Каждый город имеет свою особую атмосферу и привносит свое ощущение в жизнь каждого. Нью-Йорк - вечно спешащий не спящий город возможностей. Здесь можно стать кем угодно и имея удачу и трудясь в поте лица добиться чего-то действительно стоящего. Лос-Анджелес - это блеск софитов, богатство, популярность и киноиндустрия. Здесь если повезет ты сможешь стать очередной восходящей звездой Голливуда. Чикаго же город экономических возможностей. далее

The Capital of Great Britain

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » Hold me down


Hold me down

Сообщений 1 страница 8 из 8

1


Hold me down
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
https://b.radikal.ru/b15/2003/c8/f5f06610162c.png

Kaitlyn Jones~Laszlo Kertesz
ноябрь 2019, Лондон, дом Кэт
Who is in control?

Отредактировано Kaitlyn Jones (10 Апр 2020 12:50:42)

+2

2

   Шел четвертый день без нормального сна и невинно-белый цвет потолка начинал раздражать с первыми лучами солнца, пробирающимися через незашторенное окно. Хотелось бы предположить, что именно солнечный свет мешает младенцу, надрывно кричащему из своей кроватки, спать, но как бы не так. Кейт была бы очень рада, если бы проблему можно было решить лишь закрыв шторы на окнах.
С тяжелым вздохом девушка поднялась из кровати и потерла лицо ладонями. Хочется принять освежающий душ и кофе. Конечно, может быть сегодня ей и удастся исполнить свою маленькую "мечту", но судя по нарастающей громкости всхлипов и плача- не скоро.
Девушка потянулась к тумбе, чтобы взять резинку и убрать мешающие волосы в хвост. Утро молодой мамы после отъезда собственных родителей никак не могло превратиться в картинку из журнала.
-Сейчас, я уже иду,- отозвалась Кэт и поднялась, в два шага она оказалась рядом с детской кроваткой, попутно разминая шею.
- Ну что ты плачешь, ты же кушал всего сорок минут назад, - сказал девушка, склонившись над младенцем и бросив взгляд на настенные часы. Она осторожно взяла сына на руки и тут же поняла в чем дело, сморщив нос, - сейчас мы все решим, мистер.
Недовольный плач ребенка продолжался, пока Кэт не отнесла его в ванную, чтобы сменить памперс и сделать все необходимые процедуры.
-Ну вот,- удовлетворенно сказал девушка, застегивая липучки и ласково поглаживая сына по животу. Тот практически сразу успокоился и теперь в с любопытством смотрел на мать большими голубыми глазами обрамленными пушистыми еще практически бесцветными ресницами. В такие моменты девушка не могла перестать любоваться ребенком, хоть мама Кейт часто повторяла, что цвет глаз еще может изменится, но девушка была уверена, что сын был копией собственного отца и сейчас глаза были первым что подтверждало сходство.
Справившись с подступающим наваждением от воспоминаний, которые картинками начали проноситься в голове, заставляя что-то в груди болезненно сжиматься, девушка подхватила младенца и вернулась в свою комнату. Несколько дней назад родители снова уехали, оставив её один на один с собственным ребенком. Впрочем, она и так была им благодарна, они провели с ней  целый месяц, помогая справляться с новыми обязанностями, а мама с первых дней подсказывала и показывала все тонкости обращения с таким крохой. Однако, все хорошее быстро заканчивается. Родители были заняты работой в Америке и все еще контролировали родного сына, который неожиданно тепло отреагировал на появление племянника и даже отправил какой-то подарок, который должен был прийти на следующей неделе. На самом деле Джонс думала о том, что Джарет демонстративно проигнорирует появление сына у Кейт, ведь они никогда не были друг другу родными,а это лишь был очередной шанс акцентировать на этом внимание.
Разумеется, сложившееся положение вещей и особо радовало и родителей Кейт - вряд ли они желали подобной судьбы для своей дочери, оказаться без постоянной работы, забеременеть от мужчины, который практически отказался от нее и в итоге остаться одной с малышом на руках.В итоге, уезжая, родители пообещали поддерживать её как и раньше, и даже больше, но дали понять, что ждут от приемной дочери уже по-настоящему взрослых поступков.
-Джим, прекрати капризничать, давай одеваться, не хватало еще и заболеть,- на самом деле Кейтлин и не думала сердиться на сына. У нее было слишком много времени, чтобы понять насколько сильно она дорожит единственным, что осталось от мужчины, которого она любила и который оставил её один на один со всеми сложностями и проблемами. Малыш беспрестанно махал ручками, не давая себя одеть, а затем и вовсе начал посмеиваться над попытками мамы. Впрочем, поддавалась новой игре сына Кейтлин недолго и вскоре победно поправила ползунки на животе младенца.
На самом деле, она ждала этого дня, потому что сегодня к ней в гости должен был прийти Ласло.
Волновалась ли она? Сильнее, чем можно было предположить. Волновалась сильнее, чем была д о л ж н а.
Последний раз они виделись еще в больнице. Даже сейчас воспоминания о счастливых моментах, сопровождавшихся суетой и сильной болью, были очень смазанными. Ярче всего она помнила лишь мгновения, когда услышала первый крик своего сына, когда ей впервые приложили крохотное тельце к груди. А потом какая-то суета, врачи что-то говорили, еще и медсестра постоянно спрашивала что-то, пока перевозила в палату и меняла простыни. Кейт даже не думала, что  Ласло остался в больнице, она просто не могла о нем помнить...Но была счастлива увидеть его в палате. Джонс не могла считать его эмоций, ведь её собственные застилали глаза пеленой безмерного счастья. Она лишь кивком разрешила медсестре передать ему новорожденного, будучи уверенной, что так будет правильно. Правильным в тот момент казалось все. И все ошибки, и боль, и отчаянье и его внезапное появление из ниоткуда, и поддержка, и непозволительное желание допустить что-то большее, чем приятельские отношения. Она понимала это, когда видела с какой бережностью он держит в руках кулечек с живым существом, которого она произвела на свет часом ранее.
Джонс потерла глаза, возвращаясь в реальность и наспех натягивая на майку безразмерную толстовку ярко-розового цвета.
После больницы они не виделись.
Сложно было сказать, почему он, практически не отходивший от нее в последний месяц беременности, просто исчез с горизонта, хоть иногда они и переписывались по телефону. Девушка все же предполагала, что виной тому нахождение рядом её близких, возможно Ласло просто решил не мешать и не давать её родителям какого-либо повода для вопросов, к которым сама Кейт не была готова.
Спускаясь по лестнице и укачивая сына, девушка всеми силами старалась не задавать себе "этих самых" вопросов, но они как назло всплывали в голове. И почему нельзя просто отключить мозг?
Стрелки часов неумолимо двигались вперед и как только она уложила Джима в кроватку-манежик, которая стояла в гостиной, в тишине дома раздался дверной звонок.
- У нас гости, - заметно занервничав проговорила Кейт, глянув на сына, который как только девушка сделал шаг в сторону, потянул руки к маме и призывно захныкал.
Девушка закусила губу и побежала открывать деверь, на ходу оглядев себя в зеркало. В отражении она совершенно не видела себя прежнюю, огромная толстовка, чуть отросшие волосы, собранные в небрежный пучок на голове и тени, залегшие под глазами от недосыпа, - красавица, ничего не скажешь.
Впрочем, стоять и "любоваться" на эту картину долго было невозможно, как минимум из-за недовольного малыша в гостиной и еще одного человека, ожидающего за дверью.
-Ласло!- радостно воскликнула Кэт, открыв дверь и увидев мужчину, который тоже с некоторым волнением смотрел на нее. Только сейчас она поняла насколько соскучилась по нему, девушка бросилась обнимать мужчину, вдыхая столь знакомый запах кофе и красок.
- Я так рада, что ты пришел, проходи, - с улыбкой произнесла она, втягивая Кертеса в дом и тут же бросаясь обратно в гостиную к недовольному сыну. Взяв Джима на руки, она принялась покачивать его, заставляя успокоиться.
- Извини, Джим постоянно требует внимания, я даже не понимаю, нормально это или нет, - вздохнула она, поднимая взгляд на Ласло, появившегося в дверном проеме, - будешь чай или кофе?
Она на мгновение застыла, глядя на мужчину, который сейчас был точь в точь тем самым Ласло, которого она встретила в клинике однажды. Растрепанные светлые волосы, которые хотелось пригладить, а затем растрепать еще сильнее, меланхоличная задумчивость и тоска во взгляде необыкновенных глаз. Все как в тот самый день, когда она укрывала его в своей палате и беззастенчиво рассматривала его раненые запястья. К счастью, сейчас на его руках не было злополучных бинтов. Да и у Кэти на руках был маленький ребенок. И все это  сейчас казалось ей какой-то пропастью, будто бы они все это время пытаются угнаться за друг другом, но что-то мешает.
-Я скучала, - пробормотала она, заправляя выбившуюся прядь за ухо,и, почувствовав,что краснеет, поудобнее подхватила недовольного малыша и отвернулась, разворачивая бурную кухонную деятельность на кухне. И почему признаться в этом казалось чем-то неправильным, чем-то, на что она теперь не имеет права? Ведь у нее теперь был маленький сын, которому она должна посвящать все свое время и внимание, но...Определенно, во всем это было одно "но".

