Sounds of London

Джо держала в руках упаковку с какими-то пирожными и думала, что наверное стоило взять их. Джекки обещала заглянуть и загладить вину, что так часто стала кидать свою подругу. В последнее время девушки отдалились, и Хэрроу совершенно не понимала причины такого поведения девушки. Вроде бы могла принять, что у той была работу, сама Джо тоже пропадала в книжном магазине временами, стыдясь, что вместо работы зачитывается литературой по конному спорту в надежде найти какие-нибудь полезные советы для практики.
[читать дальше]

    The Capital of Great Britain

    Информация о пользователе

    Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


    Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » masterpeace


    masterpeace

    Сообщений 1 страница 18 из 18

    1


    masterpeace
    .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
    https://i.imgur.com/JkAwtZ7.jpg https://i.imgur.com/UNLyhxj.jpg https://i.imgur.com/AF7pdUy.jpg

    Felix & Thomas
    London, 15.03.21

    я помню какое чувство
    вызывала твоя любовь
    это было искусство
    дай почувствовать его вновь

    https://forumupload.ru/uploads/001a/b2/2a/9/336187.png

    +1

    2

    Береги себя.
    А себя совсем теряю, держась за этот диван, на который ты не сел, а я не мог больше встать, звук закрывающейся двери отчетливо помню до сих пор, за ним наступила глухая пустота, которую не спас немецкий под какую-то ставшую безликой музыку, ебливый оптимизм провалился в бездну безнадёжности, в яму, где я ничего и не хочу, где даже явное раздражение музыкой не способно заставить встать и выключить проигрыватель, где острое желание курить не способно сдвинуть с места, где в мыслях химера из обиды и злости уже трижды смела все пластинки на пол, растоптала их в черные осколки, смешав с фарфором от чашки-пепельницы, с мокрым пеплом и окурками, сделав квартирку и внешне похоже на то, как я её ощущаю.
    Темная, удушливая могила, я не понимаю почему я оказался в подвале, как это вышло, как я это выбрал.. нет, почему я на это согласился? Да, меня не спрашивали, но..
    Всё это внутри, как и конфликт, как немой крик, в котором от злости остаётся только болезненность, где от упрямства пытаться — обреченное смирение с бессмысленностью всех этих попыток. Всё это толкало в рёбра и лопатки изнутри судорожно, хотелось выблевать всего себя, и под давлением какой-то непреодолимой гравитации уткнуться лбом в подушки. Из пустоты космоса сразу на планету, где она в разы выше, чем на лунах, где всё казалось совсем невесомым и каждый шаг немного похожим на полёт. Декомпрессия.
    Мне дико смешно от всех этих образов, мне почти стыдно, и так хотелось отречься от всего что казалось правдой, но оказалось фантазией.. совсем не подходящей для взрослых, казалось бы, людей. И я смеялся тяжело и неправильно, проваливаясь в бредовые сны или мысли, сложенные из тех самых паззлов, где каждый кусочек из разных картинок, где края вообще не сходятся, наползают и зияют трещинами. Отворачиваю взгляд в пол, нахожу твой леопардовый платок в моей крови, закрываю глаза.
    Теряю себя в этом, теряюсь во времени, мне казалось, утро никогда не наступит и бесконечно долго тянется ночь, что я не сплю, или сплю очень давно, застряв в вязком забытье между сном и реальностью, не отличая их абсолютно.
    Утром я смотрел в зеркало на незнакомое лицо с явно темнеющим отеком под глазами.
    Зайди ко мне утром, если захочешь что-то сделать с отёком на лице.
    Я снова смеялся перевернутой улыбкой, хотелось выть и прямо тогда передумать, и правда зайти. Я пытался смыть этот приступ горячим душем, забить его работой и кривыми взглядами в свою сторону, думая на самом деле только о том, ждал ли ты что я выйду на пробежку.
    Я не могу от этого сбежать никуда. И больше не могу уйти в себя, потому что каким-то образом даже меня не осталось. Никого убежища. Потому что квартирка и офис — это пытка и склеп, и я не могу определить что из этого чем конкретно является в настоящий момент.
    И что-то похожее на осознание ловлю только в промежутке, только в пути домой, который мне так сложно домом назвать. Ты входишь в него без приглашения, ты уходишь из него, я лишь часть обстановки и всё там не обо мне будто, я понимаю, что бросаюсь из торопливого шага, в надежде что каким-то случайным образом столкнусь с тобой, в случайный выбор дороги чтобы не спешить показаться в нашем квартале, потому что я просто не знаю куда себя деть после.
    Я пролистываю рабочий чат с сообщениями о том, что пятничный вечер подразумевает паб и ненадолго задумываюсь о том, что это выход. Что это какие-то люди, какие-то разговоры, что это снова и снова вопросы о том, что с моим носом, несмешные шутки и гипотезы, внимание чрезмерное и поверхностное. Я могу там забыться, отвлечься, напиться, ради интереса не стряхивать руки Дианы со своего галстука.
    И продолжать думать об одном.
    Всё это уже было, мы, Феликс, так и познакомились. И я не знаю как сильно надо пить, чтобы залить мысли до приемлемого состояния, как долго, чтобы стало не так больно, мне кажется это вообще не помогает и если мне нигде не место, если всё пришло к тому, что даже “сразу написать” никто из нас не может, потому что.. нечего, то я выберу изоляцию по своему вкусу.
    Где-то подальше от города, где-то где есть лес и поле, руины, обрывы, вересковые пустоши, может быть, может быть вдали унылое море, может быть тучи и солнце, потому что открывая дверь квартирки я больше всего хочу этого не делать, потому что там всё ровно как я оставил. Чашка, немая пластинка, свет в ванной, твой леопардовый платок.. в кармане.
    Зачем он со мной?
    Зачем я себя мучаю?
    Бронирую что-то, выбрав наугад, просто чтобы уехать как можно скорее хотя бы на выходные. Я сбегаю от неминуемо пустых выходных в этих стенах и ненавижу себя за эту слабость. Если мне не нужен никто, то почему меня так пугает всего лишь квартира.
    Если мне не нужен никто, почему в субботу я точно помню про Оливию в красном, и в дурном приступе ревности и тоски снова открываю чат.
    ..Хорошо, буду раздевать тебя взглядом не таясь <3

    Привет. Начинаю набирать, удаляю шипя про себя проклятья. Зачем всё это, что я тебе скажу, что ты мне скажешь. Ты наверное занят полуголый с кем-то, а у меня перед глазами только полуголый лес, игнорируя весну он кажется бесконечно тоскливым, только хвойные ветки темнеют вечными силуэтами среди тонких веток каких-то безликих деревьев, я вижу это красивым, но видимо никогда не смогу передать.
    Не смогу найти слов, понять смыслов, я не знаю что тебе написать, почему.
    Это просто расставание, я просто снова ревную, накручивая то, как ты хорошо справляешься и как мало для тебя это значит, как дешево обходится, не хочу вспоминать твой невыносимо печальный взгляд спорящий с усмешками, не хочу цепляться за то как ты мешкал с тем чтобы уйти, как я сопротивлялся с тем чтобы тебя не удерживать.
    Привет, набираю и удаляю поспешно, потому что ты выбрал и я должен это уважать. Я должен закинуть свои уязвленные чувства так далеко, как только сумею, оставить их где-то тут, смотрю на останки какого-то аббатства, заросшие плющом.
    Привет, сосед.. удаляю даже не дописав, потому что это уже очевидно край. Прячу телефон, занимаю руки сигаретой, вытряхнув последнюю кажется из второй за сегодня пачки, и уже не чувствую вкус дыма, никотина, это просто процесс, который даже мысли не занимает.
    Сворачиваю мессенджер и открываю браузер, набирая адрес который хотел бы забыть, открываю твой профиль, закрытый для несуществующего аккаунта. Для какого-то соседа. Смотрю на доступную информацию, на то, что любое желание, на твою фотографию, с ума схожу просто от того, что мне одинаково невыносимо и понимать, что всё закрыто и что открыв, я лучше себе не сделаю.
    Я точно сделаю глупость.
    Я точно ебнулся.
    Большая разница.
    Вздыхаю в голос, потому что мне самому невыносимо сейчас с собой быть, телефон в кармане подает признаки жизни и на мгновение я сомневаюсь, что ничего не написал, вынудив тебя ответить, потом думаю, что возможно написать решил ты и разочаровано смотрю на входящий звонок от мамы. Оливии. Черт, блять. Раздраженно тру переносицу, оттопырив сигарету, приваливаюсь спиной к стволу дерева, оно ледяное, чувствую это даже через одежду, сползаю на корточки. Всерьёз думаю о том, чтобы сбросить звонок, прекрасно понимая, о чем он и зачем.
    Снова требования объясниться, минимум вопросов, ноль желания слушать. Слышать. Прикрываю глаза от внутреннего раздрая, в надежде что телефон сам успокоится.
    Отвечаю. Слушаю всё что мне хотят сказать, отвечаю что не приду, точно так как отказался тогда, когда случился ресторан и мне не нравится чувство что я прячусь. Что случилось, спрашивают меня. Если бы я знал, думаю. “Жизнь” — отвечаю и молчу, потому что вынужденная изоляция вдруг становится моим выбором. Я сам позвоню и приду, сейчас я не в городе, сообщаю, прекращая разговор. Я правда не хочу ничего объяснять, не хочу существовать в коротком отрезке между домом и работой, где надо мной всегда есть кто-то и в первом случае я хочу, чтобы ты следил за моим расписанием, хочу думать, что следишь, что заметил отсутствие пробежек, что тебе не всё равно, а во втором, что я бесконечно хочу, чтобы отцу было всё равно, чтобы каждый мой шаг не был подотчетным.
    Но кажется всё наоборот.
    Кладу трубку и самую малость становится легче.
    Открываю галерею фотографий, где ничего после твоей юношеской фотографии не изменилось, сличаю тебя этого и того, что в зеркале фотографируется, и того, которого помню (выдумываю?). Я не понимаю как всё это вместе собрать, это снова паззл из разных картинок. Я не могу выбрать кого-то одного, потому что вы все связаны. Я не знаю как быть и зачем вообще думаю о том, что уже пошло по пизде, ты выбрал себя, вот и всё. Это честно.
    За городом ночь темнее и непривычно тише, я вынимаю наушники, чтобы не наполнять её каким-то фоном. Наверное мне просто хочется узнать, как далеко, как сильно может зайти моё отчаяние, постоянно подступающее горечью к глазам и горлу. Завтра я вернусь, в понедельник явлюсь в офис, потому что я, видимо, не могу взять и правда, по-настоящему, вырваться из своего круга, даже когда в нём настолько больно.

