за которой ты сорвался в поездку, мне бы ничто не помешало быть твоей, кроме одного... взаимности, - договорила она и поднялась, чтобы затем направиться в сторону  туалета.

Отредактировано Evelyn Wright (9 Ноя 2020 15:45:21)

+4

14

[indent] Нередко можно услышать в фильмах, что это на войне все просто, а в гражданской жизни трудности выбора на каждом шагу, но подполковник с этим был склонен не согласиться. На войне не бывает простых решений, каждое обусловлено необходимостью и лучшим раскладом, но  ответственность за него может быть такая, не поднять.  Таких историй миллион, у каждого солдата, но гражданка не любит их слушать, это портит их идеальную картину мира, в котором у вояк все легко, стреляй и стреляй.
[indent] …одинокая тропа ведет к лагерю, изгибаясь вдоль ущелья, с одной стороны крутой обрыв, в котором однажды потеряли хамви, водитель не справился с управлением в камнепад, с другой отвесная скала, ощетинившаяся нависающими обломками древнего камня, который в любой момент мог дать еще одну трещину и посыпаться вниз, на головы, которые от его удара не способны спасти самые лучшие каски.   Клубится вместо тумана не оседающая мельчайшая песчаная пыль, поднимаясь в воздух самым слабым дуновением ветра, и в охровой дымке исчезает вход на тропу, смазывая силуэты.
[indent] Часовой не расслабляется, он бдит, держа палец возле спускового крючка, а приклад в упоре между подмышкой и грудиной, опустив автомат прицелом в вездесущий песок, нанесенный и на пол башни. С автоматизированной отработанностью движения в равные интервалы подносит к глазам, уставшим после целого дня дежурства, подносит к глазам бинокль, пытаясь детально рассмотреть малейшие изменения в зоне обзора даже сквозь завесу. Парень знает свой долг, он не первый день проводит на вышке, и потому, едва что-то мелькает в клубах пыли, оповещает лагерь. Десять стволов спустя несколько секунд  берут в прицел песчаную мглу, напряжены до предела глаза, пытающиеся рассмотреть причину тревоги.
[indent] По дороге, одетый бедно, практически в обноски, идет мальчик, спотыкаясь, шатаясь, точно от немощи, опустив грязное, измученное лицо взглядом в землю.  Ему лет девять, не больше, совсем ребенок, сжимающий маленькие пальчики в кулачки, он все равно идет, боится, но идет. У каждого, почти у каждого там, на стене, сжимающего оружие, направленное на пацаненка, есть любимые жены, маленькие дети, и сердце сжимается от горечи, мешая мыслить хладнокровно. Солдат не машина для убийства, не лишенный чувств робот, и каждый из них смотрит на дорогу, испытывая искушение спуститься, выйти наружу, чтобы подбежать к перепуганному ребенку, успокоить, обогреть, накормить, потом передать Красному Кресту. На войне должны сражаться здоровые мужики, здесь не место ни бабам, ни детям, печально видеть последствия, которые затрагивают чаще всего как раз последних, лишенных родителей, дома, даже любимой собаки.
[indent] Но опускать оружие нельзя, категорически нельзя, и гремит, стараясь максимально смягчить грубость приказа, голос офицера над головами, требуя остановиться, поднять руки над головой, назвать свое имя и цель. Гремит достаточно мощно, чтобы быть услышанным, и все равно мальчишка, не замедлившись, продолжает идти в их сторону, заставляя волнение сменяться тревогой, потому что для местных нет ничего святого в этой войне.  [indent] Приказ повторяется на местном диалекте, с сильным акцентом, но слова можно разобрать и правильно перевести, и все равно пацан продолжает неумолимо приближаться, игнорируя все вокруг. В прицел уже можно рассмотреть полосы от слез на чумазых впалых щечках. Офицер повторяет приказ снова, с надрывом неизбежности, которую осознает взрослый, ответственный командир, получая вновь лишь тишину, испорченную шарканьем драных ботинок о камешки и сухой грунт.
-  Если подойдет еще ближе, стреляй под ноги, - опуская громкоговоритель, как тот самый камень, по которому пошла трещина обреченности, роняет ближайшему стрелку офицер….
[indent] На войне каждый выбор мучителен, потому что только Бог настолько бессердечен, что (в чье-то мистическое благо) отбирает жизни миллионами, не смущаясь.  Но, сидя в кресле самолета, поднявшегося в воздух в сторону Лондона, с чашкой кофе в руках, Джим Райт находил, что на войне, даже в том ущелье, ему было легче.
- Не начинай вот эту бабскую фигню, Эвелин, - подняв взгляд на вставшую с места сестру, тихо сказал Райт.  – О какой взаимности ты хочешь слышать? О той, в которой я всегда тебя любил? Или о той,  в которой ты ждешь от меня мгновенного перевода любовь к сестре в любовь какую-то еще? Люди не открываются со всех сторон сразу, мышка. Я всегда знал тебя только как сестру, и могу отвечать за чувства, сформированные этим. Как женщину я тебя не знаю, так же, как и ты меня, как же мне тебе тут отвечать-то? Ты хочешь переменить кардинально наши связи друг с другом, но не даешь даже времени на то, чтобы это могло как-то сформироваться, а потом обижаешься, обвиняя меня в невзаимности. Прости, но такова правда, дать тебе что-то большее, чем лишь слова на голом пафосе, прямо сейчас я не в состоянии.