Отредактировано Kaitlyn Jones (20 Апр 2020 22:00:02)

+2

3

Ноябрьская оттепель отогрела студёный воздух, в котором завихрились пронизанные предчувствием пробуждения запахи пресной талой воды, тянущего парком от земли перегноя и разбухшей коры. Земля отражала небо, и подтаявший снег полыхал пожаром. По-осеннему холодное солнце заливало кристальным светом зелёную лужайку, протянувшуюся вдоль серебряной нитки Темзы. Студёная река мерцала будто голубой, освещенный изнутри айсберг. Бездумно глядя на сверкающее жидкое зеркало реки, Ласло в забытье шёл по мостовой, куда-то ведомый течением. Полной грудью он вдыхал синий, как вода, воздух, и ощущал, как, несмотря на рубящую с ног усталость, в него гранула за гранулой вливается новая трепещущая жизнь, полная надежд и сладостных ожиданий. Выпуская изо рта клокочущую струю воздуха, он полушёпотом декламировал слова, которые намеревался произвести при встрече, но по мере того, как силуэты близлежащих домов начали приобретать знакомые очертания, его стали безотчётно переполнять умиление, усталость и боль, сковывающая сердце в плотных тисках рёбер. Едва волоча ноги, он шёл к той, что безусловно привнесёт в его жизнь ещё много страданий, но без которой эта самая жизнь казалась ему напрочь лишённой смысла.

Будучи в душе всё тем же конопатым робким мальчишкой с ровным пробором вычесанных волос и неровным оскалом, Ласло боялся быть отвергнутым ею.  Экзема его души так и не затянулась: Кэйтлин благополучно забыла о его существовании несколько лет назад, когда он продолжал бережно хранить её лучезарный образ в своём сердце, тайно надеясь на новую встречу при других обстоятельствах и постепенное возгорание между ними медленного огня, источник которого сокрыт не в чреслах, но в самой глубине естества. Этого, как можно понять, не случилось, пусть все эти годы Ласло и жил, поглощённый реальностью мечты. Ведь для Ласло это была настоящая первая любовь с неловкими ночными свиданиями и невинными поцелуями, желанием встретиться с Китти в её отсутствие да попытками поскорее распрощаться в её присутствии. Однако случилось так, что на момент их судьбоносной встречи – которая произошла, казалось бы, случайно, но была проведением, – она носила под сердцем ребёнка от другого, в которого была влюблена, а он точно серебряный серфер, осторожно скользил над отчаянием, от падения в которые его отделял лишь тонкий слой воображения. Ласло со своими пожухшими, как прошлогодняя листва, чувствами был не нужен ей, как пустой лотерейный билет. И всё же её тёмное прошлое, что текло по жилам, точно отравленная река, не стала препятствием для его безусловной любви к ней. Изо дня в день Кертес видел, как меняется взгляд Кейтлин, лишаясь толщи льда, как меняется её тело, её движения, и чувствовал, что вскоре она не сможет обходиться без его поддержки, его объятий, без той нежности, которую она всегда могла прочесть в его тёплых, как два растопленных голубых топаза, глазах.

Мглистым утром, когда наступающая зима уже после полудня объявляет комендантский час, он позвонил в дверь её дома. Кейтлин обитала на нескольких сотнях квадратных метрах под крышей просторного частного дома и наслаждалась умопомрачительным видом на столицу. Ласло, с отрочества ютящемуся по затхлым каморкам, такая красота и не снилась. С приглашения хозяйки войдя в дом, Ласло заметил, что всё у неё дышало благополучием и хорошим вкусом: всюду были артистично разбросаны маленькие шёлковые подушки, а в изящных дутых вазах благоухали букеты редких цветов, изысканный интерьер цеплял взгляд сотней продуманных мелочей. Кэт встречала его с нежной улыбкой на губах. Он взглянул на неё впервые после родов, и где-то глубоко-глубоко в нём угнездилась боль. Его Китти осталась такой же, какой он ее знал все эти годы, – разве что с щёк сошёл юный пушок, а под глаза пролёг синюшный узор вен. И всё равно в мягкой округлости плеч, в изящной грации рук, в припухших очертаниях молочной груди, в младенческом изгибе губ он узнавал свою Китти, хоть сейчас она и была бледна какой-то пугающей бледностью, частично потеряв отблеск здоровья и даже красоты.

Она, не теряя своей властной грации, нежно утянула его за руку в гостиную, где на диване Ласло первым делом заметил какой-то сладко-пахнущий парным молоком комок, прежде чем Кейтлин взяла его на руки и произнесла: "Извини, Джим постоянно требует внимания, я даже не понимаю, нормально это или нет". Это был Джим – её новорождённый сын, которого ему с месяц назад вынесли из роддома.

– Ну, здравствуй, малыш Джим, – с дрожащей, робкой улыбкой произнёс венгр, осторожно, будто крадущийся кот, подбираясь к матери с ребёнком.

Ненадолго воцарившееся между ними молчание было проникнуто нежностью, что шла от ребёнка, словно поднимающийся пар. Малыш был таким крохотным и невротической подвижностью худеньких ножек и ручек напоминал вихляющее беспозвоночное, греющееся на камне.

– Можно молоко? – без задней мысли просто ответил он на вопрос о предпочитаемых напитках, после чего пунцово задохнулся от удушливой волны смущения, вспомнив, что под бесформенной одеждой отяжелевшие, свободно балансирующие груди Кейтлин, должно быть, исходят сейчас парным молоком и до зуда жаждут требовательных прикосновений губ. От этих мыслей ему стало тесновато в брюках и, заметив, как Кейтлин одной рукой упрямо возится с кофейником, а другой манипулирует непроизвольно трогательными, нескоординированными движениями малыша, отзывчиво предложил: – Давай я подержу его пока?

С отвлечённо рассматривающим потолок ребёнком на руках она выглядела сошедшей с картин Сассоферрато Мадонной с сонным младенцем Иисусом. В полном бессилии перед ошеломляющей силой умиления Ласло медленно подошёл к стоящей на кухне с ребёнком на руках Кэт, на расстоянии чувствуя испарения его малюсенького тельца, и обнял их обоих. На память невольно пришло воспоминание, когда он впервые увидел её, и что-то внутри у него оборвалось, отчего в груди стало нестерпимо больно, воздух вокруг отяжелел, словно набитый свинцом: тогда он будто увидел в ней свою будущую супругу и мать своих детей, и тут же на него обрушилась бесчеловечная и беззаконная печаль – это казалось настолько нереальным, что даже мечтать о подобном было невыносимо. И вот Кэт – мать и снова с ним рядом. Кэйтлин всегда была так трогательно мила, так трепетна и романтична, словно ещё совсем девочкой готовясь к материнству!

Каждый жест девушки, инстинктивно-нежно прижимающей малыша к груди, заставлял мужчину стискивать зубы в стоическом сопротивлении желанию сиюминутно же отдать ей всю свою страсть и нежность, томно овладев ею, тёплой и сонной, на кухонной столешнице. Ласло крепко прижал к себе малышку-Кэт, будто надеялся абсорбироваться, просочиться сквозь её кожу в кровеносную систему, раствориться в горячей крови и оказаться маленьким, величиной с грецкий орех, колеблющимся пятнышком в тёплых околоплодных водах её чрева. Он вспомнил, как много лет назад вечерами они подолгу сидели на больничной койке в отсвете стерильно-белого света реанимационного отделения и разговаривали, в то время, как обоих слабо бил озноб. Кертес в ту пору был совсем мальчишкой, не познавшим телесной близости с женщиной, и посему во всех своих порывах был изумительно искренен и суетлив. К сожалению, тогда он так и остаться для мисс Джонс недоступным, точно плотно запечатанный конверт.

Отстраняясь от него без враждебности и со смутной, понимающей полуулыбкой, Кэйтлин со спокойной притягательностью прирождённой матери, очищенной от параноидальной тревожности, передала ему новорождённого. На костлявые ладони Лаци вдруг навалилась приятная тяжесть младенца, который с первых минут жизни покорил уже его сердце. Он с замиранием сердца наблюдал, как прерывисто дышит и мило хмурится, сонно зевает и потом дышит ровнее дитя, - ребёнок его Кэт, с пунцовыми губками и с прозрачной кожей, сквозь которую видны голубые прожилки на веках и висках. Он даже не подозревал, как сильно прикипит за эти десять минут "отцовства" к крохотному вертящемуся комку плоти у него на руках. На самом деле Кертес полюбил этого малыша гораздо раньше его появления на свет – ещё в утробе матери, когда они с Кэт ходили на эхограмму. Тогда она, приспустив велюровые штаны и обнажив выпирающий живот, хохотнула от холодного прикосновения промазанного гелем зонда к коже. Во время обследования Кейтлин нервничала куда больше, нежели хотела показать, а Ласло стоял в дверях, до боли сминая в кулаке пластмассовый номерок из гардероба. Врач поводила зонд под пупком Кэт в поисках участка матки, к которому прикрепился эмбрион, и вдруг все трое увидели на ребящем чёрно-белом экране похожую на запятую фигурку маленького человечка...

– Какой же ты маленький, – с поистине отцовским умилением произнёс мужчина, легонько коснувшись носом крохотного лобика Джима, но не запечатлевая на гладкой коже ребёнка скабрезных поцелуев. – Как похож на маму! – Ласло переполняло смутное чувство признательности к Китти, распространившееся по нервной системе вдоль позвоночника и оседавшее где-то в области почек.

Он вдруг перевёл взгляд на Кейтлин. Должно быть, впервые в жизни она познала ту любовь, что поймет и простит её слабости, проникающую насквозь и проживающую дотла, как радиационное излучение, любовь... и уязвимость! Теперь в её памяти навсегда записан молочный запах её ребёнка, ритм его парного дыхания, каждый изгиб его малюсенького тельца – малыш стал неотторжимой частью её существа, и каким бы взрослым он ни был, она всегда в фоновом режиме будет беспокоиться, всё ли у него в порядке, не обижает ли его кто, вовремя ли он поел, высыпается ли он по ночам. Константа её чувств к сыну была чем-то окончательным, даже тоскливым, и укоренилась где-то в её грудине, отчего с каждым стуком сердца пронзала кровеносную систему. Раньше Кертес не подозревал о глубине материнского чувства, и оно немало испугало его. Внезапное обнажение душевной слабости любимой девушки показалось Ласло слишком личным, чтобы наблюдать его. И, передавая ей ребёнка обратно, он со светлой тоской почувствовал себя здесь лишним.