    Ведь я возвращаюсь как чертов пёс в свою конуру, на цепь посаженный арендным контрактом, который я даже не пытался расторгнуть, который, если бы сильно хотел, мог бы потянуть всё равно съехав куда-угодно.
    Сбежав.
    Но я не могу, сколько бы всерьёз ни задумывался. Может ещё не всё потеряно. Может мне правда нравится страдать. Смеюсь себе под нос, перебрасывая сумку с минимумом вещей в другую руку. Может мне правда нравится?
    Смотрю на вывеску тату салона, оттягивая момент, когда увижу свою дверь, твою, блять, дверь. Возможно, увижу тебя. И что я скажу? Привет? Я совсем не уверен в том что скажу при встрече, может быть ничего, это сводит меня с ума, не отпускает никак. Выходных где-то далеко будто и не было, у меня дерёт горло от бесчисленных сигарет.
    Решаю, что прямо сейчас самым логичным будет открыть эту дверь, войти в место, где мне точно не место, потому что где я и мои серые костюмы, работа в банке и вот эта неформальная обстановка приглушенного света и выкрашенных в темный стен. Это тоже подвал, так похожий на мой по форме, но совершенно иной по содержанию. Какой-то.. я понимаю насколько безликим остаётся мой, насколько безликим я. Решаю, что самое время сделать хоть что-то, например, проткнуть ухо и вставить серьгу, почему нет?
    Покрытый татуировками парень спокойно смотрит в ответ, усмехается отмеченному дракой носу, кивает так, будто всё происходящее обыденно и даже скучно.
    — Какое будем колоть? — надевая перчатки, смотрит через плечо, как я пытаюсь найти себе место, бросив пальто на вешалку в углу.
    — Не знаю, а есть разница?
    — Ну для кого-то есть. — разворачивая коробку с выбором серёжки. — Выбирай. Может сразу несколько? — смеётся, забирая запястьем длинную прядь волос с лица, пытливо смотрит и мне становится до ужаса неловко. Моя импульсивность испаряется и атмосферный черный подвал с сотней фотографий безумных тату и проколов всех частей тела каких только возможно, и я думал, что невозможно, буквально кричит о том, как сильно мне и здесь не место. Что я делаю совершенную глупость, разглядывая серьги с подвесками, какими-то черепками и камешками, спотыкаюсь об синий, отвожу от него взгляд. Я так и не прикоснулся к твоему кольцу, зато не могу расстаться с платком. Если бы ты знал.. если бы ты знал как странно считать трогательным твоё отношение к обладанию моими случайными вещами и как стыдно мне думать об обратном.
    — Вот эту, может. — показываю на серебряное кольцо без ничего, — Или это? — Смотрю на одинокое золотое среди всего остального. Черт. Я даже это не могу решить. Хмурюсь под оценивающим взглядом. Или не оценивающим и всё выдумываю снова. — Да, это.
    Парень с чем-то похожим на удивленное уважение кивает углами губ.
    — Интересно.
    — Почему?
    — Просто интересно. — снова смеётся, — Ладно, давай ухо, будет не больно.
    — Я вообще-то надеялся, что будет.
    Он вдруг опускает руки, задумчиво глядя прямо на меня, неприкрыто разглядывая нос и синевато-бурые росчерки гематом в глазницах.
    — Вообще-то, формально я не могу проводить процедуру человеку с явными травмами, — с внезапной серьёзностью заявляет он глядя в глаза. — Только со скрытыми. Это, собственно, вся моя клиентура. — улыбается хитро.
    — Тогда всё в порядке, я точно подхожу под критерии. — усмехаюсь в ответ, откинувшись на спинку кресла.
    — Только это не помогает если что, не надейся. Я не доктор. — предупреждает он, — А, и тебе надо будет подписать бумажку, чтобы если останешься без уха, претензий не было.
    — Договорились. — киваю с улыбкой. — Левое.
    — Как скажешь, — наигранно вежливо, — Могу и больно, если очень хочешь. — глухой смешок.
    — Попробуй, — смотрю на татуированные предплечья. — Если не помогает, то зачем всё это?
    — Ничего лучше не придумал, — снова пожимает плечами, — Попробовать стоило. — смех.
    — Я все выходные думаю, что пробовать плохая идея, будто бы только хуже становится.
    Он открывает иглу очень сосредоточено, поворачивает лампу, спонтанный бунт подросткового уровня превращается в допрос. Невольно щурюсь от яркого света.
    — Не пробовать ещё хуже, я думаю. Хотя может оно тебе и не надо. И это тоже. — он взглядом показывает на иглу и ожидающую своего часа золотую серьгу, единственную в своём роде. Оставляет шанс отказаться от идеи, и я бы сказал, что дело в рубашках и галстуках, ведь всё здешнее мне не к лицу совсем, но я не в душном костюме сейчас, так почему? — Может лучше просто напиться, хочешь пива?
    Поворачиваюсь на свет, напряженно сдвинув брови, не вижу против него, сколько в сказанном шутки, потому что голос ниже, чем на остальных фразах и я не понимаю случайно ли это, не могу прочитать по лицу, по взгляду и почему-то задумываюсь, как так вышло, что случайный разговор оказывается таким личным, и почему даже намёк на чужой интерес кажется мне совершенно невероятным. И я вспоминаю о друзьях, о костре, о колене, о том, что ты смотришь.. не на меня конечно же. Обо всех фантазиях, которые до сих пор витают в квартирке, ждут когда я вернусь и захлебнусь в этом.
    Да что со мной не так?
    — Спасибо. Правда, спасибо. Но нет. — знаю, что предательски краснею в этот момент.
    — Слишком рано? — смешок чересчур понимающий, даже покровительственный, даже чуточку унизительный.
    — Я, наверное, всё ещё готов пробовать. — подставляю ухо, с которым могу попрощаться, но видимо готов на этот риск ради эксперимента, ради того чтобы узнать насколько намертво прирос к тому образу, который за мной закреплен от рождения и могу ли что-то изменить.
    — Ну если что, ты знаешь куда обращаться. Может нос заживет, и мы тебе в него тоже ебанём серьгу. — снова смешок, совсем лёгкий.
    — Или сосок.
    — Или принца Альберта, хах. — открыто смеётся парень.
    — Это что?
    — А ты погугли, — интригующе советует он, — Сейчас будет не больно. Ну или как получится.
    Морщусь, слыша как игла входит в мочку, как продевается серьга, как слишком близко старательно дышит незнакомый человек. Меня почему-то разочаровывает что это совсем не больно. Но ненадолго всё равно становится немного легче, и я начинаю опасаться, что вернётся чертов оптимизм, который потом обязательно снова прибьёт меня к земле, сука.
    — Готово. Не думал что на неё кто-то позарится когда-нибудь. — откровенничает парень, бросая перчатки и иглу в мусорное ведро.
    Подписываю обещанную бумажку, поглядывая в зеркало.
    — Повезло ей. — трогаю покрасневшую мочку уха.
    — Дождалась, ага. — широко улыбается парень, протягивая флаер с аккаунтом салона и памяткой о том, что делать с проколом ближайшие две недели. — Удачи с попытками. — звучит довольно искренне.
    Задумчиво киваю, странной удовлетворенностью от случайного разговора упиваясь. — Спасибо, — улыбаюсь, набрасывая пальто, запихиваю флаер в карман и оказываюсь на улице.

    Мне по-прежнему надо домой, мне по-прежнему страшно брать в руки телефон от дурного желания хоть что-нибудь написать.
    Отправить фотографию леса.
    Сообщить что я ебнулся и проколол ухо.
    Спросить про принца Альберта.
    Сказать что.. что? Что всё ещё думаю о тебе, что мне жаль, что я готов на любые отношения, кроме этих чертовых прощаний, что мы можем ссориться и ругаться хоть по десять раз в день. Что скучаю. Что парень в салоне очень симпатичный, но он не ты.
    Ты скажешь, что может это и к лучшему, он, наверное, даже не торгует собой на онлифанс.
    Я снова продумал всё за тебя, видишь.
    Дурацкая серьга в ухе ничего не меняет. И я обреченно возвращаюсь, к своей двери, открываю её, вдохнув поглубже, с надуманной решительностью не впадать в отчаяние, будто я могу это контролировать.
    Ведь утром так же обреченно думаю о работе, снова хочу пропустить пробежку. Пытаюсь не думать о том, существует ли ещё наш уговор об окне, пытаюсь не думать о том, нужен ли он, зачем был нужен. Сбиваюсь на то, что почему-то всем уговорам пытаюсь приписать особое значение, что они нужны только для нас, и если нас не существует, то всё обнуляется. Всё не важно, всё сразу же мусор и хлам, отправлено в коробку с ярлыками.
    Но это не так. Не должно быть так.
    Ухо чуть зудит, чешу его бегло. Затыкаю дурацкие мысли наушниками, обуваю кроссовки, натягиваю капюшон худи, выходя на улицу.
    Всё изменилось, всё полетело к чертям, нет никакой системы, нет никого шаблона, я не понимаю как выживать, где и когда. Потому что квартирка стала самым тяжелым местом на свете в ночь с четверга на пятницу и осталась такой до сих пор, поменялось только то, что я выхожу на пробежку, может быть это уже неплохо, я пытаюсь похвалить себя за ерунду, и у меня не получается.
    В понедельник я был готов принять твой подарок и бросаю взгляд на твоё окно, мне наверное хватит и этого, можно без огромных картин, без абстракций, между нами неопределённости и так достаточно. Просто узнать, что ты ещё есть. Наверное, мне не стоило пропускать ритуал, уезжать, ведь.. ведь ты тоже можешь.
    Я очень хочу не думать о вечере, но думаю об этом весь рабочий день, к вопросам о моем лице добавляются комментарии к серьге, я бесстрастно сижу в кабинете и веду бессмысленный диалог с начальником. С другом отца. Но у отца нет друзей, только коллеги. Он ненавязчиво интересуется правда ли мне нравится здесь работать, я честно отвечаю, что мне не с чем сравнивать. Он честно выдает мне неподъемную кучу дел, которые необходимо закончить как можно скорее, в которых нельзя допустить ошибку, иначе.. что? Увольнение? Выговор? Штраф? Ах да, разочарование и неоправданные надежды. Если бы он представлял, как сильно сейчас меня это не ебёт.
    Совсем иначе меня держит напряжение когда подхожу к дому и не выйдя на прямую меня раздирает от желания поспешить, от желания затеряться где-то ещё на час или два, чтобы.. чтобы что? Я до сих пор не знаю что сказать при встрече. Десяток стертых “привет”, сдержанных порывов сказать что угодно, открыть эту возможность для нашего общения, потому что неведение страшнее и останавливаю себя. Я знаю, что я всё ещё не гожусь в соседи, прости Феликс. Я не могу спросить “как дела” просто так, мои мысли всё ещё в прошлом, дурные и болезненные, я не смогу играть в эту игру. Я не хочу. Я не хочу чтобы ты об этом знал, чтобы видел как плохо я справляюсь, потому что ты слишком добрый и я обязательно попытаюсь этим воспользоваться. Замираю посреди тротуара, прокручивая сломанное кольцо в кармане, утром я наконец смог к нему прикоснуться. Лучше бы я так привязывался к своим вещам, лучше бы я не видел свой платок у тебя возле кровати. Болезненно хмурюсь от того что лишь вскользь коснувшись этих воспоминаний, меня тянет и в тот день, и дальше, по нашей с тобой яркой, короткой, безумной истории.
    С чего я взял что мы сегодня вообще встретимся? И прокручиваю в голове сценарии что скажу, если ты будешь на крыльце. Мысленно добавляю туда картину завёрнутую в картон, неизвестную. Добавляю тебе сигарету и то, как попрошу закурить, чтобы не ляпнуть какую-то чушь.
    А что если ты зайдешь позже?
    А что если ты просто оставишь картину под дверью, мне написать тебе “спасибо” и всё? Как чужому, как формальная благодарность за формальное соблюдение договора. Мы соседи. Твержу себе и вообще не верю.
    Ты можешь просто забыть об этом, знаешь. Я бы хотел забыть, но фанатично обсасываю эту мысль, выстраивая из всего что о тебе знаю, что твои слова часто обещания, и ты их придерживаешься. Хотя так много лжешь.
    Убираю волосы со лба, ловя себя на том, что уже черт знает сколько просто стою не способный ни пойти к дому, ни свернуть в любую другую сторону.
    Выбираю, иду, осаживая себя тем, что возможно мы и правда увидимся когда-нибудь случайно, как водится тогда, когда меньше всего ожидаю, когда ждать перестану.
    Или когда в дурном порыве сам приду.
    Почему я себе запрещаю?
    Потому что ты выбрал, и мне твой выбор не нравится, потому что мне, ты же знаешь, нечего тебе предложить, кроме как полностью переписать себя под мои ожидания, стать кем-то другим. И это бесконечно неправильно. Нет, всё не так. Я познакомился с тобой, я был с тобой, я не выдумал идеальную версию, я полюбил совсем неидеальную.
    Конфликт внутри нас, напоминаю себе, а не между.

    Вижу твою фигуру на ступеньках крыльца издали, узнаю сразу и внутри что-то обрывается то ли от страха, то ли от радости. Что ты мне скажешь, что скажу я? Ты увлечен телефоном опять, и я могу безнаказанно смотреть. Оказываюсь совершенно не готов к встрече, сколько бы о ней ни думал. Останавливаюсь, вдыхаю, разыскивая во всем что хотел тебе сказать хоть что-то, что могу.
    — Привет, — с паузой выдаю. Блять. Безотчетно держусь к тебе чуть больше правой стороной, наверное стыдясь что ты сразу всё поймешь, увидев дурацкую серьгу. А я всё пытаюсь понять как ты.. что ты, что ты здесь делаешь. Как прошли для тебя эти три дня, — Что делаешь? — спрашиваю в лоб, не способный посмотреть по сторонам, ныряю в карманы, едва сдерживаясь от желания снова спрятаться за сигаретами, создать повод для этого разговора. Для любого разговора.
    Мой взгляд жадно скачет по тебе, пытаясь охватить как можно больше, как можно лучше, погрузиться в это, раствориться в восприятии. Я схожу с ума, Феликс, и лучше не становится. Я смотрю на ставшие слишком моими кудри, и не хочу даже думать о том, что их касается кто-то ещё. Ищу подсказку, ищу повод думать, что это не так. Любую мелочь, что угодно. Ловлю себя на том, что каким-то извращенным образом любовь превратилось в то, что я ищу признаки того, как тебе плохо, просто чтобы сравнить с собой, чтобы узнать что я в этом не одинок.
    Так что же с тем, что мне не нужен никто? Я сам себе не доверяю. Мнусь с ноги на ногу, смотрю на твой телефон, зачем-то представляю, что ты увлечен перепиской с кем-нибудь. Наверное, мне просто страшно снова поддаться мысли, что между нами ещё не всё кончено.
    Так что же там с тем, что я готов ещё попробовать?
    И я смотрю прямо в глаза, ловя взгляд, и тайно надеясь, что он окажется пуст и безразличен, что он окажется таким, чтобы я перестал пытаться. Ты ведь выбрал, а мокрые глаза тогда.. ты должно быть просто устал, весь тот вечер от начала и до конца тебе не подходил. Ты так и сказал, а я не поверил.

    Отредактировано Thomas Young (10 Окт 2022 22:11:07)

    +1

    3

    Береги себя — говоришь.
    Будь бережней с тем, кого я люблю — вспоминаю тут же.
    Как это сделать? И зачем, если ты ничуть не бережнее с тем, кого любишь? Думаю, дверь за собой закрывая, что хорошо, что себя ты не любишь, наверное. Зря я пытался сделать тебе лучше. Не первый раз думаю об этом. До меня плохо доходит, очевидно. Зубы стискиваю, челюсть удерживая твёрдой, почти каменной, взгляд под ноги опускаю, считаю ступени, руками в карманах прокручиваю телефон и пачку сигарет, в голове прокручиваю вчера и сегодня.
    До завтра?
    Возможно.