+3

15

Стараясь держать контроль над ситуацией, Джеймс говорил без всякого волнения. Он был так же спокоен, как его слова, и мог слышать каждый звук, слетавший с его губ, - «на полутонах», негромкий, но глубокий, отчетливый и полновесный, пока возвышавшаяся перед ним Эвелин встревоженно прислушивалась к тому, как внутри нее все мелко, неудержимо сотрясалось. 
К ее удивлению, в своем ответе Джеймс не отрицал, не подрубал ту ветку, на которой она с таким невероятным усилием выстроила свое нелепое гнездо обоснований, а будто бы опутывал и себя и ее призрачной связью, давал какое-то закодированное обещание, молчаливое, крохотное, но обещание, с которого, кстати,  можно было бы чуть-чуть отпустить напряжение, проскользывающее в мозгу красными рыбешками, чьи плавники сверкали напоминанием о той мифической радуге, в которую  Эвелин мечтала окунуться с выражением почти детской доверчивости, если бы не... Казалось, что само слово «время», мягко говоря… нет, не надо мягко - надо как есть, по науке! Это слово Эвелин успела возненавидеть, потому что его абстрактное течение развернуло в ее сознании два не пересекающихся процесса. В одном из них господствовало чувство сожаления к тем, по кому она собиралась нанести удар, в другом -  гнездилось эгоистическое ощущение безнаказанности за свои чувства, пока весь этот параллелизм доводил ее жизнь до высшего напряжения, до невероятной ускоренности. И где доводил? В тишине. В пустоте пространства. В темноте комнаты - именно там она теряла себя каждую ночь, доверяя мысли одной только подушке, тут же понимая, что происходящее с ней - это неправильно, но, увы (увы?), ничего с собой не могла поделать, в то время как параллелизм в ее голове набирал обороты и звучал все громче. Как музыка. Немая музыка слушателя. Каждый вечер, каждую ночь. И только поутру недуг Эвелин был излечим крепким кофе, шумом за окном и шорохом соседей. С лучами солнца она прятала себя от него. За яркой тушью. За тоном помады...
Так продолжалось день за днем. Но только не сегодня.
И может поэтому, - с вниманием, которое требуется, чтобы понять истинное значение вещей, чтобы постичь их нормальное соотношение, и по-прежнему ощущая, как в горле шевелится неприятный комок, не желающий рассасываться, однако заставляющий прямо держать спину и тянуть шею, - она посмотрела на Джеймса холодным, влажным взглядом, не подозревая, скольких пассажиров по близости начало губить навязчивое желание высветить для себя то, что их не касалось.
Но ему не стоило опасаться этого взгляда: вглядываясь, он мог увидеть нечто большее, чем просто лед. Он мог быть уверен: еще от силы секунд семь - и этот лед начнет таять… Ведь неудивительно: женщина перед ним была слишком погружена в свою бездну. Так бывает, когда твой корабль разбился, а ты, глядя в сторону берега, решаешь для себя тонуть. И неважно, что до суши рукой подать. Тебе не страшно: идешь на дно вместе с обломками. Но разве считаешь, что топишь себя сам? Конечно, нет. Во всем виноват шторм, а не что-то там, где сдвинулось, заклинило, и вот тебе на. В своем состоянии Эвелин была подавлена. И в эту минуту, в этот час она нуждалась в Джеймсе больше, чем в себе, хотя и отрицала это в том движении слепого, стремящегося познать мир через его крохотную часть, с которым поднялась, задавая курс своему телу.
- Время? - переспросила она тоном, в котором были и недоумение, и желание держаться на том уровне понимания, на которое они начали выходить. - Я говорю о той взаимности, где ты (со временем) с радостью примешь на себя ответственность за все, что еще произойдет или не произойдет, где распорядишься как опытный военачальник перед сражением. И, как мне казалось, ты уже начал ее взращивать, когда целовал меня в Италии. Разве не так?