+2

4

Есть вещи, которые нам не дано объяснить самим себе. Они отзываются мягким тремором на поверхности кожи, застывают где-то в ребрах, намеренно прячась в самую суть нашего существа и захватывая каждую клетку с безмолвным боем.
Именно это едкое чувство ощущала Кейтлин, заключенная в мягкие объятия Ласло. Прижимая своего младенца к себе,утыкаясь носом в ткань рубашки мужчины, стараясь дышать ровнее и спокойнее, она широко распахнула глаза, изо всех сил стараясь не зажмуриться и не пикировать в темную пропасть.
Она отстранялась медленно, скорбно улыбаясь, пряча за этой улыбкой одному только небу понятное раскаяние. Ни доли секунды не сомневаясь, она уложила младенца в раскрытые руки венгра, скользя своими пальцами по его ладоням, показывая, как нужно поддержать голову крохотного человечка.
Замерев на несколько секунд, она упивалась сладкой иллюзией, которой ей не суждено было познать. Страшная мысль взвилась истеричной птицей в мозгу и Кейт почти по-сумасшедшему улыбнулась. Она видела отца, держащего в руках собственного сына.
Картинка, которую она представляла себе много раз, которая разбивалась на сотни осколков, когда девушка возвращалась в реальности после бессонных ночей в холодной кровати. Сейчас все краски смазывались и девушка переставала различать черты мужчины, стоящего рядом...
- Кажется, ты ему нравишься, - будто не своим голосом заметила она, заставляя себя вынырнуть на поверхность этой почти что галлюцинации от которой по коже бежали мурашки. Джим в руках Кертеса действительно вел себя спокойно, что не могло не радовать, - даже у дедушки на руках он любит покапризничать.
Она вернулась к попытке приготовить кофе и разогреть молоко, хватаясь за эту возможность словно за спасательную соломинку.  Столько времени до этого она пребывала в тягучей депрессии, позволяла Ласло быть рядом с собой, не думая ни о его, ни о своих чувствах. Теперь, когда все стало проясняться, настоящее положение вещей и собственные эмоции, до этого заглушаемые болью и самобичеванием, наконец прорвались наружу и понять все сразу было практически невозможно.
Девушка убавила на плите огонь, чтобы молоко, разогреваемое для Кертеса и для собственного кофе, не убежало, а затем занялась этим самым кофе, который должен был быть максимально не насыщенным, ведь ей нужно следить за тем, что попадает в её организм, а кофе - не самый полезный напиток для кормящей мамы.
Девушка одернула толстовку и снова посмотрела на Ласло, который рассматривал малыша на своих руках с неприкрытым восхищением. Странное облегчение разлилось по рукам и ногам, и Кейтлин даже не хотела думать, с чем именно это связано. Сейчас она не была в состоянии все анализировать и продумывать.
Достав из шкафа две чашки, она налила в одну теплое молоко, а в другую - кофе, горячую воду и оставшееся молоко.
-Готово!- удовлетворенно заметила она и протянула руки к сыну,- давай я положу его в кроватку. Мы решили, что удобнее, когда на первом этаже есть еще одна кроватка. И мне спокойнее, и малышу удобнее.
Она взяла младенца и прошла в глубь гостиной, где у окна рядом с креслами стояла детская колыбелька. Склонившись, девушка уложила сонного сына, укрывая небольшим одеялом и в приливе нежности касаясь пальцами нежной детской кожи на щечках.
Обернувшись, она увидела Ласло, держащего в руках чашку с молоком и опирающегося бедрами о столешницу. От пересечения взглядов у Кейт практически перехватило дыхание и она коснулась собственного плеча в беззащитном жесте, обуреваемая практически полярными порывами.
Казалось, что он пришел к ней прямиком из прошлого. Казалось, что она так и осталась мечтательной девочкой, которая ждет своего принца на белом коне. Казалось, будто бы это они пару дней назад столкнулись в больничном коридоре, пропахшем лекарствами и тоской по домашнему уюту.
В реальности же она слишком давно не ощущала себя по-настоящему любимой, хотя настолько сильно этого хотела, что с головой бросалась в омут и бежала туда, куда её толкали или тянули. А Ласло? Боже, она даже толком не знала, что творилось в его голове все это время.
А теперь за её спиной лежит маленький ребенок от человека, который возможно и не любил её. И колкое осознание, что это не он причина той холодной пропасти, которая образовалась между Кейт и Ласло, копошилось под кожей.
Неоновая табличка со скоростью света мигает надписью "неверно".
Джонс рванулась вперед, закусывая губу и пытаясь опередить беспощадное время. По крайней мере, ей так казалось. На самом же деле она осторожно, почти как кошка, подошла к мужчина и вытянула кружку из его рук, намеренно не касаясь его пальцев своим.
- Мне кажется, нам нужно кое-что прояснить, - чуть сипло заметила она, ставя стакан на стол и поднимая взгляд на Ласло. Она смело заглядывала в его глаза, пытаясь найти там ответы на свои вопросы, но все сводилось лишь к тому, что она всматривалась в его разные зрачки, думая о том, что цвет радужки выглядит в обоих случаях по-разному завораживающим.
- Я никогда еще не чувствовала себя так...глупо?- она нервно усмехнулась, пальцами осторожно касаясь волос мужчины и заправляя одну прядь за ухо. В гулкой тишине дома ей казалось, что она слышит только свое сердце, норовящее выскочить из грудной клетки, да сбившееся дыхание. Девушка привстала на носки, хватаясь пальцами за рубашку мужчины и накрывая его губы своими в мягком поцелуе. По телу словно прошелся разряд электрического тока и Кейт мелко задрожала, чуть сильнее сжимая замерзшими пальцами теплую ткань. Все мысли моментально выбило из головы оглушительным ударом, оставляя после себя тягучую пустоту, отдающую в тело колким согревающим теплом. Растворяясь в этом диковинном чувстве, девушке настойчиво увлекла венгра в тягучий поцелуй, вкладывая в него всю ту тоску, которую она собирала по осколком со дня их последней встречи еще в той самой больнице. Сколько развилок пройдено, сколько моментов упущено? Чтобы через столько лет чувствовать под своей ладонью его колотящееся сердце и вдыхать его дыхание.
-О чем ты все это время думал?- пробормотала она, заставляя себя оторваться от его губ и поднимая глаза, в уголках которых скопилась предательская влага, вызванная внезапным моментом просветления.
- Я столько раз пыталась понять, почему ты тогда отвернулся от меня, и не понимала, - Кейт мягко усмехнулась, качнув головой и замерев в долгожданной близости от него, - и даже когда ты появился так внезапно, я боялась задать тебе этот вопрос. Но ведь если ты сейчас рядом, это значит что-то?
Она ждала от него ответов, которые не должны были попадать под категорию правильные или неправильные, она лишь хотела заглянуть в его душу чуть глубже. Ведь однажды, он уже позволил ей это сделать,а  затем закрыл перед её носом дверь. И ей пришлось пройти через многое, чтобы вновь вернуться на место рядом с ним.
Кейт не хотела говорить о том, что она все это время его любила, это была бы бессовестная ложь. Но он всегда занимал место в её сердце, оставаясь неразгаданной загадкой, даже когда она опрометчиво влюблялась. Было бы честнее сказать, что она не познала любовь без него. Лишь страсть и слепое желание быть любимой.

Отредактировано Kaitlyn Jones (20 Апр 2020 21:57:59)

+1

5

Взяв из рук Кейтлин кружку с молоком, Лаци запоздало вспомнил, что ещё в подростковом возрасте у него была диагностирована непереносимость лактозы, из которой он, вопреки всеобщему китчу, никогда не делал шума, но, тем не менее, аккуратно пригубил напиток, отчего у него на бесцветных волосках над верхней губой отпечаталась белая кайма. Находясь в состоянии лёгкой контузии, мужчина не заметил этого, как и не замечал ничего вокруг, кроме стоящей напротив девушки с младенцем на руках. Перед глазами влюблённого всюду встают призраки любви: одни и те же черты, чуждые и в то же время знакомые, упрямо сквозят в лицах всех встречных. Как самый истовый христианин верен Иисусу, так он все эти годы был верен мыслям о Кейтлин Джонс, и едва ли не каждая прохожая девушка с цветными волосами, в чертах которой он с замешательством различал нечто знакомое и цепляющее, вызывала в нём удушливую волну дрожи. Он запомнил её неловкой, чуть по-детски взбитой девчушкой с выжженными аквамариновыми кудрями и едва заметными веснушками на загоревшей переносице. Сколько ей тогда было? Шестнадцать? Восемнадцать? Двадцать? Она производила впечатление ещё ребёнка, которому впору было играть в куклы. При знакомстве он взял её крохотную ручку в свои грубые от постоянного контакта с красками ладони и распознал – как бывает, распознаёшь в полугрёзах во время затяжной проповеди смутное библейское чудо в пыльном витраже, – знак судьбы. Он нащупал натёртую мозоль у неё на среднем пальце, которая иному показалась бы безобразной и уродующей утончённый женский пальчик. Но не ему. По этому крохотному уплотнению на фаланге её пальца он без лишних слов понял, что нашёл родственную душу. Художник – значит, она также принадлежала той тонкой прослойке людей, которые были обуреваемы удивительными творческими идеями, а не пресловутыми мыслями о пропитании, крове и размножении, как большинство обывателей, в которых, точно в бензоколонке, нет ничего, кроме вони и копоти.