    Ебучие циклы.
    Я бы с удовольствием притворился врачом, который сообщает о смерти пациента его родным и близким. Так же челюсть стиснув, с взглядом тяжёлым, считая ступени. Такова наша работа: кто-то выздоравливает, кто-то безнадёжен. Это будни, повторяю себе, но чувство утраты такое сильное и меня разрывает просто от того, что я вынужден сейчас отыгрывать и врача и близких. Кто мы друг другу? Ведь правда близкие, самые близкие.. лучше, чем друзья, больше, чем любовники. За такое короткое время, это возможно? Не важно, мы это сделали. Зачем? Я люблю тебя, Томас, а значит, как пишет умный автор тупого романчика, надо дать тебе пространство жить, иначе ты не сможешь быть счастлив. Иначе твой идеальный день так и останется завтра, никогда. Кто мы друг другу? За такое короткое время из близких в соседи. Больше чем минута, но меньше чем мой идеальный день.
    В голодавший несколько лет желудок нельзя напихивать сразу много еды. Такие у меня мудрости сегодня.
    Не надо было тебе знать, представь как было бы хорошо, если бы ты не знал, если бы я не сказал. Я же могу юлить годами, скрываться и уходить от ответов, отвлекать, развлекать, создавать шум вокруг и туман напускать достаточный для того, чтобы тебе было некогда задавать вопросы. Это было бы проще, это было бы правильнее. Не надо было тебе верить, твоим вечно искренним голубым глазам не поддаваться, между тобой и подоконником встряв, в руки твои на своих щеках влюбившись.. Надо было не допускать и мысли о том, что нас может ждать какая-то хорошая жизнь когда-нибудь завтра. Я так увлечен однодневной жизнью, что думал о завтра так, словно оно наступит непременно, уже скоро. Но это завтра в твоём мире равняется никогда, а я узнал об этом слишком поздно. Слишком рано открылся, слишком сильно ты давил на меня. А потом, конечно, когда начал давить я - не выдержал. Сам и не выдержал.
    Шмыгаю носом, останавливаюсь у своего крыльца, вдыхаю холодящий после твоей квартирки воздух.
    Пытался сделать всё как лучше, как правильнее. Разве мы это не проходили? На шахматной доске нет правильных ходов, есть только те, что ведут к победе. Что для тебя победа? А что для меня?
    Всё это очень сложно, я цепляюсь за вопрос, но вместо ответа на него, нащупываю петлю и тут же в неё ныряю головой от бесстыдной лени развязывать. Потому что так проще. Всё очень просто на самом деле: либо да либо нет. И "нет" проскакивает на предупреждающих знаках уже несколько километров подряд, но мы же упорные. Нам же прикольно давить на газ и рискнуть узнать что же там такое запрещено и кто смеет такое заявлять.
    Не нравится.
    Всё очень просто. Нет — значит нет. Кто-то очень мудрый однажды за нас так решил и оформил инструкцию к жизни, которую мы оба посчитали сомнительной. Давай представим, говорил ты, что эта инструкция ничего не стоит и мы можем её смять. Пусть останутся только наши страницы, мы оба этого хотели. Мои мы узнали бы по пошлым картинкам, а твои по отпечаткам чашек кофе. Они разные, очень разные.. И мы так и сделали, правда? И теперь так сложно обвинить какие-то общие порядки и правила, когда наши собственные противоречат изначально. Тут уже не свалить на другого, и даже на себя сложно злиться, потому что никто не виноват. Потому что это просто произошло так, как произошло.
    И вскоре кто-то из нас взглянет на другого трезво и не сможет вспомнить ради чего всё это было. Ослепнув, не увидит уже то, что любил, глухим станет к другому и в желании фанатичном разорвать эту цепь просто уйдёт, решив, что этот лабиринт непроходим, что не стоит он того. Это обязательно произойдёт и совсем неважно когда, ведь это точно не сегодня.
    Сегодня. Именно сегодня, представляешь? Слишком быстро, будто. Очень мало..
    Считаю ступени до двери нашего с Брайаном дома. Думаю, что ещё не поздно вернуться и сказать что пошутил. Я же шутник, да? Хах, а ты поверил. Поверил что я могу просто вот так уйти, дурак.
    Оказывается, могу. Зачем? Зачем я это смог?
    И захожу в когда-нибудь свой дом.
    - Феликс! - папа выходит с кухни с чашкой чая в руке, желая что-то ещё сказать, но смотрит на меня и его глаза постепенно лезут на лоб, - Ты в луже валялся?
    Я никак не могу разжать челюсть, кулаки стискиваю, ногтями в ладонь впиваясь, помогаю себе расслабиться. Киваю, потому что получается вроде, мотаю головой в отрицании, потому что не в луже совсем. Папа подходит ближе чтобы меня разглядеть, а я не хочу включать свет.
    - Это что? - он быстро меняется в лице, заходит за меня чтобы щёлкнуть выключатель, - Феликс, какого хуя?
    Он видит кровь на шее и то, как она размазана во все стороны, которые всё равно ведут к губам. Он видит как потекла моя подводка, явно давно.
    - Что случилось? - он поддевает пальцем подбородок, желая разглядеть шею. Шиплю, потому что больно и поднимаю на него глаза, пытаясь угадать его настроение, тону в собственном, выходящем за берега ресниц.
    - Феликс, - ему не нравится то что он видит, его я тоже расстраиваю постоянно, даже не сказав и слова, - Для кого ты намалевался так? - осуждение топором формирует морщинку над переносицей, - Иди умойся.
    Он возвращается медленным, но тяжёлым шагом на кухню, одарив меня неприятным взглядом.
    А теперь иди и отмой свой подбородок, сил моих нет смотреть на тебя в крови.
    А чего я стою как дебил? Вдыхаю комок боли, он входит в грудь унизительно скуля, задевая горло и мышцы шеи, которые почти свело от того, как сильно я хочу сдержаться и, сука, не разреветься. Потому что я, блять, сильнее чем кажется.
    Раздеваюсь в своей комнате до трусов, умываюсь мицелляркой, размазывая бурые следы ватным диском. Меня не устраивает результат, да мне и похуй в принципе. Всё ещё вижу себя в зеркале ужасными фрагментами, пытаюсь себе улыбнуться, выходит гримаса. Подтираю слёзы грязным диском и выдыхаю, выпуская напряжение. И ещё раз. И ещё раз, с голосом. И ещё раз, почти кричу на своё отражение. Потому что мне нельзя тебя любить, Томас. Совсем нельзя, это слишком больно даже для меня.
    Иду в общую ванную, потому что там не моя бритва, потому что стрижки, видимо, недостаточно чтобы сойти за кого-то другого, мне надо побриться, чтобы пластырь, знаешь, не отваливался. Потому что у меня много дел, послезавтра Оливия, а в среду Дарси, она и так с сомнением приняла мою стрижку, бородку может и не простить. Она должна успеть отрасти хоть немного, да? Да.
    Бреюсь, исключительно медленно, залипая взглядом в пустоте между собой и отражением, в мутной середине настоящего, которое я зачем-то хочу пережить. Кручу по кругу разные фразы, пытаюсь вспомнить твою улыбку, пытаюсь забыть свидание. Пытаюсь побриться, пытаюсь не плакать и не кричать, не сжимать кулаки слишком сильно.
    Брайан открывает дверь, в его руке отражение тут же показывает ледяную бутылку водки на две трети пустую.
    - Это Томас? - процеживает он сквозь зубы.
    - Нет, - говорю с хрипотцой, - И да. Не знаю, пап.
    - Давай помогу, - он ставит бутылку рядом и забирает у меня бритву, пальцами бережно задирает мне подбородок, чтобы осторожно и с минимумом пены обойти мою досадную ссадину, она и меня уже изрядно заебала, - Я видел вчера тебя на его коленях.
    Ему требуется долгая пауза, а мне нравится выжигать зрачки яркими лампочками на потолке. В зрении появляются чёрные дыры и плывут подобно облакам, навевают бурю. Я, наверное, и правда хочу ослепнуть прямо сейчас.
    - У вас всё серьёзно? - сразу после вопроса прочищает горло, - Ты прям гей?
    Я прыскаю от абсурда ситуации.
    - Не прям гей, но члены мне нравятся.
    Он кивает и откладывает бритву в раковину, руку смочив водой, протирает мне больное место. Хмурюсь.
    - Наверное это моя вина, - выдаёт внезапно, - Так что случилось?
    Я закрываю глаза, пытаясь осознать почему вы оба, блять, так любите себя обвинять во всём подряд. Яркие пятна на веках играют со мной в догонялки.
    - У нас было свидание, но..
    Брайан прижимает к ране проспиртованную вату, я резко открываю глаза и тут же зажмуриваю их в ахуе от ощущений.
    - ..всё пошло по пизде.
    - Почему? - он прижимает новую порцию, вдавливает вату и проворачивает.
    Вдыхаю, широко растопырив ноздри.
    - Спроси что попроще.
    Брайан просто не даёт мне расслабиться, крутит моей головой, ловя нормально свет, чтобы понять надо ли, может, вмешательство врача, или я не знаю, снова дезинфицирует, неудовлетворённый результатом.
    - Любишь его? - спрашивает, распечатывая пластырь.
    - Люблю, - говорю с трудом, потому что к горлу опять подступает эта тяжёлая печаль. Промой еще разок, пап, пожалуйста, отвлеки меня.
    - Уверен? - он пытается сосредоточиться на пластыре, примеряя его ко мне, его руки какие-то нервные, но и мои сейчас не лучше.
    Я не знаю что ответить, глотаю слёзы на подступах, за спиной снова сжимаю кулаки, ногти идеально входят в розоватые прорези предыдущего раза.
    - Тебе бы забыть о нём, - говорит, будто угадывает ход моих мыслей, заботливо выталкивая их поток от "прилипнуть к окну и снова следить" к "отпустить и забыть". От его слов мне становится ещё больнее.
    - Заканчивай свои с ним приколы, ты не должен возвращаться домой избитым, - касается показательно внешней стороной кисти красноты на моих рёбрах, опускает мне голову, чтобы разглядеть, - Ты что, хнычешь?
    - Нет, - нагло вру.
    - А постригся зачем? - он поджимает губы, - Чтобы больше ему нравиться?
    Где-то в этом диалоге папа покидает чат и вступает Брайан.
    - Захотелось. Нужно разрешение? - забираю бутылку водки в руку и показательно делаю глоток.
    Он бьёт ладонью по бутылке, я умудряюсь её удержать, но получаю стеклом по зубам.
    - Посмотри на себя. Куда ты катишься? - в его голосе отвращение ко мне.
    - Какая теперь разница? - в моём пустота за усмешкой.
    Получаю пощёчину, потому что думаю плохо, потому что думаю как мама. Конечно же он злится. В замолкающем эхе звона мы оба это понимаем.
    - Проспись, - советует, уходя.
    Я достаю его таблетки, кладу в рот сразу два ксанакса и запиваю водкой.
    Плетусь в свою комнату, падаю на кровать, включаю лампу на медленную перемену всех цветов радуги и пытаюсь закурить как раз тогда, когда эффект седативных меня догоняет. Пальцы путаются, я психую и швыряю пачку в стену, туда же летит твоя зажигалка, кажется, не выдерживая столкновения. Смотрю в потолок, ни о чем не думая, пока не светает.

    Похмеляюсь водкой, не вставая. Ночь прошла слишком быстро. В углах глаз и на висках тянет кожу и чешется, я скребу, снимая высохшие слёзы. Переворачиваюсь на бок и закрываю глаза, не желая жить этот день. Не могу уснуть, преследуемый мыслями. Они мечутся, говорят что я идиот, что я поступил неправильно, что надо было остаться, что я предатель и самый гнилой человек на свете, что я тебя и близко не достоин. Напоминают, что утром ты выходишь на пробежку и я подхожу к окну. Который час? Пытаюсь оценить время по уличному солнцу. Жду когда ты появишься на пороге чтобы замазать отёк. Но тебя нет по любой из причин. Не знаю сколько я стою так и посасываю водку. Который час?
    Разворачиваюсь в ванную за ксанаксом. Судя по тишине Брайан уже ушёл. Выпиваю таблетку и, разглядев себя со всех стороны в зеркале, спускаюсь вниз, потому что водка скоро кончится. Она кончается до того как я спускаюсь вниз, проводя на каждой ступени неоправданно много времени. На кухонных часах стрелки показывают два часа дня. Я теряю бутылку где-то по пути в кухню и, споткнувшись, целую ладонями и щекой пол. Кряхчу немного, ребрами на твердом полу шевеля, решаю, что вставать глупо. Прохладный он, ему даже не надо пытаться меня удержать, я соглашаюсь сам. Который час? Снова скребу виски, снова снимаю слёзы, вообще не помню как я плакал. На часах почти четыре. Ищу в холодильнике выпить, но там пусто. В шкафах рядом тоже. Морозилка? Придерживаю эту мысль, пока блюю в раковину. Смываю всё что наделал, ласково проводя ладонями по стенкам, умываюсь. Морозилка открывается не сразу, куда-то делись мои силы, наверное на сдерживание вихря мыслей, которые, сука, не горят уже даже. В морозилке есть какой-то древний джин на донышке, я с ним быстро разбираюсь и снова теряю бутылку где-то по пути наверх. Мне нужно одеться и сходить в магазин. В зеркале на меня смотрит какое-то чучело с остриженными волосами и девственно голым подбородком, его веки полуприкрыты, но рот хотя бы не тянет уголками вниз. Едва его узнаю, ты кто такой? Как ты здесь оказался? И зачем? Что тебе понадобилось в ванной? Залипаю в отражение, разглядывая нос и брови, снимая какие-то кожные чешуйки, тычу пальцем в пластырь на подбородке, больно. Выдыхаю. И ещё раз. И ещё раз, с голосом. И ещё раз, кричу в зеркало. Почему ты такой мерзкий?! Бью себя по щеке, добиваясь должного звона.
    Ищу сигареты в штанах и пальто. Нахожу только телефон. Уперевшись лбом в стену вникаю в сообщения. Отвечаю всем подряд, заморочившись снять все ярлычки уведомлений. Прошу кого-то доставить мне бухла. Мне предлагают бартер, не соглашаюсь. Никто не хочет помочь бесплатно, суки. Звоню Брайану.
    - Привет, купи абсент, а?
    - Ты головой ударился? - говорит он, не понимая иронии. Я начинаю тихо смеяться, как смеялась бы очень пьяная змея, шёпотом.
    - Как бы да.
    - Феликс, соберись, - требует, - Влюбился он, - осуждающе.
    Сбрасывает. Я продолжаю поиски сигарет. Нахожу их в неожиданном для себя месте, а рядом треснувшую зажигалку. Закуриваю, думая, что если она взорвется в моих руках, я не сильно расстроюсь. Не взрывается. Курю, сидя на полу. Соглашаюсь на бартер. Мне пишут, что будет через пол часа.
    Наверное пол часа прошло, потому что я уже не раз поперхнулся фильтром и услышал звонок.
    Меня шатает на лестнице по пути вниз. Открываю, забираю бутылку, закрываю дверь. В неё стучат, напоминая, что я охуел слишком. Открываю, приглашаю внутрь. Откупориваю бутылку, пока на меня около-брезгливо смотрят. Пью из горла долгожданный абсент, пока с меня снимают трусы, предварительно учтиво спросив всё ли в порядке. Всё прекрасно, отвечаю. Моя улыбка не может соврать, потому что теперь, когда наконец этот ебучий абсент добрался до моего горла, всё просто великолепно. Но внезапно всё становится хуже, когда мой член отказывается работать. Я его в целом понимаю. Всё становится пиздец как хуёво, когда с работы возвращается Брайан и видит это воочию.
    Моего гостя быстро сдувает. Из рта куда-то звонко девается бутылка и Брайан берёт меня за волосы. Он что-то спрашивает, я не слышу, я слишком грущу по бутылке, которую так давно хотел.
    - За чтооо? - тяну разочарованно. В груди просыпается вчерашняя боль, она поглощает меня быстро и я понимаю, что не успеваю её запить, даже если начну слизывать потёки со стены.
    Получаю пощёчину, после чего мою голову трясут за волосы. Мир начинает крутиться, я теряю равновесие и обмякаю в руках Брайана, что сбивает его с толку, он отпускает меня и я второй раз за день целую пол.