Отредактировано Evelyn Wright (23 Ноя 2020 13:09:43)

+2

16

- Ты в туалет собиралась, - любезно напомнил сестре Джеймс, с видом человека, который не вел никаких щепетильных тем всего секунду назад. Просто все необходимое по этому вопросу, что он считал нужным озвучить, уже было сказано, а ввязываться в долгую тягомотину перекладывания шариков слов из одной мисочки в другую без какого-либо смысла, кроме удовлетворения этой женской надобности «бесконечно говори со мной, если ты меня любишь, а если не говоришь, значит, не любишь». Вспомнить вот Итана карапузом, он тоже орал, не получая от брата желаемую к отбиранию вещь, притоптывая ногой «Ах так! Значит, ты меня не любишь!». К счастью, в этом случае подобные примитивные выводы-манипуляции, далекие от изящных ходов софистов, давно переболели в характере меньшого и остались в прошлом, достаточно пообщаться, становится понятно: серьезный, ответственный мужик, который знает, что вся эту чушь ничего не стоит. Когда мужчины любят, они куда чаще молчат. А если пиздят без умолку, что не заткнешь, значит, от любви там всего желания поскорее лапши на уши навесить и под ля-фа-фа мамзель на кровать и положить.  А вот Иви так и не выросла из этого, как тысячи и тысячи других женщин, с упорством младенца держась за соску каких-то дурных убеждений и выводов, которые пестуют женские журнальчики.  Не то, чтобы это плохо, просто сильно осложняет и без того не налаженное пониманию меж детьми Марса и Венеры.
[indent] А как их понять, если у них в мозгах такая каша намешана, будто Золушка плюнула на приказ мачехи и все зерна, как были, кучей в кастрюлю кинула, даже не промыв?  Они ж даже сами себя не понимают, семь пятниц на неделе, по три вторника на дню. Свершая подчас действия хаотичные, ни на чем, кроме импульса, не основанные (например, покупая юбку, которая ни к чему в гардеробе вообще не подходит и нафиг не нужна), леди всех возрастов, имея дело с мужчиной, от каждого его слова и действия ждут какой-то глубокой, осмысленной мотивации, точно от программы, заложенный в технику, и, если бедолага не сознается, какой она была, охотно берут на себя право додумать мотивы за него.  Из этого после строят целые замки, систематизируют охрану на башенках, расположение ядер у пушек,  чтобы поверить в непреложное – придуманное и возвести в абсолют. Как там Оби-ван сказал: только ситхи все возводят в абсолют? Ясно, с кого Лукас ситхов писал с их принципами. 
[indent] Вот стоит же, сверкает глазищами огромными, требует от него ответов, как епископ на инквизиторском суде над ведьмами, а подумать, какие тут ответы могут быть, не желает, потому что должна быть мотивация у Джеймса Райта, он же робот, ничего не делает без причинно-следственных связей и далеко идущих расчетов.  А Джиму хочется спустить благожелательную пелену спокойного облика и честно ответить: «да нихуя я не взращивал, мышка, я вообще в тот момент не думал, перекати-поле в башке с бутылкой виски из стороны в сторону бегало. Если бы думал, я бы не сделал, хватило бы мозгов тормознуть тупой импульс, который систематически выпинывает наша глубинная животная суть. Ей-то пофиг на родство, правила, приличия, личные заморочки, у нее видишь красивую самочку – целуй, чего б не целовать. Может, и по морде дадут, а, может, просто дадут. Если есть шанс, грех не рискнуть. Такова наша природа, Иви. Как и ваша, просто вы все цивилизованных из себя строите, возвышенных, небесных ангелов во плоти, а на деле своими демонами изнутри одержимы хлеще нашего».  Джим вообще мог много сказать по этому поводу, но предпочел промолчать, хватило опыта оценить способность дамы перед собой к взвешенному диалогу. До нее сейчас не донести, что слово «нет» не означает отсутствие любви как таковой, но нужно смотреть дальше трезво: ни одна любовь не живет только радужными фантазиями, самая перламутровая лодочка иллюзий и страстей бьется о препятствия быта в щепки, умение капитана управлять ею лишь немного отсрочит этот миг, подарит немного надежды, но финал всегда один. И потом будет только больнее.