Тогда в ней было что-то от полной Луны – холодное, стальное, металлическое, электрическое, магичное. В холоде и механике лунного света её красота раскрылась ему внутренно осмысленной, сознательно направленной на него, как гипнотизирующий свет Луны, что бьёт не в глаза, а в сознание, погружая его в сон. В темноте ночи он на ощупь рисовал её портрет, и чувствовал, как темнеет и холодеет его мозг, погружаясь в гипнотическое состояние. Руки без ведома разума, самопроизвольно двигались по шершавой акварельной бумаге, точно на сеансе спиритизма, и под его ладонями потихоньку зарождалась жизнь. Столько мифического, евангелического, сколько какой-то русалочьей неги было в её лоснящихся от пота полуприкрытых веках, в волнах волос насыщенного цвета морской волны, в небрежно-грациозных движениях продолговатого тела, облачённого в просторную робу, сквозь которую заманчивого темнели вершинки напрягшихся сосков! Она вся-вся была такой трогательной, мечтательной, потусторонней, словно парящее мягкое облако в сумеречном свете заката. Тогда она блаженно полулежала на подушках, точно смиренно ожидала, чтобы в неё вошёл Святой Дух, а он писал с неё портрет, точно экзальтированный схоласт, пытающийся поймать эманации божественного света. Между ними пролегло полное недосказанности молчание, но в нём таилась какая-то холодная, шебутная жизнь, что незримо таится в мёртвых телах. Тогда для них не осталось ни прошлого, ни воспоминаний – только окутанное туманами бескровных галлюцинаций воодушевление. Телесной близости между ними так и не случилось, но эта неподвижная оргия лунного света показалась их отчужденному сознанию чем-то более сакральным, чем может быть даже момент зачатия. И Кертес знал, что с тех пор Кейтлин будет жить в нём вечно. Настоящая Кейтлин, конечно, со временем отстранится от него, но та Кэт, что подарила ему эти незабываемые минуты блаженства, будет всегда существовать в пaмяти, окутaнная дымкой воспоминаний.

Нежно выхватив у него из рук кружку с чуть подогретым молоком, Кэт смущённо отвела глаза, заметив, что Ласло любовался вблизи её по-детски незавершённой красотой. Она была другой: более осторожной, бережной, чуткой, скрытной – одним ловом, обладающей массой других волнующих качеств, во время беременности и лактации появляющихся у женщин. Да, она была именно женщиной, а не лучезарным полуребёнком. Она была женщиной: у неё бывало плохое настроение, иногда болела голова, был гнусавый от хронической простуды голос, она капризничала, устраивала истерики, придиралась к мелочам, канючила всякие безделушки и беспричинно обижалась – она была обыкновенной женщиной, а не бестелесной обезличенной музой с бледными веснушками и ямочками на щеках. Но женщиной, трепетную, чистую любовь к которой он пронёс в целостности сквозь года и продолжал незапятнанно-невинно любить, невзирая на свой грязный опыт с другими; женщиной, которой он хотел бесконечно обладать, исчерпывая себя до исступления, пока она не начинала бы исходить молоком и молить о пощаде; женщиной, подарившей жизнь не только малышу Джиму, но и в некотором роде ему, когда кротко и тихо вошла в его жизнь. В ней ничего не исчезло от той мечтательно-отрешённой девочки с синими волосами, в которую он так опрометчиво влюбился, но добавилось кое-что от познавшей жизнь женщины, которую он осознанно полюбил. Ласло, сам того не ведая, любил новую Кейтлин всё больше, всё глубже. Говоря напрямую, он привязывался к ней, при этом по объяснимым причинам уделял ей всё меньше внимания.

Её голос зазвучал непривычно сбивчиво и сипло, будто её дрожащие голосовые связки отчаянно заглушали рвущиеся из груди рыдания, вместо того чтобы извлекать звуки: "Мне кажется, нам нужно кое-что прояснить". Кертес интуитивно предчувствовал, о чём будет этот разговор, как будто все эти годы грозно потрескивающий в воздухе, точно шаровая молния, отчего что-то скребло ему горло в самой глубине, отдавая сухостью и мучнистостью. Он застыл с болезненным содроганием в напрягшихся жилах. Нерешительно подняв на него полные невыплаканных слёз глаза, Кейтлин старательно поморщила носик, тёмно краснея, и неразборчивым пробормотала что-то про глупый вид. О, нет, она имела отнюдь не глупый вид – она имела вид сознаваемого превосходства смертника, познавшего в состоянии скорбного экстаза своё одиночество и виноватые ужимки тех, кто остаётся жить. Она была полна мрачного ликования, как бы всем своим видом показывая Ласло, что он трагически сопричастен к её судьбе, став спусковым крючком в её стремительном падении, начавшимся с утраты уверенности в себе и, как следствие, веры в мужчин и закончившимся отчаянными поисками любви среди тех, кому отродясь не свойственно испытывать нечто подобное, и мучительными созависимыми отношениями с нарцисстическим психопатом, и многом, многом другом, о чем она угрюмо молчит, порой невидящими глазами глядя в даль.

Затем, выдавив кроткий нервный смешок, она по-матерински ласковым движением руки аккуратно заправила прядь выбившихся тёмно-русых волос Ласло за ухо, проскользнув холёными ноготками по коже виска, нечаянно задев пульсирующую жилку. В этом движении было столько не сознающей себя нежности, что мужчина судорожно облизал пересохшие губы и, почувствовав на кончике языка молочный привкус, быстро протёр рот рукавом куртки, которую так и не успел снять в прихожей, – вульгарный жест, унаследованный им из голодного постсоветского прошлого. Вцепившись холодными пальцами в его клетчатую рубашку в области груди, будто ухватившись за протянутые ей во время экстренной эвакуации спасателем полотна, она порывистым движением губ задела его припухшие и приятно саднящие от трения о брезентовую ткань губы в неловком невинном поцелуе, чувственно ловя губами его сбивчивое дыхание. Её кожа пахла свежими сливками и земляникой, подвижный детский рот – ароматным кофе, а поцелуй отдавал подростковой изысканностью, свойственной девушкам тонким и романтичным.

Ласло настолько опешил от произошедшего, что не сразу сообразил ответить на поцелуй, согнувшись на предательски дрогнувших ногах и беспомощно растекаясь по каменной столешнице от ощущения головокружительной слабости. Мышцы икр от переизбытка молочной кислоты невыносимо потянуло, выворачивая наизнанку волокнами наружу, кожей вовнутрь. Не то лимфа, не то вязкая патока горячей волной распространилась по всему телу, осядая в пучках нервов и делая их болезненными, как нарывающие фурункулы. Его губы, горячие от молока и трения, дрогнули в нервной улыбке и с томной мукой потянулись к губам девушки. Сомкнув уста в долгом поцелуе с то сильным, то слабым надавливанием губ, Лаци несмело прошёлся кончиком языка по её нижней губе, как бы желая убедиться, что всё, ему принадлежащее, осталось на месте, после чего спрятал язык за кромку зубов и неподвижно прихватил её губу губами, по-видимому, посчитав свои действия итак слишком разнузданными. Он ощутил, что становится мужественным, сильным, почувствовал, как вздуваются и становятся железными его мускулы, но он никак не мог собраться с мыслями, чтобы сделать что-то запоминающееся в этот момент. Его настолько переполняло телесное удовольствие, загадочным образом соседствующее с мимолетной печалью, что он начинал терять сознание. Когда она ослабила хватку, он бессильно обмяк, будто позвоночник в нём расплавился.

О чем ты все это время думал? – оборвав поцелуй на полувздохе, кротко прошептала она в самые его губы, как заключённый, подведённый к эшафоту, но еще не верящий, что у палача хватит мужества привести гильотину в действие. – Я столько раз пыталась понять, почему ты тогда отвернулся от меня, и не понимала.

В такие моменты хотелось думать лишь о приятном, чтоб не нагнетать тоску, но сама того не понимая, Кейтлин взбередила его незаживающую рану, навеяв воспоминания о том, как все эти годы со ставшей привычной болезненной тоской он снова и снова воображением возвращал её к себе, мысленно обнимал за талию, целовал в пахнущей лёгким парфюмом висок, просил прощения. Обычно во время этих сцен он не переставал видеть как бы насквозь на потолке светлый круг, отбрасываемый прикроватной лампой с тканевым абажуром и понимать, что всё это лишь сон. Нетерпеливо мотнув головой, как бы прерывая её, Ласло тихо, но твёрдо, не оставляющим простор для возражений голосом, проговорил:

– Не пытайся понять меня, не надо, – в этих словах звучала расслабленная слезливость и тщетность, как у пассажира, осознающего в погоне за двинувшимся поездом, что догнать его не получится: порой он сам себя не понимал, и сам от этого мучился.

– Но ведь если ты сейчас рядом, это значит что-то? – сиплым от долгого молчания голосом сказала она, и что-то безрассудное, неподобающее, возмутительное вырывалось в ней наружу.

Казалось, она таяла и своей растекающейся по комнате нежностью пыталась проникнуть в его сердце, вливалась в него, точно наэлектризованная струя. Ласло легонько взял её за хрупкие плечики, прижал к своей широкой груди, с нежностью поглядел на её нерасчёсанную макушку и быстро запечатлел на спутанных волосах целомудренный поцелуй. Несмотря на то, что он создавал впечатление человека, прекрасно осознающего всё, что он делает, он сам себе показался незащищенным, легкоранимым, словно обнажённым. Не зная, что ответить, Кертес нерадушно пробормотал себе под нос: "Что-то значит" и нетерпеливо закусил обветренную губу.

– Есть закурить? – неожиданно спросил он и интуитивно потянулся в карман ветровки, где во внутреннем кармана годами хранились хорошие крепкие сигареты – на случай крайней необходимости. – А, нет, не ищи – нашлась! – лишившимися нежности, крепкими пальцами художника он достал из прорезного вертикального кармана сигарету с белым фильтром и, неплотно касаясь липкой бумажной обёрткой внутренней поверхности губы, будто неумело, зажал её в губах. – Я не курю, но я, пожалуй, закурю, – он нервно прикусил фильтр сигареты. – Если ты не возражаешь. Может, выйдем? – тщетно крутя большим пальцем колёсик дешёвой зажигалки, оживлённо предложил он.