    Просыпаюсь в своей кровати укрытый. От головной боли, которая явно зависит от вибрации телефона рядом.
    - Да?
    - Феликс? Не говори мне, что ты забыл!
    - Что забыл?
    - Это игра твоя дурацкая? Мне так не нравится, будь послушным мальчиком и приезжай. Отработаешь своё опоздание как положено.
    Смотрю в экран. Оливия. Точно.
    Вскакиваю, хватаюсь за голову. Хватаю штаны, собираюсь очень быстро и, вызвав такси, еду к ней через аптеку. В аптеке беру подстраховку для своего подчинённого, который решил взять вчера выходной. Вчера.. задумываюсь, пытаясь припомнить что случилось. Испытываю с этим большие трудности. А вот то, что случилось позавчера прекрасно припоминается. За окном мелькает улица, мы останавливаемся на красном светофоре. А помнишь, ты меня поцеловал прямо на улице? Мы держались за руки.. Достаю телефон, открываю наш диалог.
    ..Хорошо, буду раздевать тебя взглядом не таясь <3
    Томас печатает...
    Томас онлайн.
    Томас был недавно.
    Всё очень просто: мне нельзя тебя любить.
    Сглатываю горечь, провожаю взглядом паб в окне. Закуриваю в салоне, таксист просит этого не делать, я глажу его по кленке и прошу так сильно не переживать, ведь я сейчас открою окошко и всё будет хорошо.
    Дверь. Оливия в чём-то красном. Я улыбаюсь ей, прекрасно выглядишь, говорю, она отчитывает меня, пытаясь отыграть сексуальную мамочку. Понимаю, что в пах ничего не поступает, отвлекаю её поцелуями, оглаживая её пышные формы, в которых так сложно нащупать рёбра. В туалете запиваю таблетку для потенции струёй из под крана. Выхожу, она угощает меня вином. Я жадно им упиваюсь, разворачивая её спиной к стене, потом у стола, затем у кровати раком. Работаю.
    Получаю оплату. Она спрашивает кончил ли я. Я уклончиво исчезаю за дверью.
    На пороге в бар меня ловит звонок доставщика наряда к обеду с Дарси. Я бегу домой, через пот выгоняя токсины. Ебучая Дарси и её кукольные домики, блять. Получаю одежду в чехле и коробку острых туфлей с металлическими носами. Интересно. Примеряю, выгляжу как недо-рокер, пере-бандит. Ладно, такого мы ещё не пробовали.
    В комнату стучит Брайан, я открываю, он оценивает меня в костюме, ничего не говорит, осматривает, заглядывая в глаза и уходит.
    Пожимаю плечами.
    Вечер и ночь провожу за работой, очень тщательно отбираю приваты, которые не требуют функционирующего члена.

    Воскресное утро мы с Брайаном проводим в тишине.
    - Как дела? - спрашиваю потому что не выношу тишину.
    - Получше чем твои.
    - Согласен, - ныряю в чашку с кофе.
    - Кто тут был с тобой?
    Озадачиваюсь, потупив взгляд.
    - Кто был когда?
    - Таких много что ли? - он теряет терпение.
    - Нет, - я не ищу конфликтов.
    - Так кто?
    - Я не помню, - признаюсь честно, опасаясь у него уточнить какого хоть пола тут кто-то был.
    - Феликс, - звучит угрожающе.
    Я беру чашку и быстро ретируюсь в комнату через ванную. Запиваю таблетки холодным кофе.
    Работаю, частенько подходя к окну. Тебя нет. Эрекции пока тоже. Плохи мои дела, представляешь. Как бы ты смеялся, наверное, узнав.
    В телефоне ни одного сообщения от тебя и много от всех остальных. Где-то спустя минут двадцать мне становится лень проверять телефон так часто и ходить к окну становится впадлу. Я развлекаю людей, пытаясь не заплестись языком в предлагаемых ими скороговорках. Те, кто меня знают, просят приват чтобы узнать что случилось, я отказываюсь. Всё равно я не в форме и только всех разочарую.
    Но мне поступает предложение на значительную сумму. Я принимаю и мы ведём совершенно не наполненный смыслом диалог, мой клиент не знает чего хочет, я говорю, что на многое сегодня не готов, но всё же что-то могу показать. Работаю.
    В дверь стучит Брайан.
    Работаю.
    В дверь стучит Брайан. Да что ему надо теперь? Ещё раз оценить меня взглядом?
    Работаю.
    Стучит очень настойчиво, он явно на взводе.
    Я прощаюсь с клиентом.
    Брайан открывает дверь, заставая меня голым с игрушками веером на кровати перед камерой. Он этого не ожидал, да и я тоже. Закрывает дверь, растерявшись. Я забыл её закрыть, да? Ёб твою мать..
    Встаю с кровати, сгребаю игрушки в коробку у кровати, запинываю её под, надеваю домашние штаны. Сердце стучит как сумасшедшее. Скажу, что ему показалось и ему надо меньше пить. Да, точно. Это сработает.
    Он открывает дверь ещё раз, собравшись с мыслями и осознав то, что увидел. Я встречаю его на полпути к двери. Он выхватывает меня за руку из моей же комнаты и впечатывает в стену узкого коридора.
    - Ты блять шлюха чтоли?! - кричит на меня.
    - Тебе показалось, тебе надо меньше пить, - разворачиваюсь к нему лицом, отлипая от стены.
    - Это тебе нахуй надо меньше пить, ублюдок, - замахивается, я закрываюсь рукой.
    Хватает меня за руку, стискивает больно. Я сжимаю кулак и выдёргиваю руку, устремляя на него очень уверенный в себе взгляд.
    Я обещал быть бережнее с тем, кого любит Томас.
    - Тебе, наверное, надо бы быть бережнее с тем, кого любишь, папа, - говорю медленнее, чем планировал.
    В его глазах.. ты бы видел его глаза, Томас.
    - Да как можно любить упоротую шлюху?! Что ты принял?
    - Буддизм, - прыскаю и заливаюсь хохотом в панике смешанной с зачатком истерики и очень тяжёлой грусти по целому миру, который прямо сейчас проносится мимо меня и взрывается где-то под зрачками Брайана.
    Я абсолютно потерян, Томас, вообще ничего не понимаю и даже начинать не хочу. Йоло.
    Папа страшно дышит, едва сдерживается, читаю в его глазах, что хочет взять меня за волосы и разбить о стену, столкнуть с лестницы и отпинать теми туфлями с металлическими носами. Но он сдерживается, он пытается. Я устаю смеяться.
    - Тебе. Нужен. Врач, - говорит из последних сил.
    - Тебе он не смог помочь, - напоминаю, заходя в комнату и закрывая её наверняка.
    Сердце стучит, умирая, я сползаю на корточки по двери и закрываю глаза руками.
    Кто ты такой и что ты наделал..?

    Утром понедельника мне звонят грузчики. Картина.
    Блять. Да. Картина.
    Встречаю машину, прошу оставить картину вниз по лестнице у твоей, Томас, двери, которую ненавижу и люблю одновременно. Которую так желаю открыть и никогда не открывать, ебучий ящик пандоры.
    Сажусь на крыльце с телефоном. Гуглю разговорник немецкого.
    "Добрый день, сосед" - составляю. Звучит не очень. "Привет, Томас, как дела?" - слишком просто и вообще ущербно. По кругу слушаю как звучит "добрый день". Задумываюсь. Отправляюсь в дом на поиски ящика с инструментами. Гуглю как вешать картины. Выхожу, пытаюсь на ощупь определить её вес. Ковыряюсь в ящике инструментов, отправляюсь на поиски ведёрка с гвоздями, саморезами и дюпелями. А вот уровня у нас нет, придётся вешать на глаз.
    Сажусь на ступени снова. "Я соскучился" - голос переводчика ужасно бездушный, вообще не сравним с твоим произношением, у меня нет шансов.
    Провожу так пару часов, ты явно решил не приходить больше домой.
    Может ты уехал? Съехал? Нет, тогда папа мне бы сказал. Сказал бы? Может это ты и пытался написать, а потом счёл, что мне не нужно знать? Может ты специально именно сегодня решил задержаться, чтобы лишний раз со мной не сталкиваться и просто забрать картину с порога? Чтобы потом её выбросить. Или продать. Или отдать. А может ты забыл. Да, ты наверное забыл, как и я.
    Я забыл.. Что я делал в выходные вообще?
    - Привет, - говоришь, я отрываю взгляд от разговорника, почти составив то, что решил сказать. А ты уже здесь, стоишь рядом, как я пропустил твоё приближение? Открываю рот и вдыхаю, забыв напрочь свою заготовку. На языке очень английское: я рад тебя видеть.. я соскучился.. я люблю тебя. Моё сердце остановилось и снова пошло, быстрее, куда-то торопится снова, хочет что-то успеть за минуту.
    - Что делаешь? - спрашиваешь. Ты рад меня видеть? Совсем не могу понять, потеряв дар речи. Я ведь уже успел решить что ты не придёшь.
    Твой прямой взгляд упирается в мои глаза, что-то ищет в них, я пугаюсь того, что может найти. Потому что и сам толком не рассматривал. Смаргиваю удивление и радость, стараюсь быть нейтральным, потому что мне нельзя тебя любить, а тебе знать, что я паршиво с этим справляюсь.
    Заглядываю в телефон, сверяясь:
    - Malerei geliefert, - стараюсь звучать сносно, надеясь, что ничего не напутал. Чувствую себя глупо, если честно, зачем я это затеял?
    - Guten Abend, - добавляю то что выучил, - Wie geht es Ihnen?

    Отредактировано Felix Caine (9 Окт 2022 21:07:45)

    +1

    4

    Мне страшно поддаться мысли, что между нами ещё не всё кончено. Снова. Я заглядываю в твои глаза с этим леденящим желанием, продиктованным памятью о прошлой нашей встрече, о нашем расставании, — в тот раз у нас было настоящее свидание, настоящий поцелуй, настоящая ссора и настоящее прощание: я так хотел честности, — успеваю поймать в них тусклую искру лишь на мгновение и сразу после, я почти уверен, что мне показалось. Она скрывается за веками безвозвратно, в зрачках остаётся темнота, вдруг это зеркало? В груди неприятной конвульсией протестно заходится сердце, мешая ровно дышать. Я рад тебя видеть. Мне страшно что я рад, ведь наши миры отказались сходиться, они столкнулись и оба устоявшихся порядка превратились в кромешный ад. Да? Да.
    Я ищу признаки того, что тебе так же плохо, нахожу причины думать, что возможно хуже, всё на твоём уставшем лице отпечатано. Мне становится тошно от того, как на мгновение это меня успокаивает, что мне глубоко внутри нравится знать, видеть тебя таким: на ступеньках избитым и протянуть руку, протянуть платок, потянуть за собой в это путешествие по дороге, сплошь утыканной красными сигналами “стоп”, залитой красным светом, но мы под ним целуемся, вместо того чтобы задуматься. Кретины. Зачем ты мне верил?
    Ты побрился. Я впервые вижу линию челюсти, не подчеркнутой ничем, нагую, раненую, но пластырь всё меняет, знаешь. Ты как-то справляешься, думаю. И тебе есть с чем, понимаю.
    Я смотрю на твои губы теперь и думаю о том, как сильно скучал, как мне страшно услышать, что они озвучат. В голове звенит: увидимся, сосед. Поджилки напрягаются в ожидании услышать: привет, сосед.
    Но я ведь так хочу, чтобы тебе оказалось всё равно, я практически об этом умоляю одним лишь этим взглядом, который ты отражаешь нейтральностью, будто всё вернулось на круги своя, будто ничего и не было.
    Любое желание..
    Но было. Отчаянной попыткой не пропасть окончательно в пропасти между тем как сильно я не хочу во что-то верить, и как плохо это получается, я цепляюсь за прошедшее время. Ведь если кончено, значит было чему заканчиваться. Всё было слишком по-настоящему, даже фантазии, представляешь?
    Оказалось мне слишком трудно жить в настоящем, где снова нет ничего, я остался в прошлом, и никак не могу из него вырваться, потому что сегодня.. Потому что каждое сегодня с нашей последней встречи только дразнит минутным просветом, слепит.. я привык к затяжным тучам, к низким облакам, к едкому дыму над горящим лесом, как сумасшедший смеюсь над горящими мёртвыми птицами, заявляя, что это фениксы.
    Я безумец, потому что бьюсь в стену между нами непреодолимую, как конченый фанатик.
    Нам нельзя, одергиваю сам себя, мне нельзя тебе лгать, себе лгать, и я не знаю как этого избежать, потому что сам верю во всё что говорил, а говорил очень разное. И в настоящем опять уживаются противоположности, я так хотел этой (любой) встречи и точно так же её хотел избежать как можно дольше.
    Я не пишу тебе, наступая на горло порыву, я не пришел утром никакого дня, договариваясь с собой едва ли не пощечинами, что мы друг другу больше чем никто, но меньше чем целая жизнь.
    Потому что они у нас очень разные, потому что я сам не знаю какие именно.