+2

17

Господин кардинал, как лицо духовное, любит сражения воображаемые, а я, человек военный, люблю только сражения настоящие. Вот почему я в Лувре, а господин кардинал - в Турнелле. (с) А. Дюма. Две Дианы

Очень важно вовремя говорить о том, что лежит на сердце. Но как же не просто вести диалог с мужчиной, которому всю жизнь внушали, что его разум - это каменная стена и непреодолимая для врага крепость, которая запирается изнутри, чтобы никто, - в том числе и навязчивое весеннее солнце, - не смог ее потревожить. Невпускающая ничего извне и заставляющая себя руководствоваться прагматизмом. Призванная удерживать и мысли, и чувства, проводя их через фильтр рассудка. Справедливо основываясь на этом факте, и не первый день зная, что негодовать на него не имело ни малейшего смысла, да и вообще - опрометчиво, Эвелин пришла к мысли, что  именно поэтому Джеймс предпочел не отвечать на вопрос, и тут они оба смогли избежать того панического изумления на ее лице, которое бывает у новорожденных, и которое ошибочно считается непроизвольным сокращением младенческих мышц, тогда как это всего лишь волна застрявших в душе страхов, которую каждый, родившись, приносит с одного, неизвестного, света на этот.
Эвелин лишь переступила с ноги на ногу, от чего ее бедра  зашевелились, выдаваясь поочередно вбок, наклонилась к Джеймсу и, обходя случившийся водоворот эмоций, неторопливым движением позаимствовала у него очки-авиаторы. Она сделала это молча. Допустимо и неизъяснимо естественно. Как и то, что коснулась абриса его лица теплой, мягкой рукой. Не за что-то, а вопреки. При этом ей удалось вложить в свое касание не только немое извинение, но и нежность, с помощью которой она могла ухватить нечто эфемерное, что натягивало между ними энергетическую нить и формировало как спокойные чувства, будь то уважение или симпатия, так и более глубокие. Чувства, сопротивляться которым не представлялось ни малейшей возможности. Ни малейшего желания...
Уже пробираясь по проходу между сиденьями, Эвелин вдруг поняла, почему люди, в их числе и Джеймс, так любят азартные игры. Фигурально выражаясь, они напоминают саму жизнь с ее выбором втемную, где, решаясь на что-то, человек делает ставку, которая может принести ему невероятный выигрыш, а может  разорить его в прах; но если в казино человек может проиграть только деньги (хотя, бывает, кто-то сводит счеты и с жизнью), то в игорном доме по имени судьба проигрыш может означать полный и безоговорочный крах. А выигрыш - всего лишь счастье, то есть именно то, что каждый из нас ищет, но не решается сделать шаг к нему. Ведь подсознательно мы знаем, как много ставится на карту. Но, обращаясь к себе, Эвелин не сомневалась: ее выигрыш был слишком манящим, а ставка на кону - слишком вожделенной, и, самое важное, она отчетливо предвидела трудности, с которыми могла столкнуться, соотнося желаемое и возможное. И именно этот подытог отразился на ее худом, чуть удлиненном лице, когда она смотрела на себя в реалистичную амальгаму зеркала, поправляя тампоном поплывшую тушь.
Самолет ощутимо тряхнуло, и капитан объявил, что они вошли в зону турбулентности. Появилась надпись, просившая пассажиров вернуться на свои места и пристегнуться. Эвелин едва не выругалась. Она снова села в свое кресло и, как клон других пассажиров, в точности повторила их движения.
- Терпеть не могу самолеты, - призналась она, возвращая Джеймсу его очки, в то время как тряска повторилась, но уже с такой силой, что планшет впереди сидящей пассажирки чуть не улетел из ее рук. Для Эвелин, почувствовавшей дискомфорт, это послужило хорошим громоотводом, позволяющим слегка отпустить напряженную тетиву разговора. Ирония заключалась в том, что она действительно побаивалась летать.