Он направился в сторону сетчатой входной двери, резким толчком плеча распахивая её во двор. В прихожую, кружа, с улицы ворвалась вечерняя прохлада, приятным морозцем лаская ступни, словно голодная кошка. Встав на миниатюрном крыльце, Ласло, закрывая лицо ладошами от порывистого ветра, не с первой попытки подпалил кончик сигареты, после чего полной грудью втянул в себя едкий дым вперемешку со студёным воздухом. Втянутый воздух достиг носоглотки и разлился в горле со слюной, оставляя за собой промёрзлость гортани и дёсен, как при местной анестезии. Мужчина с непривычки прокашлялся. Мысли муторно тянулись в голове, как гружённые вагоны, оставляя за собой какой-то странный привкус. Безмолвие деревьев, выстроившихся вдоль забора, одиночный металлический крик вороны во мгле, прохлада и тишина лилового сумрака, зыбкий отсвет городских огней над горизонтом, – всё усиливало его томление. Вдруг венгр поймал себя на мысли, что в этом спокойном месте притаилась безмолвная, таинственная и вместе с тем грозная жизнь, ещё более жуткая, чем бред его сновидений.

– Знаешь... – слова горячим, охмеляющим потоком нахлынули на него, бурлящей слюной копясь в гортани, но не смея сорваться с губ, и он, обессиленно и мягко, словно податливое растение в водной глубине, перегнулся через крылечко, свесившись. – С тех пор я не рисую, – он знал, она, как художник, единственная, кто поймёт заложенную в этих слова боль непонимания, которая так и не нашла себе имени и расходовалась им по чуть-чуть, не давая возможность ни утешиться, ни отдаться горю; но он уже привык к ней, как калека привыкает к отсутствию конечности. – Не могу, как будто никогда ранее этого не делал, – он говорил о своём несчастье отстранённо и понемножку, постоянно чувствуя раздражающую неполноценность всех, включая самого себя, и не умея этого выразить. – Кейтлин... я не знаю, что это... но с момента нашего расставания у меня душа саднит, как долго не заживающая рана, – и хотя в повседневной жизни венгр был натурой впечатлительной и иногда его овладевала какая-то дикарская отвага, в обществе Кейтлин он терял свою язвительность и как будто становился неопытным мальчишкой.

+1

6

Могла ли она понять его сейчас? Познав все темные закоулки собственной души, где каждая частичка пропитана отчаянием и безысходностью. Ведь именно это привело его тогда в злополучною клинику. И несмотря на то, что воспоминания об этих днях немного потускнели со временем, Кейт казалось, что даже сейчас она чувствует этот горьковатый запах лекарств и может подушечками пальцев ощутить запекшуюся шероховатость бинтов, плотно обхватывающих исступленно тонкие запястья. И сейчас, и тогда для девушки это казалось страшным, она ощущала это на кончике языка, тягостная недосказанность едва касалась поверхности кожи, заставляя покрываться мурашками и сжиматься, пытаясь раствориться в измученном теле, что находилось подле, поделиться с ним хотя бы маленькой крупицей жажды жизни, которая у неё тогда была.
Его просьба была сродни острию лезвия, прямая и не терпящая возражений, но все же это была просьба. Однако, Кейт услышала  в ней отчаянное желание не оглядываться на пожирающую едкую темноту, которая была позади, и надежду на то, что сама Джонс её никогда не познает. От осознания этого грудную клетку стягивало удушающим спазмом, точную причину которой девушка бы сама не могла назвать. Она уступчиво прильнула к ровно вздымающейся груди Кертеса, прикрывая глаза и пытаясь насладиться укутывающим теплом. Позабыть о всех надоедливых мыслях, что грызли её во время бессонных ночных часов, о всех разрушенных детских мечтах и ожиданиях, о жестоких словах, которые приходилось слышать и о душевной и физической боли, которую пришлось пережить. Может быть, у неё просто было недостаточно сил для того, чтобы взять и пойти дальше, приняв все произошедшее лишь за обычный человеческий опыт. И даже если сейчас эта неожиданная мысль тенью вползала в её разум, принять это было гораздо легче и проще, чувствуя теплые ладони на своих плечах.
Даже неуверенная фраза Ласло не могла разогнать ту приятную волную спокойствия, окутавшую её с головы до ног в такой казалось бы обычный, но для них обоих - сокровенный момент безмолвного признания и принятия.
Она совершенно точно не хочет сейчас требовать от венгра чего-то определенного и ясного, им обоим это попросту не нужно, ни сегодня, ни завтра. Потому что у них еще есть та небольшая возможность вспомнить волнующий трепет неопределенности и наслаждения свободой, без каких-либо рамок. По одному совместному движению рук остановить время на столько, сколько им бы потребовалось, чтобы с молчаливо-счастливой улыбкой изучать друг друга взглядами и переплетать пальцы в тягучем, присущем только художникам, созерцании линий.
Есть закурить? - голос Ласло прозвучал над самым ухом и Кейтлин снисходительно улыбнулась, поднимая голову и с понятной только ей благодарностью глядя на мужчину. Она чуть сузила глаза, позволяя себе едва уловимую усмешку, намереваясь напомнить о том, что она никогда не курила и не собирается, но венгр сам тут  же решил свою собственную проблему. Девушка с интересном смотрела на его неумелые манипуляции с сигаретой и зажигалкой и коротким кивком согласилась выйти. Она хоть и не была ханжой, но предпочитала, чтобы жилище не пахло сигаретами, а теперь, когда в доме еще и был ребенок- это казалось чем-то совершенно неправильным.
Кейт неспешно надела меховые тапочки, притаившиеся в коридоре и вышла вслед за мужчиной на крыльцо, оставляя дверь за собой не закрытой. Она сама перестала замечать за собой те странные материнские повадки, которые появились у нее за последнее время.
Девушка прислонилась к стене спиной, скрестив руки на груди и пытаясь кутаться в свою домашнюю толстовку, которую все же продувал холодный ветер. Тем не менее, воздух действовал на нее немного отрезвляющие и то спокойствие, которым она так жадно наслаждалась с минуту назад,  таяло буквально на глазах, уносимое жестокими порывами осеннего ветра.
-Знаешь... С тех пор я не рисую,- его спокойный голос звучал негромко и чуть приглушенно. Джонс закусила губу, скользя растерянным взглядом по наклонной его покатых плеч, обтянутых курткой, по чуть отросшим русым волосам, которые трепал ветер и рисуя в голове выражение его лица, штрих за штрихом. Неизвестность всегда порождала неуемную силу фантазии, которая чаще всегда и оставалась на шершавом холсте, измученном красками.
Джонс участливо молчала, позволяя мужчине сказать то, что давалось ему с таким трудом. Она помнила каким он был в момент одержимости собственным творением, как хаотично двигались его немного перепачканные грифелем пальцы по листу бумаги, разрезая его невинную белизну безкомпромиссными линиями. Она часто задерживала взгляд на его сведенных к переносице бровях, на чуть напряженных и без того острых скулах. Кажется, что каждая клетка его естества была пропитана одержимостью момента в попытке показать то, каким он видит мир вокруг себя.
Поверить в то, что этого не происходило - было сложно. Практически невозможно. Кейтлин помнила себя, когда ей заново пришлось учиться обходиться с кистью и помнила собственные срывы, когда бесконечные попытки не приводили к нужному результату. И помнила собственные слезы счастья, когда впервые результат её работы совпадал с собственными ожиданиями. Понимать, что не можешь запечатлеть что-то, что цепляет твой взгляд красками, фактурой или линиями - беспощадное наказание для художника.
Не могу, как будто никогда ранее этого не делал.Кейтлин... я не знаю, что это... но с момента нашего расставания у меня душа саднит, как долго не заживающая рана,- сказанные слова словно ударили по лицу наотмашь, насильно заставляя вспомнить, что все не так просто и радужно, как бы ты не пытался закрыть на это глаза, как бы ты не пытался переступить через это с гордо поднятой головой. И даже если ты вслух говоришь всем о том, что тебя это не задевает, что ты справляешься с этим - это сжирает гораздо больше сил, чем признание собственного бессилия и боли.
Дрожа от холода, девушка подошла к Ласло и положила ладонь на его плечо.
- Я хотела бы это как-то объяснить, - тихо отозвалась она, - но это не в моих силах...Но я бы очень сильно хотела помочь тебе сейчас.Только скажи...
Джонс рвано вздохнула, понимая, что наверное это не совсем те слова, которые должны быть сказаны в этой ситуации. Но что она может?
- Ты тогда закрылся, а я была слишком впечатлена,- призналась она, упираясь головой в его плечо и нервно теребя пальцами рукав его куртки,- я полагала, что ты решил идти дальше. И сделала тоже самое.
Возможно, что Кертес и не нуждался в её пояснениях сейчас, но девушка хотела хоть как-то прояснить эту ситуацию, чтобы хотя бы частично снять налет той горечи в эмоциях, которые держал в себе мужчина.
- Думаю, я смогу немного разбередить художника в тебе, - она осторожно улыбнулась,- мы попробуем вместе. Нужно ведь хотя бы попробовать?
Из них двоих кто-то должен быть решительнее и оптимистичнее, и Кейт решилась стать этим "кто-то", не оглядываясь назад.
Помятая грязновато-серая бумага сигареты обуглилась ровно на половину, цепляя взгляд девушки золотистой кромкой, когда из-за двери послышалось сдавленное детское хныканье.
- Прости, Джима уже кормить пора,- пояснила Джонс, поспешно возвращаясь в тепло уютного дома. Она торопливо пробежала на кухню, чтобы вымыть руки, вслух приговаривая успокаивающие слова, предназначающиеся ребенку.
Когда кроха оказался на руках матери, он решил усилить драматичный эффект, заплакав пуще прежнего и требуя молока.
Кейтлин обернулась на дверь, которая еще оставалась приоткрытой и уселась на диван, спиной к двери, подтаскивая к себе плед. Все же, кормила малыша до этого она только в присутствии мамы и теперь нахождение рядом Ласло немного смущало девушку. Впрочем, она надеялась на то, что он не станет подходить к ней слишком близко, догадавшись, что девушку это может смутить.
Стянув толстовку и морщась от неприятной тяжести в груди, девушка порадовалась тому, что догадалась надеть топ и уже через несколько мгновений ребенок затих, прильнув к материнской груди. Прикрыв одно плечо и малыша пледом, Джонс устало откинула голову на спинку дивана, прикрывая глаза и прислушиваясь ко звукам за спиной. Она рассеянно поглаживала мягкую ткань распашонки, внезапно осознавая всю реальность ситуации. Казалось бы, прошло столько времени с того момента, как она впервые взяла на руки собственного ребенка и осознала себя мамой, но все равно, изо дня в день, она будто заново видела себя со стороны в этой новой роли. И это удивляло. Пугало. Заставляло волноваться и переживать.
Кейт повела оголенным плечом, чувствуя кожей прохладный воздух, который все еще пробирался в дом из-за приоткрытой двери, когда наконец эта самая дверь мягко хлопнула и девушка чуть расслабилась, согреваясь на мягком диване.
- Там в чайнике есть горячая вода, можешь заварить себе чай, - негромко проговорила она в пустоту, адресуя эти слова Ласло и рассеянно рассматривая витиеватые листики люстры, что висела на потолке.