    Ты говоришь, что картина доставлена.. Стоп, что? Брови сами собой ползут на лоб, смотрю озадаченно. Ты скрывал от меня свой немецкий? Смаргиваю удивление несколько раз.
    — Danke, — с растерянной вежливостью киваю как дурак, этого я меньше всего ожидал. Так много думал, что ты мне скажешь — и всё мимо. — Habe ich dich warten lassen? — почти машинально продолжаю на немецком, это наш новый язык?
    Доставлена, ты ставишь себя в функцию, свой подарок в обязательство? Взгляд роняю в землю, перебирая им камешки и мелкий мусор у крыльца, утыкаюсь в носки твоих ботинок. Да и зачем тебе эта глупая картина мёртвым грузом, огибаю твои ноги по ступенькам к двери, не нахожу там ничего похожего на абстрактное полотно в упаковке, зато нахожу пластиковый чемодан с красной крышкой и банку. Ничего не понимаю. Перевожу взгляд на тебя снова, ты сверяешься с телефоном, я понимаю ты был увлечен не перепиской вовсе. Не знаю, что по этому поводу думать, и почему-то улыбаюсь осторожно. Как у меня дела?
    Спроси что попроще, Феликс.
    Рукой в кармане сжимаю талисман, впечатывая его грани и оставшиеся бусины в ладонь. Он был вовсе не оберегом, а видимо ключом, который точно подходит к той двери, что была без замочной скважины, потому что когда-то я решил, что есть вещи, есть чувства, есть эмоции, которые нельзя показывать, нельзя даже признаваться, что они существуют. Я не знал, что не могу выбирать, что посажу на цепь вместе с ними и всё остальное и что как бы крепко не запирал, всё потянется вслед за любовью, набросится на тебя, прожует и будь ты слабее — проглотит. Но ты сильнее, чем кажешься, я подавился, не могу выплюнуть и в горле стоит ком до сих пор.
    Это был талисман, заговоренный на честность, какое-то проклятье.
    А может уже хватит перекладывать ответственность на обстоятельства?
    — Если обращение подчеркнуто формальное не случайно, то Es war schon besser. Danke, dass du gefragt hast, — четко проговариваю ответ, хочу остановиться, меня несёт, — Если нет, то Scheis drauf. Wahrscheinlich. Ich weis nicht, wie es mir geht. Ich kann an nichts anderes denken als an dich. Alles, was wir versagt haben. Warum.
    Что я несу? Нам нельзя, мне нельзя! Заткнись, Томас! Хватит ныть.
    — Выбери подходящий, — чуть сконфуженно пытаюсь сгладить свою честность, — Переведу, если нужно. — допускаю всё что угодно, вытаскиваю руку из кармана, случайными жестом причесываю бровь у виска, прячу взгляд, скребу по скуле. Я и не догадывался как сильно хотел выговориться, что пользуюсь случаем сделать это безнаказанно. Потому что, блять, это пиздец как дорого обходится. Мне стоило всего лишь увидеть тебя, услышать твой голос, неожиданный немецкий, и я напрочь забыл, что мне не нужен никто.
    И как мне самому себе верить?
    — Как ты?, — на языке прикусываю немецкое “люблю тебя, закрываю глаза и вижу, хочу поцеловать прямо сейчас, и мне всё равно что будет потом”. Мне не всё равно. Мне не всё равно что с тобой, даже если мы никогда (завтра?) не будем вместе. Если так тебе будет лучше, давай останемся соседями, давай просто спрашивать как дела, может курить вместе и не чувствовать неловкости завтра(никогда). Договариваюсь с собой снова, пропадая в том, как случайно на твоих осунувшихся плечах висит огромный свитер. Позволяю себе откровенность совсем не тогда, когда ты о ней просишь. Что поздно, наверняка. Что как бы ни хотел быть искренне рад, за то, что ты пробираешься через все мои попытки тебя привязать к себе, и уходишь, выбираешь себя, не могу перестать думать о том, что ты должен был выбрать иначе. И это не честно, потому что где-то во всем том кошмаре, я выбрал себя.. и мне пока что совсем не нравится. Мне не нравится то, что это сплошная абстракция серым цветом, ощущается как ничто, я пытаюсь найти в ней что-то, за что зацепиться, на что опереться. У меня плохо получается. Я ненавижу офис, семью, квартиру — всё, где мне самое место, и тоскую по всему тому, где мне места нет. В твоей жизни, даже в один день вложенной.
    И я не знаю, что с этим делать. Ощущается погано.
    Ощущается точно так как я живу эти три дня, не вписываясь уже никуда, теряясь в лесу, влекомый идеей затеряться и раствориться в том, что больше меня значительно, что не будет людьми и обществом, но у меня и это не получается. Я не могу бродить среди деревьев как свой, не могу прийти на работу до конца, не могу жить в этой квартирке. Существую на краю всего подряд, никуда не погружаясь.
    Переворачиваю игральную доску в приступе ярости и не знаю что делать со столом под ней, на нём даже нет клеточек, это не игра.
    Хочу взять твоё лицо в ладони, но стою как вкопанный.

    Я не знаю когда смогу так же легко смотреть тебе в глаза и не думать обо всём, что у нас не вышло, не думать о том, что могло бы, что надо было всего лишь немного постараться. Или думать, но не сожалеть бесконечно, затягивая петлю на шее, или затянуть уже и выбить табуретку из-под ног, принять конец, смириться. Я слишком труслив чтобы сделать это самостоятельно, ты пытался, захлопнув дверь за собой, так почему я, дурак, отказываюсь от этой посильной помощи? Обнаруживаю себя всё в том же круге самообмана, едва почуяв в нём прореху, пролетаю её слепо, мысли стремительно мчатся всё по той же красной дороге, залепив глаза шорами от всего, что так очевидно с самого начала было не так. Вдыхаю глубоко, пытаюсь замереть в этой погоне за чем-то или в побеге от чего-то, я уже не знаю и устал разбираться. На выдохе роняю руку от виска поверх кармана пальто, залипаю на твоём разбитом подбородке и едва заметной щетине, мне страшно смотреть в глаза в равной степени, потому что и правда найду там безразличие или совершенно противоположное.
    Или презрение.
    Неправда.
    Чуть хмурюсь своим мыслям, которым проще принять любое к себе отношение, чем сложиться в собственное. От меня ускользает и внутренний конфликт, коварно теряясь в лесу из перегнивших водорослей, оставляю себе зарубку о том, что он всё же внутри, пусть и неясно какой именно. Стискиваю зубы, я не знаю как себя вести, ошарашенный тем, как легко готов наговорить тебе всё что думаю, сбитый с толку тем, что не понимаю иронию нашего разговора на немецком, где ты пытаешься говорить на мне знакомом языке, догадываясь, что не поймешь ответ.
    Знаешь, это неплохо иллюстрирует наши отношения.
    Наши? Отношения? Внутри горько смеюсь. Какие?
    Набираю с воздухом какую-то решительность, или пытаюсь, слова разбегаются на подступах к языку.
    — Так что там с картиной? — снова оглядываюсь, отвлекая себя чем угодно от того, что не могу разобраться, что сильнее влечет: твоя печаль, моя фантазия, наша близость. Наша? Снова сверяюсь с собой, мне нужен человеческо-томасовый разговорник, это точно. — Её надо повесить? Или ты.. — снова глазами перескакиваю на инструменты, допускаю, что возможно всё уже сделано, ведь эта квартира никогда не моя, и кто угодно может туда входить, наводить свой порядок, кто угодно, кроме меня, я могу лишь не мешать, возвращаюсь к тебе, перепрыгиваю взглядом на колено в полоску, на видимую ключицу, на руки, на шею.. на пластырь, снова прочь.
    Взгляд расплывается, не достигнув моей двери, я так не хочу её касаться, меня возвращает к твоему измотанному виду, к тому, что ты сначала постригся, теперь побрился, будто решил сбросить старую кожу, из которой вырос, мне хочется тебе помочь, я бью себя по рукам мысленно. По ободранным костяшкам, по ссадине на пальце, потому что я, очевидно, не умею помогать. Потому что как только оказалось, что тебе это может быть не нужно, что ты сам, что я.. рассудок резко пытается свернуть в любую другую сторону, замирает посреди тротуара не решаясь сбежать, не готовый идти до конца по этому пути, видит желтые предупреждения, красные треугольники, крутой поворот. Мне точно не понравится то, что будет в конце. Прикрываю несущиеся в пропасть мысли напряженными веками.

    Отредактировано Thomas Young (13 Окт 2022 15:35:42)

    +1

    5

    Ты долго не приходил домой, наверное это что-то значит. Мысленная нить закручивается в петлю, я снова устаю ещё до того, как переберу её руками, пальцами, предсказываю - дальше узел, что-то очень простое закручено так сильно и плотно, что способно удушить. Наверное ты не хотел меня видеть, а я дурак собрал инструменты и выставил их, как и себя, прямо на улицу, на щенячье ожидание тебя. И позорнее этого лишь то, что я действительно дождался. Я бы просидел здесь до ночи, знаю это, потому что мысль эта петлёй тоже. Каждая, понимаешь? И лучше так, лучше я тут просижу, выгуливая ветер под свободным свитером, чем возьмусь за бутылку. Этим вечером я должен быть трезвым, потому что всё очень сложно и мне нужно поступать ровно наоборот: в желании приблизиться — отстраняться, в желании коснуться — прятать руки в карманы, бить по рукам, в желании сказать лишнего — замолчать нахер, бить по губам. А потом.. потом я лучше возьмусь за бутылку, чем ещё раз с тобой через это посмею даже подумать пройти. Лучше я возьмусь за все бутылки на свете и закинусь таблетками, мешая свои будни в один очень длинный день, о котором мало что помню, чем позволю себе успевать думать. Потому что ты открыл это во мне, это стремление мыслить, смотреть дальше носков собственных ботинок, мне это не надо. Мне это не помогает никак. Лучше я, сука, умру, чем буду жить эту жизнь, которую..
    это снова она..
    трудно сказать, я бегу от мыслей об алкоголе к мыслям о тебе или от мыслей о тебе к мыслям об алкоголе, снова она..
    которую выбрал..
    петля.
    Я не хочу ничего выбирать больше, пожалуйста, Томас. Я выбираю всё не так, всё неправильно, всё плохо. Всё лучше, если плыть по течению, всё гораздо лучше, если ничего не трогать, не касаться, не нырять с головой, знаешь, не настаивать, не требовать и не хотеть. И если это течение приведёт меня туда, где я умираю где-то между строк твоего черновика, где-то внутри петли от кофейного пятна, случайно подглядев, что тебе не нужен никто, то пусть так и будет.
    Стадию "никто" мы уже прошли и к ней странным образом возвращаемся.. руками перебираю, пальцами, предсказываю.
    Обобщаю. Глупый.
    Возвращаюсь, конечно же один. Может для тебя это всё не петля вовсе, может ничто не давит под горлом, может тебе легко говорить "привет" и "береги себя" и без всего звучит как прощание, а мы, ведь, Томас, мы ведь ни разу не прощались.. так.
    Спотыкаюсь о мысли снова, их много, они разные, противоречивые, держусь за то, что всё просто.
    Всё просто. Всё просто. Всё просто.
    Новая мантра.
    Ведь должно быть и правда всё просто, а мы нагораживаем лишь бы не видеть насколько. Мы?
    Обобщаю, снова. Конечно же один. Нагораживаю, глупый.

    Твои глаза заставляют меня забыть о мартовской погоде, они греют, не знаю как, ведь они очень холодного цвета, не знаю как, но синяки под ними только подчеркивают их голубизну. Я скучал по ним, по тому, как они могут на меня смотреть, но не смотрят теперь, сегодня. Они, холодные, всё равно дарят тепло, пугают этим, ужасают тем, что я тянусь к тебе тут же. Обрываю. Делаю наоборот. Бросаю эту нить, не добравшись до петли, потому что мне нельзя тебя любить, потому что там тоже петля, а я умею предсказывать простые и очевидные вещи.
    Ты плакал, напоминаю себе. Тебе было плохо, отчётливо помню блеск твоих синих глаз - чёрных точек. Мне нельзя тебя любить, просто потому что тебе тоже нельзя меня любить. Ты говорил, что любишь, тут же всплывает в памяти ярко, под тёплым дурманом чувств и солнечного света через окошко, которое подсвечивало тебя изнутри, будто это твой свет, слишком красиво, чтобы быть правдой, слишком, чтобы и правда подумать, что я этого достоин. Ты говорил, что ненавидишь, я почему-то решил, что это неправда. Я не хочу ничего решать больше, пожалуйста, Томас.
    Смотрю на тебя и кажется, что прошедшие дни были не со мной, ненастоящими, иллюзией, кошмаром, который приснился случайно, пока тебя не было рядом. Смотрю и выпячиваю из себя что-то нейтральное. Это очень похоже на то, как я делаю вид, что мне нравится, что я действительно хочу того, кто совсем не в моём вкусе.. только наоборот. Всё просто. Никаких надежд и ожиданий. Всё просто. Только повесить картину и.. посмотреть как ты.
    Смотрю и вижу, что ты неплохо справляешься. Ты выглядишь лучше, чем мог бы, а добрая часть травмы на твоём лице - моя вина.
    Такого больше не повториться, обещаю.