Отредактировано Evelyn Wright (8 Дек 2020 20:58:44)

+2

18

[indent] Настроение (и так то не радужное) лучше не стало с уходом из поля зрения раздражителя. Джеймс вертелся на кресле туда-сюда, ища заново самое удобное положение, извертелся, но все не то, и на этом обозлился еще сильнее. Он терпеть не мог выяснять отношения, в отличие (походу) от брата и сестры, особенно, если в этих отношениях черт ногу сломает. Тут, как не крути, все равно не выиграть, хоть на все ставки сразу кости кидай. Он может говорить Иви приятное, может нахамить, но сестра определенно втемяшила себе в голову что-то, и это оттуда уже просто не выковырять.  Ему оставалось надеяться, что хотя бы не своеобразный заскок на почве того, что она должна ему денег (и немало денег, чего уж там).
[indent] Устав ерзать, он устроился (ура, блэт!) относительно комфортно, уперся затылком в мягкий подголовник, сложил руки на груди, и, немного так съехав пониже, отчего позвоночник выгнулся дугой, расставив для устойчивости ноги и воткнувшись коленями в спинки впереди сидящих, закрыл глаза и вскоре задремал.  Невнятно буркнул что-то на прозвучавший рядом (сквозь дрёму не понятый) комментарий и окончательно провалился в сон. У Джима Райта с полетами проблем не было, солдат первым делом приучается спать в любом месте и положении.
[indent] Если Эвелин и пыталась его разбудить раньше, то потерпела крах (в любом случае), потому что он порядком вымотался к дню полета, не досыпая, выдергивая по корешку из нервов, и по старой армейской привычке организм использовав паузу по полной. Очнулся Райт от того, что стукнулся виском о стекло, дернулся и тотчас (честно, даже подскочив при этом, будто сигнал тревоги услышал) открыл глаза, в которые сознание возвращалось с запозданием и порционно. Оказалось, все живы-здоровы, просто самолет заходит на посадку.  Пассажиры, выражением лиц напоминающие секту обреченных, сидели, точно палок наглотавшись, и это вызвало смешок.
- Я так полагаю, ни к чему спрашивать, забронировала ли ты номер в каком-нибудь отеле или намерена была изначально сесть мне на хвост? – иронично поинтересовался он у сестры, наклонившись к её ушку.
[indent] Немного стресса порционочкой, и шасси, подпрыгивая от столкновения с полосой, вскоре покатились ровно, самолет перестало потряхивать, и, когда они остановились, а пассажиры были поздравлены с успешной посадкой, салон (как обычно) взорвался аплодисментами (судя по хлопкам, минимум половина уже успела в Рай дозвониться, у апостола место в очереди забронировать). Потом возня с трапом, неспешный спуск. Изображая галантность (больше ею прославился Итан, но чего б не утащить немного славы), Джим перед лестницей подал сестре руку для опоры, двинувшись впереди (не то, чтобы Ив была неуклюжа, но он-то привык ожидать любой поворот, если каблук поедет по скользкому железу, готов будет спиной сдерживать эту златокудрую лавину, спасая безмятежных впереди ползущих. 
[indent] Вот и эта часть (балета) окончена, впереди бюрократическая волокита, которая иной раз времени занимает больше, чем сам полет. Хмурясь, Райт неспешно шел в очереди, на этот раз без особых церемоний впихнув мисс Райт уже перед собой и подталкивая в спину под поясницу, если та начинала (женщины вечно отвлекаются на что-то, порхая в своих облаках не ко времени) отставать от скорость движения потока.
- Вот же зараза... сколько народу, - заворчал он над её макушкой, оценивая помещение аэропорта. - Такси до следующего утра ждать придется...