+1

7

Табачный дым проникал в дыхательные пути Ласло, царапая изнутри, подобно колонии жучков с острыми лапками: более двух лет он не брал сигарету в рот, и первая же затяжка табачным дымом вызвала приступ удушья и сухого кашля. У Кертеса была слабо выраженная аллергия на табачный дым. Но саднящие горло и щекочущие ноздри затяжки были жизненно-необходимы, как своего рода акт самобичевания, усмиряющего насилия над собой, как бессловесный катарсис. Мутно-стеклянный сигаретный дым эффектом раскуриваемой шаманом трубки обволакивал его в темноту и переносил куда-то не то в полустертое, подобно засвеченной фотографии, прошлое, не то вовсе в параллельную вселенную. Кисло щурясь от выдыхаемого дыма, Ласло взглянул в разворачивающиеся перед взором лавандовые сумерки. Всё вокруг показалось вылитым из какой-то стекловидной материи. Дымка мелких брызг дождя стлалась перед ним мутной пеленой, точно наложенный на панораму зернистый фотофильтр, придавая окружающему какой-то ненатуральный мелкодисперсный вид. Холодная вода подбиралась к его ногам, полизывая носки ботинок. Тихая меланхолия, носящаяся где-то в проникнутом ароматом талой воды воздухе, окутывала в рвущую душу слезливость. Невыносимо хотелось взять краски и мольберт, придвинуть к поручню калитки старое плетённое кресло, сев в него да накрывшись шерстяным пледом, утопая в нём среди дождя, точно во влажном чреве матери, начать писать – да хоть эту прохладно-фиолетовую наволочь опалённых алым закатом ночных облаков, чей вид облагораживал прозаические думы! Рисовать, пока кисть болезненно не сведёт судорогой, не закровоточит мозоль на среднем пальце и с резью в обоих глазах не лопнут капилляры. Рисовать до тех пор, пока не погаснут окна домов, опустеют улицы горбатые фонари не начнут освещать небольшие круги пространства, а редкие отдалённые звуки – голоса людей, собачий лай, шорох покрышек будут слышны настолько чётко, будто они раздаются совсем рядом. Рисовать, пока на востоке не зардеет цветом раскалённых углей поздняя заря, а Кэт не коснётся его свободной руки, всовывая в пальцы кружку с обжигающе-горячим кофе, а он слеповато не взглянет в её посвежевшее лицо, выныривая из мира грёз растерянным и чуть опечаленным. Хотелось рисовать... Но он не мог, хотя по-прежнему интуитивно чувствовал, какие краски и в какой пропорции нужно смешать, чтоб получить этот переливчатый пурпур лазурно-малинового неба, какой кистью прорисовать эту отдающую холодным жирным блеском листву, каким приёмом добиться на холсте лёгкой туманности дождя. Он знал, технически сколько по времени и вложениям займёт этот пейзаж, каким он может выйти из-под его руки, но он не мог его написать, как будто был беспомощным калекой. И не так горько было бы лишиться руки, которая помнит напряжённый нажим кисти и наклон штриха, как потерять ту часть мозга, где рождалась творческая искра и буйством красок разыгрывалось воображение: если бы он не мог писать по физиологическим причинам, то у него перед глазами хотя бы представали образы ненаписанных полотен, ненадолго принося душе мимолётное успокоение, как если бы он действительно их написал; но сейчас он даже не мог помыслить те образы, что безудержно всплывали перед глазами ранее, порой накладываясь поверх обозреваемого и мешая обзору, а душа всё ещё смутно помнила щекотливые ощущения, что рождала в ней красота увиденного, и жаждала её преломления через фантазию. Признаться в том, что разучился рисовать, тяжело, но куда тяжелее сознаться самому себе в том, что всё дело не в отсутствии практики, а во вдохновении, которое испарилось, хотя он по привычке замечал красоту, но делал это машинально и поверхностно, как бы по привычке. Эта трагедия была настолько субъективной и личной, интимной, что ею не хочется ни с кем делиться, потому что к тайным порывам души всё равно невозможно приобщить другого, и есть вероятность просто показаться абсурдным. Нося в душе эту печать, точно незаживающую экзему, Ласло везде и всегда чувствовал отчуждение, обособленность душевнобольного, томимого бесконтрольной, но неутомимой жаждой.

Кэт подбадривающе коснулась его плеча и, превозмогая неловкость, произнесла слова поддержки. В её словах была какая-то особая, чуточку детская непосредственность и небрежность, а в касании сквозила вся та нерастраченная нежность, которая предназначалась её избраннику и отцу её ребёнка, но так и не нашла себе выхода и теперь расходовалась ею скупо, по крупице. Кертес с лёгким недоумением взглянул на Кэт, позволяя ей прикорнуть своего плеча, сливаясь с плащёвкой, как будто в попытке просочиться сквозь ткань в самое его сердце. Эта сильная, чугунная женщина, под кофейного цвета радужкой глаз которой, казалось, кристаллами льда навсегда застыли непролитые слёзы – сухая боль утраты, без слёз и без истерик, потому что она была слишком неотвратимая и болезненная, – сейчас трепетно сочувствовала ему! Как у неё хватало сил не то, что испытывать что-то к другим, но вообще вставать по утрам, заниматься своими рутинными делами и изо всех сил делать вид, что всё в порядке? Возможно, она сочувствовала другим именно потому, что у неё не хватало сил и мужества возвращаться в находящуюся где-то глубоко-глубоко в подсознании, окутанную вечерним сумраком и насквозь пропитанную табаком и ароматом груш комнату с не заправленной постелью, покрытой нежно-голубыми простынями, где поселилась её боль. И эту боль было не выкурить оттуда ничем – только сосуществовать с ней, как с соседкой. Когда умерла мать, он сам пару месяцев старался жить в привычном режиме, даже не допуская мысли, что мамы больше нет, но всюду нося с собой щемящую боль, которые так и не обрела свои контуры. Он даже не знал, что за тоска гнетёт его постоянно, медленно, но неотвратимо доводя слабеющий рассудок до безумия. Но затем закономерно случился срыв, который принёс в его почти праведную жизнь алкоголь, наркотики, блуд, от которых он становился безмерно беспомощным, безответственным и безнравственным, и закончился нахождением в травматологическом отделении с последующим переводом в психиатрическую лечебницу...

"Ты тогда закрылся, а я была слишком впечатлена, я полагала, что ты решил идти дальше. И сделала тоже самое", – её красивые, выразительно очерченные губы задела рефлекторная задумчивая улыбка, придав словам особый, понятный лишь им двоим, смысл, а пальцы на ощупь поползли по холодному рукаву его куртки в поисках его жёстких мозолистых пальцев, огрубевших не от кисти, а от кнута.

Она безмолвно приникла к нему сзади, спонтанно схватив за потёртый низ рукава и в полнейшем умиротворении уткнувшись лбом ему в плечо, открытым ртом надсадно дыша. Её сбивчивое дыхание веяло сыростью зимней стужи, как тогда, когда её частое-частое, как у мышки, дыхание сливалось с его в поцелуе. Он не видел её лица, но знал, что в эту самую минуту её глаза с надеждой и мукой смотрели на него исподлобья. Ласло Кертесу всегда становилось жарко и больно внутри, когда кто-нибудь долго и пристально смотрел на него – в такие моменты казалось, все весь мир обращался сплошь одни немо вопрошающие глаза. И сейчас Ласло затрепетал от её преступной близости, краем сознания ловя себя на том, что у него сладко свело в низу живота и невольно подкашиваются ноги, точно в приступе эпилепсии. Несмотря на то, что он знал всё о механики этой жизни, давно перестал быть застенчивый несуразным мальчишкой, ничего не следующим в обольщении, и уже несколько месяцев старательно окружал порок без примесей вульгарности, стыда и ожесточения ореолом святости, близость Кейтлин вызывала в нём девственный испуг, как пару лет назад. Перед его глазами всё ещё стояла мечтательно-сонная улыбка русалки на её зацелованных губах и кудрявый пушок на её лбу, который он лениво расчерчивал пальцами, раскалённым лёжа с ней в темноте больничной палаты. Это была первая настоящая весна в его жизни. Резким движением, словно дирижируя невидимым оркестром шума дождя, Ласло бросил во тьму палисадника тлеющий окурок и, слегка отстраняясь, подобно уставшему от ласки хозяина коту, ответил:

– Я не решил тогда идти дальше. Я решил оцепенеть, застрять между прошлым и будущем, не смея шагнуть ни вперёд, ни назад, – его губы ломко дёрнулись в сдерживаемом немом рыдании: боль, что не была ещё болью любви, но была уже ощутима, саднила на сердце. – И я понимал, что не смогу дать тебе, – его неравномерно перебиваемый нервным кашлем голос скакал по октавам от густого баса до звонкого тенора и ломался, подобно ненастроенной скрипке, – всего того... – он на секунду осёкся, сделав оборванный вздох, – что дал он, – опасаясь, что любая неосторожно озвученная мелочь могла ввергнуть Кэт в пропасть отчаяния, снова заставив чувствовать страшную усталость в душе, упомянул он Джима.