    Отвечаешь мне, я знаю, что это "спасибо". Ты растерян немного, не ожидал, что я правда подарю тебе эту чёртову картину? Подумать только, ведь я не знал о твоём дне рождении и так хотел сделать тебе подарок, который ты не потеряешь закладкой в какой-то скучной книге. И к моменту, когда я дарю тебе его, он ведь и правда тебе уже не нужен и будет просто чересчур громоздким напоминанием о том, что я не должен был даже успеть узнать о твоём дне. Эта мысль догоняет меня только сейчас и запоздало корю себя, что задумайся я раньше об этом, тебе не пришлось бы так теряться передо мной и вновь оказаться слишком воспитанным, чтобы отказаться от подарка. Если бы я думал вообще эти дни.. что я делал? Всё просто. Некоторые обещания не нужно исполнять.
    Ты продолжаешь говорить со мной на немецком. По интонации что-то спрашиваешь, я сосредоточенно слушаю, едва распознавая междометия, рука с телефоном дёргается что-то набрать в переводчик, опаздываю с этим сильно, ты переходишь на английский и я опускаю телефон.
    — Если обращение подчеркнуто формальное не случайно, то.. - ужасно сожалею о том, что не знаю немецкий на самом деле, что действительно не могу тебя понять и даже не представляю как попытаться.
    Смотрю на твои губы, что говорят так естественно на незнакомом мне, грубом на слух, языке. Он так тебе идёт, ты даже не представляешь.
    — Если нет, то.. - успеваю распознать что-то ругательное просто по тому как ты это произносишь, но снова ничего не понимаю.
    Облизываю свои губы и поджимаю, сдерживая очень прямое, очень наивное желание поцеловать тебя. Отдалённо понимаю, что это желание не связано с пахом, оно тёплое и очень спонтанное, живое, оно о том, чтобы коснуться тебя ближе, чем разговор, объявить тебя своим, знаешь, просто получить удовольствие от мягкости твоих губ, от дыхания, просто вспомнить как это было или удостовериться, может, было ли на самом деле. Я так хочу иметь право тебя целовать. Никогда об этом не спрашивая целовал, принимал как должное, теперь нельзя, теперь хочется ещё больше, а я так плох в сдерживании своих желаний.. и делаю наоборот.
    — Выбери подходящий. Переведу, если нужно.
    Нужно, очень нужно. Всё что угодно, лишь бы убрать этот твой тон.
    Нужно ли? Хочу ли я знать как именно ты меня ругаешь неформально и что именно говоришь холодным тоном формально? Я даже и сам не знаю случайно ли подчеркнул формальность. Конечно нет. Я сделаю вид, что нет. Я очень привычно и буднично буду вести себя так, будто этого и добивался.
    Ловлю себя растерянным тоже, очень хочется попросить перевести всё, уточнить, попросить сказать что-то ещё и.. делаю наоборот.
    — Как ты? - что-то тёплое в чём-то очень нейтральном.
    - Ээ.. - чуть дёргаю головой, склеивая себя обратно, - Вау, - выдыхаю впечатлённый твоим немецким снова. Упираюсь взглядом в экран телефона с переводчиком и понимаю, что у меня нет и шанса. Всё просто.
    - Как я..? - напоминаю себе вопрос, глядя тебе в ноги, - Впечатлён, - улыбаюсь чуть, хмыкая сам себе, своей растерянности мимолётной. Избегаю прямого ответа, естественно. А что тебе ответить? Хорошо? Это пиздёж. Плохо? Зачем тебе это знать.

    Быстро и срочно обдумываю картину. Нужна она тебе? Поднимаю на тебя взгляд, лоб морща, локти по-хозяйски устраивая на колени ступенькой ниже. Как ты себя ощущаешь вообще?
    Вздыхаешь, рука безвольно висит у кармана пальто, я вижу на ней пластырь, светлый и чистый, розоватые костяшки. Смотришь по сторонам, не знаешь куда себя деть, да и я тоже. Замечаю твою обновку. Ты и правда неплохо справляешься, приобрёл серёжку, проколол ухо, наверное это способ двигаться дальше. Надеюсь, что это именно способ именно двигаться именно дальше. Горьким сожалением эта мысль подступает к горлу и я хмурюсь, но ты занят окружением больше, не заметишь, я не покажу, дай мне секунду.
    - Так что там с картиной? - спрашиваешь небрежно, вновь осматриваясь, - Её надо повесить? Или ты..
    Ты как всегда очень напряжён и я знаю теперь, что это обычное твоё состояние и снять я его не способен. Могу облегчить только..
    - Да, - встаю неторопливо, - Я хочу её повесить, - улыбаюсь тебе, делая атмосферу между нами чуть теплее, - Только мне понадобится твоя помощь.
    Не спрашиваю против ли ты. Я всё равно уже здесь, она всё равно уже у твоего порога, ты всё равно сможешь снять её и развернуть изображением к стене, если захочешь. По течению.
    - Уши не завяли от моего произношения? - сверкаю глазами хитро ухмыляясь. Наклоняюсь за инструментами, пряча телефон в заднем кармане, занимаю обе руки. Друг на час оно ведь не только о сексе, верно? И уж точно не об отношениях, которые ни тебе ни мне не нужны.
    - Потому что от твоего.. - выделяю "твоего" подчёркнуто впечатлённо,- ..немецкого мои уши цветут и благоухают и пускают побеги. - Обхожу тебя, спускаясь со своих ступеней, переходя к твоим, меня несёт, - Не в смысле побега, а как укорениться и остаться, врасти типа.
    Что я несу? Стоп-стоп-стоп. Наоборот.
    - То есть.. забудь короче, - скрываюсь под крыльцом. Ставлю инструменты у порога, становлюсь рядом с картиной.
    - Поможешь занести? - беру один край картины и приподнимаю, когда ты открываешь дверь, чтобы внести и временно поставить её оперев на столик, на котором.. под которым..
    - Второе, - сбегаю срочно и мыслями и устно, - где неформальное обращение.
    Выбираю всё же. Зачем? Блять, ну зачем?
    Плавно заворачиваю за дверь, чтобы занести инструменты и их поставить рядом с пока что пустой стеной напротив кровати, на которой..
    Возвращаюсь к тебе у картины, руки кистями пряча в карманы полосатых брюк.
    - Откроешь? - улыбаюсь беззаботно, глаза мои светятся от предвкушения открытия тобой моего тебе подарка. Понравится? Не понравится? Нужен?
    Не нужен, конечно нет, но не это главное.
    - Тебе идёт, знаешь да? - указываю на своё ухо бегло, намекая на твоё.

    Отредактировано Felix Caine (11 Окт 2022 19:27:37)

    +1

    6

    Сегодня снова играет со мной в свою игру, проблеском теплого солнца в серости туч подмигивая, чтобы я зачем-то ещё что-то пытался, бился в липкой паутине собственных мыслей, сильнее запутываясь, я вспоминаю как хорошо умею жить нигде и ни с кем, вспоминаю нехотя, слишком медленно, как могу существовать по касательной, что можно дышать не полной грудью, и это так тяжело после того, что я знаю, как бывает, как могу, как мог совсем недавно.
    Но с упрямством безвыходного положения возвращаюсь к привычному по своим же следам, там твои тоже, это ты меня вытащил, вывел, вывел из себя, как вернуться обратно? Я не хочу. Не хочу обратно и сам себя с очевидных, глубоких следов отворачиваю, я упирался, читаю по взрытой земле, тут и вкопанные пятки наших ног и царапины пальцев, перевернутые камни, под которые годами не текла вода, осколки стеклянных шаров, зеркал, обгоревшие ветки костров, что согревали и светили, когда кто-то из нас уставал и молил об отдыхе, когда ночи бывали безлунными, темными, страшными.
    Когда были мы.
    За три дня я привык щуриться в проблесках, угадывать, где и когда он случится, чтобы отвернуться вовремя, закрыть своё, совсем неприятное окружающим лицо, хоть и говорят, что солнце светит всем одинаково, это совсем не так. Кто-то на нём обязательно обгорает. Я мечтаю, что вот-вот пойму как с этим жить, успею, угадаю, повезёт, может, научусь до того, как наша неизбежная встреча случится. Всё очень просто, дом-работа, такая жизнь, как у всех, знаешь, ничем не примечательная, из серых будней состоящая. Как все мои серые костюмы, ведь это то, что мне точно к лицу. Не серьга, не синяк, не прокуренные пальцы, не парень, выбравший работу шлюхи. Я для этого совсем не гожусь. Что я выдумал, кого пытаюсь обмануть? Слышу чужой голос в голове, он отчитывает меня, досадно спрашивает, что на меня нашло? Слишком поздно искать себя, Томас. Тем более в этой серой абстракции, что за вздор. Это фон, это прекрасное дополнение, не выдумывай, ты не умеешь красить в зелёный, не берись даже. Одумайся, вот тебе шанс. Подзатыльником тыкают в чистый лист, и я поражен, потому что там совершенно точно были кляксы, следы чашек, строчки моих мыслей, пошлые картинки, дорисованные на умных портретах усы. Почему он опять белый, почему.. такой пустой?
    Начни сначала, всё вокруг говорит мне, все шансы есть, посмотри. Но я не вижу, отворачиваюсь, возвращаюсь бряцая цепью обратно, полоумный бормочу себе под нос бесконечно вопрос “Почему?”.
    Обжигаюсь, всего лишь взглянув на тебя, на твои острые колени. Ничему не научился, я теряюсь мгновенно, слепну, забываю обо всём сегодня, сейчас, подставляю лицо солнцу, когда вижу тебя, закрываю глаза, видя тепло даже на обратной стороне век. Красное, как шторы в спальне библиотеке, чтобы всегда был закат. Хватит! Я тащу себя за волосы из очередной пропасти фантазий, окунаю в холодную воду. Очнись, блять!
    По следам на промозглой земле читаю и то, как упирался ты, когда оказалось, что уже тащу тебя я, ошалев от диких запахов, от идеи о нас, от иллюзии свободы. Ты повторял, ты говорил, ты пытался остановить, но было уже поздно. У домашних животных, знаешь, совсем нет чувства самосохранения.

    Зачем я говорю тебе как мои дела, ведь ты не поймёшь. Оставляю лазейку, снова ставя тебя перед выбором.
    Ты впечатлен, и ни слова о том, как ты на самом деле. Уходишь от ответа второй раз. Ты впечатлен, я почти случайно ловлю в твоём взгляде, что это вообще-то правда. Теряюсь сильнее, тушуюсь, растирая смятение пальцами по шершавой ткани пальто. Вспоминаю наше свидание, до того, как оно свернуло не туда. Пытаюсь вспомнить как это произошло. Сожаления, сплошные сожаления, ну а толку от них теперь? Я копаюсь в прошлом в поисках ошибок, ничего кроме них не вижу. Не вижу настоящего, не могу на тебя смотреть, запрещая всё на свете, потому что если мы не вместе, то.. то значит никто? Значит всё что между нами было нужно вычеркнуть и забыть, перевернуть страницу, начать с чистого листа, забыть как сон.
    Меня зовут Томас Янг, с недавних пор я живу по соседству.
    Свободная рука комкает этот грёбаный белый девственно чистый лист и бросает в мусорку. Ну нет, второй раз это не пройдет.
    Всё что между нами было — важно, не в пустоту. Всё что между нами было, не прошло бесследно, посмотри, мы перемотаны пластырем, темнеем синяками, бегаем взглядами.. очень много думаем. Стоп. Мы? Ты и я, каждый по отдельности, в своей голове разбирается с тем кошмаром, что в них случился. Каждый сам. По одиночке.
    Мы это выбрали.
    Мы попрощались по-настоящему, не в шутку, мы, блять, расстались. Мы не никто, мы сука, бывшие. Бывшие? Опять мы? Холодный ветер шелестит ярлыками на коробках, пытается выдать всё это за шум леса.
    Всё не так.
    Бывшие ненавидят друг друга, бывшие при каждом случае выставляют счет за нанесённый ущерб, выписывают все долги длинным столбиком, хотят возмездия, возвращают подарки.
    Что-то не так, потому что я не верю, не чувствую, чтобы хоть что-то из этого списка относилось к тебе, но кое что обо мне. Это я бывший. Нащупываю обидный ярлык, тяну за него и хочу сорвать, петля затягивается на шее, я сам в неё влез.
    Я рад тебя видеть сегодня, даже если это просто разговор. Мне не нравится, что всё лучшее между нами проигрывает всему плохому, что я самый обычный человек, что хочу знать как тебе плохо, что зациклен на этом и просто.. и просто не способен разглядеть, что если наши миры не могут стать одним — они могут быть соседними, связанными взаимными разрушениями, родственными хотя бы поэтому.
    Никаких чистых листов.
    Новая строка после точки.

    Давай вернёмся к картине, да? Да. Киваю сам себе. Ты здесь за этим, доставить картину. Или подарить? Боже, как быстро. Слишком быстро она из неожиданно долгожданного подарка стала памятью о прошлом. Бывшие возвращают подарки, а не дарят их. Я думаю, что так и не узнал долго ли ты ждешь. Не дал и шанса ответить. Наверное ты замерз.