+2

19

Зона турбулентности закончилась, и теперь можно было немного ослабить ремни, от чего стало гораздо спокойнее. «...еще четыре часа полета», — подумала Эвелин, обхватив руками сумочку, и только потом спохватилась, что в туалете, где приводила сердце и голову в порядок, хоть немного, для приличия, не застегнула до конца молнию. Вещи повалились на пол. Эвелин первым делом схватила кошелек, телефон, косметичку и только потом потянулась за книгой в черном переплете — но парень, сидящий с той стороны прохода, первым успел поднять небольшой увесистый томик. Протягивая книгу Эвелин, он бросил беглый взгляд на обложку, и в его глазах вспыхнуло узнавание. Ну точно — принял ее за человека, который способен читать Диккенса в самолете. Эвелин захотелось объяснить, что все совсем не так. На самом деле она эту книгу даже не открывала с тех пор, как получила ее от отца, а это было еще в начале марта — но она сдержалась и, ограничившись благодарной улыбкой, решительно отвернулась к окну, чтобы парень не вздумал завести разговор.
Снова взглянув на Джеймса, у нее возникло такое чувство, как будто каждая его мышца, каждая маленькая косточка растеклась и просто лежала в кресле бесформенной кучей. Но, черт-те что, даже в таком состоянии он умудрялся держать себя в зоне ее внимания и заставлял млеть в морозной пустыне желания…
Она вдруг задалась мыслью (нет, даже не мыслью, а намеком на нее, коснувшимся крылом и упорхнувшим птичкой), что, если  ей и нравился мужчина, то она никогда не ставила перед собой задачи завоевать его и руководствовалась принципом «как Бог даст»: срастется, значит, срастется, а нет - так «сам валенок». И вот — пожалуйста. Перед ней ОН. Мужчина, умудрившийся после лавины эмоций окунуться в сон, как хомяк в зимнюю спячку, и заставляющий думать о тех чувствах,  которые вызывает. С ней никогда такого не было. Если честно, то и поверить, что так бывает, невозможно. Нечто из области мифов и литературных сказаний. Однако... Это было правдой. Джеймс волновал ее. Волновал неожиданно. Глубоко. И сильно. И так манил собой, что хотелось послать куда подальше страхи и условности, ухнуться с головой, разрешить себе — и все... Все! Но, по ходу принимая то, что даже ее сверхинтуиция не могла подсказать, получится ли у нее завоевать его или нет, она абсолютно четко понимала, что не может и не хочет бежать обратно в Канаду и ему не даст. Как говорится, извини, любимый, ворота закрылись до выяснения обстоятельств. А в Англии, между прочим, у нее горело дело по продаже галереи, и непонятно, как там все могло обернуться. А решать сразу две задачи, и обе сверхсложные, - «это вам не отдых, это полные кранты, барышня», - поддержала себя Эвелин, снижая высоту переживаемого момента. Ее лицо вновь становилось спокойным. И она даже стала чувствовать голод, который собиралась тут же утолить (горячий кофе с молоком, тосты с бужениной  и йогурт. Прек-рас-но), устранив локоть Джеймса со своего подлокотника и пообещав себе, больше не заглядываться на него (как же!).