Она прошла с этим человеком сквозь испытания, была ему верной спутницей по жизни и по постели, родила ему сына. С ним она испытала полный спектр эмоций, от любви до ненависти. Должно быть, ей до сих пор неистово хотелось быть с ним, хотелось растить с ним общего сына в небольшом доме где-нибудь в за городом, знать в лицо всех его приветливых соседей, сидеть по вечерам на ступеньках его дома, пить вино и лениво поглаживать шерстяной лоб их собаки. Но с его уходом ей пришлось стать взрослее, мудрее и спокойнее, и она уже не воздвигала в воображении песочных замков, довольствуясь сиюминутным; ведь сейчас у неё было всё, о чем она когда-либо мечтала, пусть и не совсем в том исполнении, какое она заказала у судьбы: у неё был новорождённый сын, была крыша над головой и средства к существованию, у неё был Ласло с лучезарной улыбкой, ради которой хотелось жить. Женщины, познавшие боль любви к такому сложному и противоречивому человеку, как Джим, зачастую подыскивают надёжных мужчин, вроде Ласло, с которыми семейная жизнь будет представлять собой тихую, мирную, основательную имитацию счастья. Должно быть, ей понравились его твёрдое немногословие, неторопливость и особая, мужская, основательность, что воспринимается женщинами как гарантия незыблемости.

– Я нашёл в себе силы оборвать всё, пока это не привело нас к обоюдной ненависти из-за неминуемого крушения иллюзий, – разумность заполняла его металлической прозрачностью, благодаря которой он держался твёрдо и холодно, хотя сердце рвалось на части. – Но я не подумал о том, что такие решения не зависят от нашей воли.

...Когда, озябнув от вечерней прохлады, она предложила проследовать обратно в дом, он согласился с переменчивой теплотой и беспрекословной готовностью соглашаться с её мнением. Кейтлин первая зашла внутрь и, прополоскав руки под краном и бормоча что-то, что не было направлено на общение, но было саморечью, обращенная в саму себя, проскользнула в мягких тапочках вглубь комнаты, к хнычущему ребёнку. Ласло нерешительно проследовал за ней, удручённо волоча облачённые в носки ноги по плюшевому ковролину, и, немного заплутав, нашёл её на диване с ребёнком на руках. Выпутавшись из одного рукава бесформенной толстовки и накрыв всё тело от плеча пледом, она под пледом прижимала к обнажённой груди младенца и устало откинулась на спинку дивана, подложив под поясницу маленькую декоративную подушечку. В её жестах было столько материнского – откуда что берётся?

Там в чайнике есть горячая вода, можешь заварить себе чай, – сказала она, не оборачиваясь, и глухость её тона разлилась волнами по комнате, окуная в сон.

– Спасибо, я не испытываю жажды, – растерянно моргая сонными глазами, сказал незвучную фразу из лексикона студента-иностранца Ласло, нерешительно пройдя в комнату и сев в кресло через журнальный столик от неё.

Ласло со смущением взглянул на Кэт и почувствовал, что её необычайная, какая-то сказочная красота мало-помалу опутывает его своей магической силой. Она была очень спокойна, очень тиха и бледна какой-то японской бледностью. Её длинные пальцы задумчиво скользили по складочкам распашонки, надетой на сына, сына, который будет истинно верен ей, потому что полностью и безраздельно принадлежит ей. Единственными звуками, нарушавшими тишину, было их прерывистое дыхание, шорох разглаживаемой ткани и тихое посасывание. Малыш с обескураживающим доверием и приятной усталостью прильнул неумелыми крохотными ладошками с липкими пальчиками к молочной груди матери, смачно посасывая молоко. От требовательным касаний ребёнка её девичье тело чудесно волновалось под пледом, взметая гибкие воланы ткани, и в нём так чудесно свободно было ему, что Ласло хотелось забраться под один с ней плед, ощущая теплоту её мягкого, как подтаявшее масло, живота, груди, рук. С неё можно было писать портрет Мадонны – каким-то сомнамбулическим движением он потянулся рукой к столику, на котором неприкаянно стояла оставленная им кружка с молоком, и схватил с него потрёпанный блокнотик с торопливыми записями кулинарных рецептов да стилус от планшета.

Ласло Кертеса можно было назвать коллекционером и собственником, и только то, что прошло через его нервную систему, становится для него "своим": его раздражало, как критики бесстыже развенчивают его любимые произведения искусства, как его любимыми книгами взахлёб зачитываются другие, как его любимые песни становятся фоном для бесчисленных соитий на дискотеках. Ласло тяжело воспринимал всё новое, но в его памяти до сих пор живут туманные утёсы и янтарные сосновые леса, тихие деревеньки с покосившимися крышами и цветение сакуры в Будапеште, которые он видел в детстве, путешествуя с отцом по окрестностям, – это всё было его и только его, и его отрадно грела мысль, что никто из англичан не мог разделить его тоску. И, завернувшись в одеяло, он мог с лёгкостью спрятаться в прохладном ущелье; ступая по ворсистому ковру, ступать в зыбкие пески пляжа; сидя на веранде, оказаться в сумеречном лесу. Но чужое творчество, как бы оно ни привлекало и насколько б точно ни отражало его нутро, было ему недосягаемо, даже чуждо, интуитивно отторгаемо, как приёмный ребёнок. Если бы Кейтлин Джонс не была связана в его благоухающей и звенящей памяти с туманными утрами в лазарете и играющим в бирюзовых волосах холодным светом солнца, если бы не её профиль рассекал потолок, на который в ночи свет автомобильных фар клал ритмично дёргающиеся отпечатки, он не смог бы испытывать к ней ту нежность, что перехватывала дыхание. Если бы перед ним сидела не "его" Китти, он бы не сумел, обмакнув стилус в чуть тёплое молоко, начать набрасывать невидимыми штрихами её портрет в блокноте для записей...

Она кормила грудью своего младенца, а он, ослеплённый её изяществом и ренессансовской красотой, ёрзал в кресле напротив и контуражем обрисовывал её портрет, испытывая при этом радостное головокружение, как от спиртного. Рука с тихим шорохом плясала по бумаге, оставляя на ней незримые узоры, точно во время сеанса спиритизма – Ласло и сам понятия не имел, куда выбросят его волны внезапно нахлынувшего вдохновения. Но он не сопротивлялся, поскольку его поглотила жажда поражения и какой-то неизъяснимой покорности перед велением жизни; ни разу ни одно чувство не завладевало им с такою силой, и давно он не испытывал такой неодолимой слабости. И параллельно тому, как от молока мок белый лист под пальцами, в нём пробуждалось неутолённое желание иметь ребёнка – сына, которого он будет сажать к себе на колени и катать, убаюкивая, точно пленника своего гигантизма; сына, который вырастит и будет рисовать, понимать и утешать его, потому что он будет его плотью и кровью, только будет красивее, богаче и образованнее его, потому что начнёт свой путь, имея за душой гораздо большее. Иметь сына, чтобы не жить бесцельно и не интересоваться ничем, одинаково задумчивым взглядом глядя на чужого ребёнка и на кружку с молоком с сознанием того, что впереди нет ничего, – только кишащая червями могила, ведь с ребёнком жизнь можно передать дальше, за непролазную стену, где оборвётся жизнь.

Отложив стилус, Кертес снова потянулся к карману куртки, где неприкаянно болталась дешёвая кремниевая зажигалка. Вытащив старую кремневую зажигалку, он чикнул большим пальцем по ребристому металлическому колёсику. Вырвавшееся из кронки тонкое газовое пламя дрогнуло, сбилось в сторону и погасло, когда он поднёс к нему блокнотный лист с подсохшими молочными разводами, хотя сквозняка в комнате не было – дрожала только его рука. Его непослушные пальцы снова судорожно надавили на колёсик, кронка зажигалки опять вспыхнула почти бесцветным пламенем, но влажноватая бумага накрыла и погасила тщедушный огонёк. Ласло сердито хмыкнул и снова с тараканьим упрямством попытался нагреть лист: непонятно, почему, эта не проявленная картина стала для него вопросом жизни и смерти - возможно, потому, что Кэт, выйдя вдруг из своего материнского безразличия до всего, что не имело отношения к её ребёнку, посмотрела на него внимательно, без улыбки. И вот из стальной кронки вырвалось узкое пламя. Рука мужчины осторожно, жестом, обличающим примиренность, поднёс лист бумаги к огню и нагрел его, отчего на нём стало проявляться изображение.

– Держи, – несмело заикнулся Ласло, не взглянув, протягивая Кэт вырванный из блокнота листок с блеклым наброском, и его сердце сорвалось с цепи, гулко заколотившись в груди, когда он нечаянно соприкоснулся с её холёной сухой рукой, передавая рисунок.