    — Да, — вырастаешь на ступеньках, — Я хочу её повесить, — ты тепло улыбаешься, вспоминаю знакомые листья под солнцем, игнорирую весну и голые ветки. — Только мне понадобится твоя помощь.
    Я хочу тебя обнять только за это. И это не о той близости, что затащит нас в кровать, это совсем о другом. Большая разница? Начинаю часто кивать, подломив брови в размазанной признательности, искренней благодарности.
    — Да, — прикусываю улыбку, перестаю кивать как болванчик в сувенирной лавке, — Да, я c радостью.
    — Уши не завяли от моего произношения? — спрашиваешь, искря взглядом, качаю головой в отрицании сильнее нужного, смешок выдаю неожиданный.
    Ещё минуту назад я натирал верёвки мылом и выбирал достаточно крепкую люстру.
    — Потому что от твоего немецкого мои уши цветут и благоухают, и пускают побеги. — оборачиваюсь на месте, не менее впечатленно провожая тебя взглядом к своим ступенькам, — Не в смысле побега, а как укорениться и остаться, врасти типа.
    Немного грустно улыбаюсь, глядя на твою, расправленную ношей инструментов, спину, спешу следом за давно утраченной эпохой, где ты несёшь чушь, а я слушаю влюбленно.
    — То есть.. забудь короче, — отмахиваешься, небрежно развеяв нахлынувшие на меня воспоминания.
    Влюбленный. Утраченной. Роняю взгляд под твои пятки, загоняю под свои носки. Приглаживаю отросшие волосы за ухо. Мне надо постричься?
    — Не завяли, в акценте есть своя прелесть. — нагоняю тебя у порога, сбежав по лестнице, — Ого, — смотрю на упакованную картину не меньше, чем в половину твоего роста высотой, — Вау, — поднимаю улыбчивый взгляд. — Какая.. — в уголках глаз цепко остаются морщинки, ищу в кармане ключи, мыслями витая как-то далековато от того как сильно мне не нравится эта дверь, что в квартирке царит тяжелая атмосфера запустения. Да где же они? Нащупываю металлическое, быстро понимаю, что это кольцо, и ищу дальше.
    Проворачиваю взволнованно замок, толкаю дверь, оставляя ключи в замочной скважине, беру второй край картины, помогаю внести, уставившись на тебя на расстоянии ширины рамы, чуть задеваю каблуком порог, потому что не смотрю под ноги.

    Картина удачно закрывает собой столик, крошки пепла на нём, которые.. когда.. отворачиваюсь, чтобы повесить пальто, сосредоточено снимаю пиджак и вешаю сверху, уставившись невидящим взглядом перед собой, в затылок давит пространство комнаты, растягиваю петлю галстука под горлом торопливо, стягиваю через голову, перевернутой виселицей цепляю рядом, расстегиваю верхнюю пуговицу.
    — Второе..— исчезаешь за дверью, меня обливает ведром холодной воды, трезвею, судорожно пытаюсь вспомнить что второе, какое? — Где неформальное обращение. — А, выдыхаю. Вносишь инструменты, бросив взгляд по сторонам.
    Что я там наговорил? Подходишь, оказываюсь между тобой и картиной, вспоминаю что сказал, снова убираю волосы лезущие в глаза. Стена за твоей спиной очень пустая.. перевожу взгляд на полотно.
    Дерьмово, я так и сказал. Сверяюсь с реальностью, а правда ли так дерьмово, как мне кажется? Правда ли тебе нужен этот перевод, задумываюсь, облизываю губы.
    — Ты так и не скажешь ничего о себе, да? — смотрю на твои руки в карманах спрятанные, поднимаю по ним к плечам, подбираюсь к лицу. Ты ещё улыбаешься? На самом деле? Это правда?
    Я думаю что должен избежать прямого ответа, что это не важно, надо перевести тему, ведь всё.. ну не хорошо, но нормально. Да? Я хочу тебя обнять и не делаю этого, что тут хорошего? Я думал, что между нами будет нейтральность вывернутая наизнанку шипами, чтобы отгонять, чтобы хоть как-то сдерживать, удерживать на приличном расстоянии, но и это не так.
    Мы не вместе, но.. и не чужие. Соседние миры, напоминаю себе. Надо ли скрывать?
    — Я не знаю как у меня дела, поэтому, наверное, они у меня херово. Думаю постоянно обо всём, что могло быть и почему не вышло. О тебе.
    Я много думаю и о себе тоже, догоняю мыслями себя пятиминутной давности. От вопроса почему, обращенного в никуда, прихожу к себе, а от себя неизбежно к тебе.. И так по кругу кажется. Или всё же его траектория немного меняется? Встряхиваю головой, прогоняя это настроение, тебе это не нужно, зря перевёл, зря сказал, зря ты выбрал неформальное. Формальное, впрочем, было бы не лучше.
    Давай не будем об этом.

    Смотрю на тебя, глубоко вдохнув этот неприятный призрак обратно, он в ноздрях чуть жжется, сопротивляясь. Самую малость. Выпрямляю шею, подбородком чрезмерно приподнято киваю. Нагоняю бодрость.
    — Сейчас мои дела лучше. Правда. — искренне улыбаюсь тебе, обращая эту солоноватую горечь в что-то хорошее. Потому что, знаешь, прошлое нельзя забыть, но жить в нём тоже нельзя.
    С новой строки.
    — Откроешь? — предлагаешь беззаботно, и я снова безгранично благодарен за то, что мы не оказываемся во власти моей заезженной пластинки.
    — Включишь что-нибудь из своего плейлиста? — спрашиваю просьбой, присаживаясь на колено возле картины. Пахнет бумагой. Провожу по краю пальцами в предвосхищении, с долей хитрецы смотрю на тебя.
    — Тебе идёт, знаешь да? — переводишь внимание на серьгу, я невольно клоню левое ухо к плечу, пытаясь спрятать.
    — Теперь да. — сосредоточено поддеваю ногтем липкую ленту на упаковке, отковыривая от картона. Моё нетерпение очевидно путается в пальцах, поддеваю бумагу решительнее, срывая наискосок. Воодушевленно оборачиваюсь к тебе, топлю улыбку в глазах, спешу открыть полностью. Смотрю на очень большую картину, на которой непонятно что нарисовано. Черное пятно наползает на два охристых, всё это извивающимися тонкими свободными, случайными линиями связано с белым фоном. Отклоняюсь чуть назад, держа прохладную раму, чтобы охватить взглядом всё это великолепие, любовно провожу рукой по кромке, по шершавому холсту большими пальцами.
    Мне нравится. Эта абстракция. Это всё случайные пятна с виду, но всё не случайно. Трогаю мазки краски такие разные на ощупь.
    Горя нетерпением и благодарностью поднимаюсь на ноги, подхожу к тебе близко, раскрываю руки, потому что хочу обнять уже целую вечность, останавливаю себя. Мне, наверное, нельзя. Зависаю на мгновение просто вдохнув твой запах. И что, мне просто сказать спасибо? Как чужому?
    — Можно я.. можно мне.. — поднимаю одну ладонь к твоему лицу на небольшом расстоянии, — Простого “спасибо” будет недостаточно. — откровенно признаюсь приглушенным голосом, потому что любого "прости" тоже недостаточно. Касаюсь мягким поцелуем щеки, придержав другую ладонью. Больше, чем друг, меньше, чем любовник. Вымеряю какую-то меру, тепло топит изнутри, прислоняюсь носом к твоей коже, опускаю голову. Я совсем не уверен, что этого достаточно, ещё меньше уверен, что это не перебор.
    — Давай вешать скорее. — меланхолично улыбаюсь у твоего плеча, убираю забывшуюся руку, чуть отхожу, осторожно взглянув на твою реакцию, обращаю наше внимание к совершенно пустой стене. Это давно пора исправить.

    Отредактировано Thomas Young (13 Окт 2022 10:37:00)

    +1

    7

    На мою просьбу помочь соглашаешься сразу, киваешь активно, улыбаешься, сдерживая эмоцию, которая, снова и как всегда, охватывает тебя практически целиком. Глаза твои стали чуть теплее, узнаю в них что-то похожее на "спасибо", а может выдумываю. Озадаченность этим пролетает через меня, тронув брови мимолётно. Хочешь ужин? Ты хотел, чтобы я остался, попросил об этом тогда, хватаясь за последнее, что может нас объединить. И не сделал ничего для того, чтобы меня остановить. А я не смог ухватиться за что-то более надёжное, остановившись у порога.
    Наверное, это не то, чего я ожидал(ждал). Наверное, ты слишком легко согласился. Наверное, ты должен был вздохнуть, потереть где-то у переносицы (там, где есть ещё живое место), задуматься, прикинуть есть ли у тебя на это время. Пожалуйста, задумайся. Потом, конечно, согласиться, ведь отказывать ты умеешь плохо. Но подумать дважды о том, стоит ли меня впускать, подпускать к себе, прекрасно зная чем это кончится, ведь не только я могу теперь предсказывать очевидные и простые вещи. Оценить, стоит ли эта картина очередного непредсказуемого испытания, есть ли у тебя силы на.. меня. Оглянуться, как ты сделал это уже дважды, неспособный успокоить взгляд, остановить его на мне.. Осознаю внезапно и впервые, что со мной тяжело. Томас, представляешь? Действительно тяжело. Это правда? Почему ты молчал? Почему ни разу..
    Ты говорил.
    Я не слушал.
    Пожалуйста, скажи, что это неправда.
    Я смел думать, что всё наоборот, что со мной легко и весело. Идиот, удивлялся почему же не выходит тебя радовать. Ты улыбался и смеялся, но чаще.. чаще конечно же нет. У меня не получается расправить твои плечи, но прекрасно выходит их нагрузить. Нет, всё не так. Ты один такой. Ведь столько положительных отзывов, ведь я получаю много сообщений каждый день, я нравлюсь людям, они хотят.. им нужно моё внимание. По разным причинам, но.. один ты перевешиваешь всех остальных. Один ты знаешь меня лучше, чем все остальные. Один ты смог узнать. Зачем, Томас, зачем..?
    И с радостью готов мне помогать. Совсем не думаешь.
    Будто до тебя не дошло ещё, что мы, блять, несовместимы. Я не знаю, по знаку зодиака или по ауре, по судьбе или по жизни, да и не важно это. В наших идеальных днях очень мало общего. Да и в наших обычных днях гармония сродни передышке. Тебе на самом деле не нужны ещё одни отношения, где ты просто терпишь. Думай, Томас, пожалуйста, я не вытяну это понимание один, не смогу выдержать дистанцию.
    Картина это предлог, очень неудобный, незапланированный, но всё ещё предлог. Ты долго не приходил домой, а я и вовсе забыл. Хочешь ужин? Ты должен понимать, что мы не сходимся и всё равно.. упорный. И я понимаю, что нам нельзя, но всё равно жду здесь.. верный. Уходя, я хотел зацепиться за что-нибудь, за тебя, наверное, ведь ты говорил, что так можно, что я могу за тебя держаться, хочу того или нет. Почему, Томас, почему ты разрешил мне уйти?
    Стоп. Какой?
    Верный..?
    Что?
    Нет. Я смог уйти. Я зачем-то смог, а ты зачем-то запретил себе меня остановить. Так будь же добр и придерживайся своего решения! Потому что я не.. я искренне не верю, что у меня получится. Но ты с радостью соглашаешься мне помогать. И дело даже не в помощи, а в этой.. в этой твоей радости, в улыбке, чёрт, прикушенной, в том, как тебе нравится эта картина ещё до того, как ты открыл её, как глаза твои подсвечены, как ты вносишь картину спиной вперёд и оступаешься, потому что смотришь на меня, а я стараюсь тебе за спину, чтобы не замечать. Ответственность за расстояние между нами падает на мои плечи. Совсем не помогаешь.
    Раздеваешься, стягивая галстук и расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки. Я пролетаю мимо с инструментами, стараясь не замечать, но мой взгляд сам падает на твои руки у шеи, на волоски груди, едва видимые. Горькая тоска просыпается в груди и шевелится, ворочается, бурлит. Всё это очень не справедливо, не честно. Нельзя так сталкивать людей и влюблять, если они слишком разные, если вместе быть не могут, это издевательство, пытка, очень злая шутка. Мне жаль, Томас, правда жаль, что ты случайно влюбился.