К слову, с определенных пор (от празднование юбилея и далее) ей стало любопытно наблюдать за ним и видеть, что на некоторых моментах поведения она не заостряла должного внимания. А именно: ей начало казаться, что в поисках гармонии с самим собой, Джеймс перестал понимать, как ее достичь; будто бы для душевного равновесия ему требовался размах или чужая энергия, которую отдавали ему поверженные им, любящие люди, когда он запускал шестеренки своего внутреннего беса (или второго близнеца). И, подобно Эвелин, ищущей любви как того, что должно принести счастье, он будто бы искал в этом свободы, без которой не мог жить; а теряя - начинал мучиться, и тогда  приходилось затаиваться и ждать, пока он не станет прежним, потому что ни советом, ни поддержкой помочь ему было нельзя: любые слова были не теми, которых он ждал, и они, скорее, больше раздражали. И так как Эвелин не знала всех тонкостей и интриг, происходящих за ее спиной, то ее наблюдения не могли считаться ошибочными.
- А-а, я ничего не бронировала, - не балуя эмоциями, ответила она на насыщенный низкий мужской шепот Джеймса, когда тот проснулся, осознал себя и свое тело, готовое к любым действиям с навыком, закрепленным на уровне рефлекса. - Раз тетя Элеонора вникает в интриги, уясняет традиции и пути карьерного роста со своим мужем-дипломатом, я решила пожить в их квартире, которая пустует, - шасси коснулись взлётно-посадочной полосы, и корпус самолета охватила легкая дрожь, быстро прекратившаяся со снижением скорости.
После завершения парковки и открытия двери салона пассажиры направились к выходу, создав толчею, не добавляющую радости настроению. И только переждав, пока большая часть людей покинет салон, Эвелин также поднялась со своего места и, подхватив сумку, пристроилась в конец очереди. - Но, думаю, квартира нашей тети может быть слишком большой для одного человека, - не открыто, с вызовом, а вроде невзначай обронила Эвелин, когда Джеймс подал ей руку, помогая спуститься с трапа. Быть может, если ей начать от уважения к его личному пространству, а не с влюбленности и удобности, то любовь станет делом вторым?.. Ну, и поднабраться килограммов, что ли. Ведь сама она худенькая, правда, а Джеймс (с его устойчивым, здоровым, как не крути, неослабевающим интересом к женщинам) предпочитает барышень высоких, статных, стройных, не субтильных, которых не страшно и обнять, при его-то силе в руках...
Окунувшись в суету аэропорта, Эвелин больше отмалчивалась, сверкая светло-голубыми, почти прозрачными  глазами, пока они пробирались через толпу людей. Они вышли из здания, а, задержавшись у дверей, осмотрелись по сторонам, чтобы определить, в какой стороне находится стоянка такси. Рядом стояли какие-то машины, но, как успела заметить Эвелин, все они были заняты. Кто-то вытаскивал вещи из багажников, а кто-то, наоборот, запихивал их туда, не преминув пошутить, какое же чудо хранит лондонцев, если сегодня  нет дождя и тумана. - Вот наш кэб, - указала Эвелин, сверившись с приложением в своем телефоне. Такси подпирал немолодой мужчина, лет шестидесяти, совсем седой и с немного кривыми зубами, и чья некоторая чопорность, так сказать «Лондонский налёт», подсказывала, что он коренной житель города. - Еще перед самолетом мне показалось, что мы потратим очень много денег на кофе и пончики, позволив себе ждать машину до следующего утра. Пойдем? -   объяснила она свой поступок  и посмотрела на Джеймса, пытаясь понять, что впереди, и куда им двигаться дальше.

Отредактировано Evelyn Wright (22 Фев 2021 00:26:50)

+1


Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » The twin sleeps tonight