+1

8

Легкая сонливая эйфория окутывала с головы до ног, убаюкивая и сужая весь окружающий мир до пары метров, который были кусочком дивана, где сидела Кейт, держа на руках сына. Она каждой клеткой тела чувствовала подступающую усталость из-за нескольких бессонных ночей и периодически одолевающих приступов тревоги. Даже когда в бархатном сумраке её спальни Джим мирно спал в своей люльке, в голову Джонс лезли сотни разных мыслей, тревог, надежд, планов и воспоминаний. Это все вступало в ужасный диссонанс, разрывая буквально напополам душевно и эхом отдавая куда-то в глубину ребер и живота. Она полагала, что это пройдет со временем, но это была ошибка. И когда ей пришлось остаться одной наедине с сыном в большом доме, все тревоги усилились, а мысли практически не уходили из головы. Но каждый раз, когда Кейтлин брала на руки своего малыша, укачивая и всячески заботясь, из ниоткуда вырастала оглушительная уверенность в себе. Будто бы она могла вынырнуть из под этой толщи воды и удержаться на плаву, вдыхая столь необходимый воздух. А потом все снова начинало идти по бесконечному, выматывающему кругу.
Ей столько нужно было обдумать, столько всего сделать, и ей казалось, что она вступила на путь какой-то гонки, где плетется в самом хвосте, обессиленная и полуживая. И только подобные моменты забытья спасали от чего-то неотвратимого.
Шорох одежды заставил её приоткрыть глаза и из под полуопущенных ресниц она взглянула на Ласло, усевшегося в кресло напротив. Она читала в его лице задумчивую напряженность и скованность, причину которой было сложно угадать. С момента их последней встречи в её жизни произошло слишком многое, что она не могла с уверенностью заявить о том, каким именно Кертес был человеком в их совместные дни, проведенные в клинике. Конечно, он тоже должен был измениться...Но Кейт опять чувствовала собственную разрозненность эмоций, будто бы она не узнавала его и в то же время знала всю свою жизнь.
Её едва заметный изучающий взгляд скользил по волне его растрепанных ветром волос, по чуть раскрасневшимся внутренним уголкам глаз, по обеспокоенной линии губ. Она настолько жадно пыталась его узнать и понять, практически впитать в себя его образ, чтобы не тонуть в этой странной гулкой тишине, где только малыш Джим звучно напоминал им обоим и своем существовании.
На кончике языке вертелось солоноватое желание что-то сказать мужчине, сидящему напротив. Еще пару минут назад в его голосе была слышная глухая горечь слов о невозможности их будущего и о том мужчине, который был отцом её сына. Кейтлин не спорила, словно послушная и кроткая девочка, принимающая за истину все то, что ей говорят более взрослые люди. Но это не отменяло того факта, что она катастрофически не понимала несправедливости, произошедшей с ними обоими. Ведь тогда, в клинике, она и не думала о каком-то мифическом будущем, она жила моментом, минутами, проведенными рядом с венгром, душа и тело которого были изранены. Возможно, на закоулках сознания она чувствовала себя сестрой милосердия, отдавая всю себя целиком и полностью.Каждую полуулыбку, каждый вздох или взмах ресниц, когда конечности начинали постепенно отекать от пребывания в одной позе, но это было неважно, - он был увлечен её образом, был вдохновлен и в его движущихся руках её виделась нетерпеливая вдумчивость творца.
Она не задумывалась, нужна ли была ему жалость или сострадание, да и жалеть его Кейтлин не собиралась. Только лишь задавалась одним единственным вопросом, пытаясь найти на него ответ, рассматривая прогоркло пахнущие бинты с бурыми разводами, а затем и затягивающиеся глубокие раны, зеркальные ранам, спрятанным глубоко внутри. Ей так хотелось найти ключик, но в этой войне она потерпела сокрушительное фиаско и отчетливо понимала это именно сейчас, глядя на Кертеса.
Её глаза распахнулись шире, когда она зацепилась взглядом за движения его пальцев. Еще стоя в объятиях лондонского ветра он говорил о том, что прекратил рисовать, а сейчас в его руках чуть подрагивал вечно валяющийся где не попадя стилус.
Момент осознания пьянил не хуже крепкого алкоголя, Кейтлин казалось, что ничего не может быть интимнее этого момента, который происходил сейчас и стремился к своему логическому концу. Девушка завороженно смотрела как крохотное синеватое пламя зажигалки под листком бумаги и ощущала, как из центра живота исчезает тянущий жар.
-Да, - рассеянно кивнула она, крепче прижимая к себе ребенка и беря в руки блокнотный лист, на котором запеклись коричневатые линии, сложившиеся в незамысловатый рисунок.Джонс осторожно провела подушечками пальцев по шероховатой поверхности, испытывая нежную благодарность и трепет. Она держала этот рисунок в руках лишь полминуты, но уже знала, что будет хранить его там, где никто не сможет найти, как ценную и самую личную вещь.
-Спасибо, это прекрасно, - прошептала она, чувствуя как на щеках разливается румянец, несмотря на то, что Ласло отвел от неё взгляд. Его скованность, молчание и обеспокоенность будто бы стояли между ними невидимой стеной и это ранило открывшуюся душу юной матери.
Она отняла от груди ребенка, закусывая дрожащую нижнюю губу. Возможно, в подобных скачках эмоций были виноваты гормоны, но сейчас Кейтлин видела причину лишь в себе и в происходящем в этой гостиной. Ощущение какой-то неподъемной несправедливости застилало глаза, зарождая в девушке воинственность. Теперь она без какого-либо стеснения откинула плед в сторону и надела майку, а затем толстовку, прямым взглядом смотря на мужчину напротив.
Устроив малыша в его колыбельке, она вернулась к Ласло, но теперь уже не стала садиться на диван, чтобы вновь быть отрезанной от Кертеса этой непрошибаемой стеной.
- Я не хочу, чтобы ты слишком много думал и усложнял, - негромко сказала она, встав между его коленей и, запустив пальцы в его волосы, - я совсем не понимаю, что происходит сейчас в твоей голове...И знаю, что ты меня туда не пустишь.
Кейтлин судорожно вздохнула, не способная справиться с наплывом эмоций и тяжестью в теле. Она опустилась на пол и устроила свою голову на острой коленке, обтянутой тканью брюк.
- Но, черт побери, если ты будешь продолжать дальше, то уничтожишь меня, - призналась она, сидя в его ногах и упрямо глядя снизу вверх. Она осторожно потянулась пальцами к его руке и потянула ткань куртки вверх, оголяя запястье и жадным взглядом впиваясь в белесые борозды шрамов. Ей стоило бы спросить разрешения, но она мягко прикоснулась к отметинам, не сводя взгляда с лица мужчины и сохраняя многозначительное молчание. Исследуя подушечками пальцев каждый миллиметр сросшейся кожи, она с непоколебимой уверенностью шла по краю лезвия, крича всем своим видом, что она будет безжалостно дарить ему себя и свою любовь, не спрашивая разрешения и идя навстречу в каждом его рвении. Но оставаясь при том покорной сестрой милосердия у его ног, если это ему будет нужно.
- Я не хочу, чтобы мы усложняли, потому что никогда не будет так как мы бы хотели, - она пожала плечами- просто хочу жить и идти вперед. И хочу, чтобы ты был рядом. Без какой-либо причины и логических рассуждений.
Каждое откровенное слово отдавалось обжигающей болью изнутри, будто бы она произносила клятву и выжигала её на собственных ребрах. Эта открытость была болезненной, но необходимой. Кейтлин важно было выбраться из болота страданий и лиричной недоговоренности. Она хотела, чтобы Ласло улыбался и смеялся рядом с ней, творил и решал свои проблемы. Можно было бы назвать это любовью, но Джонс в глубине души все еще была той самой раненной девочкой, которая после неудачного опыта боялась быть открытой на все сто процентов.
- Когда ты привез меня в больницу, я была практически спокойна несмотря на схватки, - вспомнила девушка, чуть склонив голову набок, - но когда медсестры увезли меня и я поняла, что тебя не будет рядом, мне стало так страшно. Словно меня вели на убой. Хотя сейчас я понимаю, что мои чувства были эгоистичны и вряд ли кому-то понравится быть рядом в такой момент, но...Ты ведь был рядом со мной. И я скучала по тебе после. Если у меня будут какие-то радостные события, то я хочу ими делиться с тобой. Расценивай это как хочешь.
Кейтлин придала своему голосу будничный тон и пожала плечами, позволяя себе улыбнуться.
-И не думай, что это какая-то благодарность, - заметила она и в  её зеленых глазах мелькнула озорная искра,- а то еще начнешь думать о себе невесть что.
Она коротко хохотнула, поднимаясь на ноги и оправляя толстовку. Ей было легче от части сброшенного груза в виде откровения и она молила небеса, чтобы Кертес отозвался на её порыв.
Кейтлин подхватила скатан с недопитым молоком, которое уже явно было непригодно к употреблению и хотела отнести в мойку, но замерла в полуобороте и в секундном порыве потянулась к мужчине, касаясь его губ своими в целомудренном коротком поцелуе. Тут же отстранившись, будто бы школьница во время первого свидания, она нервно скользнула кончиком языка по нижней губе и пожала плечами.
- Мы через пару часов должны пойти погулять немного, если дождь не начнется, - выпалила она, словно вспомнила об этих планах только что, - поможешь вытащить мне коляску?
Она направилась на кухню, многозначительно обернувшись к венгру и чувствуя странный кураж от этого легкого и незначительного флирта.
На  самом деле, ей было все равно на погоду, она точно знала, что сегодня Кертес останется с ней на чуть дольше, чем сам он рассчитывал.

+1


Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » Hold me down


Сервис форумов BestBB © 2016-2020. Создать форум бесплатно