    — Ты так и не скажешь ничего о себе, да? - спрашиваешь, вновь по мне взглядом своим тёплым гуляя, переворачиваешь тоску во мне, спасибо, она будет ровной прожарки.
    - Ты уже знаешь достаточно, - возможно это единственное, чего достаточно в наших постоянно мутирующих отношениях. Это не претензия и не обида, (как их можно вообще выплеснуть когда ты смотришь так?), это что-то мягкое из меня рвётся, какое-то озарение, блаженное знание, которое я постиг в своём пути из тысячи ступеней, ведущих к самоубийству. Хочу с тобой им поделиться, но загадкой, ведь нельзя растрачивать такой опыт по первой же просьбе, правда? Чуть киваю сам себе, сожалением подпитывая улыбку. Это хорошая улыбка, потому что первично для меня здесь то, что ты действительно смог узнать, что тебе было не всё равно. И не смотря на то, что твой интерес убил нас, каким-то образом приятно осознавать, что кто-то в этом мире знает меня чуть глубже глубокого минета. Может ты будешь тем единственным, кто по итогу вспомнит какие цветы я любил.
    Очень больно идти за мыслями по этому пути, в груди что-то тянет и проваливается в никуда. А я не наю как ещё удержать себя и эту нейтральность и ещё поддерживать твою проявившуюся улыбку, твою расслабленность беречь, защищать атмосферу между нами, здесь что-то снова о нашем мире, который я клялся как безумец защищать любой ценой и сам же его разрушил. Я выбрал себя, молю, разубеди меня, отговори, хоть как-то намекни, а знаешь, лучше не намекай, куда нас это приведет? Ничего не делай. Совсем не помогаешь. Зачем я выбрал себя, если я без тебя не живу?
    — Я не знаю как у меня дела, поэтому, наверное, они у меня херово. Думаю постоянно обо всём, что могло быть и почему не вышло. О тебе.
    Снова внутри я будто падаю с обрыва, так далеко от края, что даже смысла цепляться нет, но всё равно машу руками, хватаю ими воздух в надежде, что, может, он будет достаточно добр, чтобы меня спасти. Наивно, я знаю. Киваю твоему откровению понимающе, останавливаясь взглядом на полу.
    — Сейчас мои дела лучше. Правда. - нагоняешь улыбку, что-то внутри отпустив. Ты тоже понимаешь, что нам нельзя. Тебе незачем меня разубеждать, тебе незачем меня удерживать ни вчера ни сегодня, ты не станешь просить что-то десять раз к ряду. Переворачиваю языком мысль о том, что мне не нравится как легко ты это отпускаешь, проглатываю.
    - Я рад, - киваю с улыбкой.
    Этот обрыв бесконечен. Но я очень сильный. Я хороший актёр, я прекрасный лжец сам себе. Я справлюсь, правда, всё хорошо, Томас. Ты свободен от моих вечных проблем и мы ни за что не вернёмся на крыльцо, где я пьян или получил по лицу. Ты не такой упорный и это хорошо. Это правда хорошо, потому что это значит, что и я не такой верный.

    Ты открываешь картину, я дышу чуть глубже, успокаивая невнятное волнение. Вдруг тебе она не понравится? Отвлекаю тебя в процессе на ухо, ты поджимаешься, хочешь его скрыть. Я не должен был заметить, ты не хотел бы. Прости, я снова не угадал.
    — Включишь что-нибудь из своего плейлиста?
    - Ага, - киваю невнятно, опасаясь, что мой плейлист совсем тебе не понравится, что он слишком сумбурный, что там понамешано всего подряд и под слишком разные настроения, что там есть очень много плохих треков, которые я могу слушать ради одного момента в четыре секунды или единственной фразы, спрятанной в конце второго куплета. Там такой беспорядок, что мне придётся отбирать и многое прокручивать просто чтобы ты не сошёл с ума. Достаю телефон и открываю плеер, но отвлекаюсь на тебя. Смотрю на твою спину, на волосы не идеальные, спокойные всё же, пшенично-солнечного цвета, на рубашку в брюки заправленную, она натянута, облегает твой позвоночник и мышцы, на брюки, что сидят на твоих ягодицах идеально, когда ты к картине присел. Обнаруживаю себя смотрящим на тебя, занятым чем-то. Бросаю взгляд на дверь твоей ванной, возвращаю обратно. Ты оборачиваешься, тебе нравится, кажется. Чувствую сомнение по этому поводу, никак не могу подобрать, склеить случайную абстракцию и картину в целом, которая сегодня в хуй никому не упёрлась и твою на неё реакцию. Может это просто хорошие манеры?
    Прокручиваю плейлист вверх, выбирая что-то нейтральное, но там ничего подобного просто не существует. Ладно. Решаюсь на случайный порядок, но нажать не успеваю, ты подходишь стремительно, близко, я замираю в опаске, в жажде твоего внимания и в ужасе твоих объятий. Дышу тише и медленнее, ты останавливаешь себя невыносимо вовремя. Взглядом бегаю по тебе, по твоему лицу, по чёрточке на носу, по синякам вокруг глаз, в глаза заглядываю, заныриваю в них и во всё то, что в них проносится, проходит через меня. В мыслях прошу тебя доделать, прошу не останавливаться так, не сдерживаться.
    — Можно я.. можно мне.. - глазами сопровождаю твою ладонь у своего лица, но она тоже замирает, так и не коснувшись.
    Можно, Томас, очень можно, тебе - всё что захочешь. Но я держу лицо, выгоняю нейтральность, выпячиваю её, потому что ты сомневаешься. Ты правда сомневаешься и это только подтверждает то, что ты не уверен ни в себе, ни во мне, ни в нас.. ни в чём.
    Нам нельзя. Болезненно хмурюсь.
    — Простого “спасибо” будет недостаточно, - говоришь тихо и мягко.
    Давай как будто ты не можешь меня получить..
    Целуешь в щёку, сильно промахиваясь и мимо губ и мимо шеи, утыкаешься носом, я вдыхаю твой офисный запах и закрываю глаза. Зажмуриваю их, сопротивляюсь себе, тебе, всему, сука, миру, сжимаю телефон покрепче, второй рукой в кармане поджимаю пальцы. Опускаешь голову, я дышу тебе в шею, я безумно хочу коснуться её губами, тёплой твоей кожи, сладкой, как я её помню. Смотрю прямо на новый твой прокол, чуть розоватая воспалённая кожа на нём и золото, идеально идущее твоим золотистым волосам.. зарыться бы пальцами в них и к чёрту простить всё, начать сначала, неужели с нового круга мы не справимся, неужели ничему не учимся?
    Делаю наоборот.
    Кладу руку телефоном тебе на плечо, больше по-дружески, чем так, как мог бы позволить себе раньше. Отстраняю тебя осторожно, чуть раньше, чем ты делаешь это сам.
    - Простого поцелуя тоже мало, - улыбаюсь тебе, подмигнув игриво.

    Обхожу тебя, чтобы включить Doja Cat - Boss Bitch и бросить телефон на кровать, добавив звук выше среднего.
    Возвращаюсь к картине, присаживаюсь у боковой её рамы, от стола отклонив, изучаю доступные крепления.
    - В идеале картина должна висеть центром на уровне глаз, - говорю, прощупывая отверстия на раме картины под торчащие шурупы, проверяю что их восемь, по два на каждую грань, - И тебе надо выбрать где у неё верх, - отвлекаюсь, чтобы посмотреть на тебя и хмыкнуть, потому что всё именно так как мы и договаривались, можно вешать вверх ногами.
    Беру её сам, несу вертикально, к стене. Не такая и тяжёлая, если долго не держать.
    - Идём, - говорю тебе, выглядывая из-за картины, чтобы не сбить собой тумбу с пластинками, - Сядь на кровать, - крякнув, ставлю картину у стены на пол, выдыхаю, - И скажи мне где ты хочешь её центр, - руки в боки, оглядываюсь вокруг, проверяя инструменты, пританцовываю бёдрами чуть, - Где там у тебя уровень глаз? - улыбаюсь, фактически собой закрывая стену, смотрю на твои синие глаза.

    Отредактировано Felix Caine (17 Окт 2022 15:16:00)

    +1

    8

    — Ты уже знаешь достаточно,
    Да, ты так и не скажешь ничего о себе.
    Пускаешь меня по запутанным лесным тропам напоследок, может, решил его уничтожить, может, забыть навсегда, может, он тебе не нужен. Он смотрит с теплом зелеными кронами через твои глаза, тихим шелестом зовет.. не могу отделаться от мысли, что попрощаться как следует. Чувствую это тяжелым камнем на грудь давящим, тянет ко дну, рябь воды солнечный свет преломляет, разбивает на отдельные лучи, делает всё холоднее, туманнее, дальше будто. Мои попытки снять этот груз и вынырнуть почти бессмысленные, руки соскальзывают по склизкой поверхности валуна, остаются ни с чем, потому что даже тина вымывается сквозь пальцы, напоследок прочертив осадком темных частиц, черным пеплом, линии жизни на ладони поглубже.
    Я знаю достаточно о том, что в твоей жизни есть и чего нет, почти ничего о тебе в итоге. Сколько бы ни тыкал в грудь, сколько бы ни заглядывал в глаза, сколько бы ни хватался за лицо, оборачивая к себе. Ты не можешь дышать под водой, я просто медленно тебя убиваю. Отпускаю? Не останавливаю, когда решаешь уйти.
    Ты с мягкостью и каким-то внутренним принятием приглашаешь ещё раз пройти по невидимым тропам, что отмечены разрушениями теперь, где-то здесь в зарослях плюща точно должны быть руины замка, я почти уверен.. оглядываюсь, опустив лицо от ласкающих лучей солнца в глубокую тень своей же головы. Может быть эти тропинки станут аллеями, ты проведёшь освещение и устроишь парк, чтобы здесь было не так дико и запущено, не так одиноко, а я опять драматизирую.
    Я знаю достаточно о том, как далеки наши с тобой идеальные дни друг от друга, как сильно столкнулись наши вселенные, чем обернулось притяжение возникшее случайно в абсолютной пустоши космоса. Мы не могли этому сопротивляться, хотя и пытались, наивные. Случайно ли, думаю снова. Могло ли чем-то иным обернуться столкновение, потому что единым стать значит кто-то кого-то поглотит, а никто из нас оказывается исчезать не желает, растворяться в другом.. заманчивая сказка, сладкая и тёплая, ядовитая. Интоксикация.
    Я знаю уже достаточно. Мы точно не подходим друг другу, две противоположности только в теории идеальный союз. Союз? Мы пытались быть чем-то одним, единым, построить наш мир, зыбким фундаментом ему стали обломки наших собственных. От первого же дождя его размывает, осколки ракушечника неустойчиво острыми краями друг на друга наброшены, рассыпаются потеряв неустойчивую связь, зияют дырами, темнотой изнутри смотрят, плющ только со временем может всё это обрасти, связать, скрепить хоть как-то. Но нам некогда ждать, мы спешим. Мы очень спешили жить, потому что завтра не существует ни для кого из нас, только по разным причинам. Потому что правила выдуманные, и нам не подходят, потому что образы постоянно мутируют, как и наши отношения.
    Я много думал об этом, разглядывая химеру того, что мы создали в диком давлении друг на друга и, знаешь, совсем не удивлен, что любовь и легкость, отрастили шипы и когти, в отчаянной попытке выжить. Мы были жестоки к ним. Я совсем не удивлен, что близость стала источником постоянной боли, открытым нервом, что по-настоящему нас связал и мы бесконечно по нему проходимся ржавыми ножами, пытаясь сыграть гармонию.
    Сейчас мои дела лучше, отчасти лгу, потому что бросаю нож в попытке остановить это безумие, что-то сохранить, радоваться единственному подарку на свой день рождения, не думать о том что ты единственный кто оказался близким человеком и что мы, блять, расстались, что это звучит как бред сумасшедшего, мы даже не сошлись толком. Пытаюсь понять с какой из взаимных обид нам можно начать разбираться, разгребая завалы, пытаюсь понять буду ли я в этом один, пытаюсь понять под ними ты или я, жив или мёртв.
    Это очень страшный подарок.
    Открываю картину, волнение вкладывая в звук рвущейся бумаги, успокаивая неясную тревогу в кончиках пальцев по шершавой поверхности холста.
    — Я рад, — зеркальное согласие твоё прохладно прилипает к спине, спорит с тем, что я искренне рад картине, тебе. Что знаю достаточно чтобы не пытаться втянуть нас в очередной круг, где мы достаточно сильные и недостаточно счастливые.
    Разве недостаточно ясно ты сказал всё что хотел три дня назад? Ещё больше тем, что ушел в итоге. Потому что ты тоже понимаешь как сильно нам не по пути. Потому что возвращаться к началу просто страшно, какая-то пытка безумием, иначе ничем не объяснить, что снова и снова мы делаем одно и то же, надеясь на другой результат. Упорство пытаться пробить стену, граничит с абсолютной тупостью, верность выбранной дороге с трусостью.
    Давай с новой строчки?
    Взглядом очень близко к тебе ныряю в черноту той пропасти где ты оказываешься, она в твоих зрачках темнеет провалами, окруженная плотной зеленью, целую в щеку, чувствуя как под кожей сжимается твоё напряжение внутреннее, как тепло что во мне ещё существует и почему-то пытается расти, зная достаточно чтобы не, накатывает на каменистый берег нейтральности, откатывается назад волной, ничего не оставляет гнить на берегу, ничего не уносит тоже. Твоя обида существует, течет по венам разнося себя по всему, растворяясь, но не уходя бесследно, делая всё одинаковым на самом деле, одинаково немного отравленным.
    Ты даже не касаешься меня, мягко отстраняешь, телефоном тронув плечо, послушно отхожу, вместе с тем странно теплым знанием, забирая и это горьковатое. Твой жест и не дружеский, и не родной, как и поцелуй в щеку.
    Мы совсем не знаем что делать.
    Ты не знаешь, что происходит. Я сам ещё не знаю. Мы правда расстаемся, оставаясь.. друзьями? Звучит грустно, звучит плохо, звучит как абсолютная ложь, потому что твоя нейтральность чертит мелком защитные круги, и мне за них нельзя наступать, это просто условность. Между нами нет стены на самом деле, мы ближе, чем положено соседям, это просто линия, которую переступить ничего не стоит.
    Сказать, что люблю тебя, что хочу только тебя, что ты это правда то, чего я хочу, заткнуть тебе рот поцелуем не дожидаясь ответов, загнать к стене, вжать в кровать, ладонь к ладони сцепив наши руки, вдохнуть этот твой запах где-то на сгибе шеи и плеча и остаться там. Тысячу раз просить прощения за всё что было, не ждать взаимности. Отвлечь(ся) от окружающего мира, что стучит в двери настойчиво, запереть наш с тобой в подвале с маленькими окнами и бесцветными шторами, повесить картину когда-нибудь потом, сказав, что у нас есть всё время мира (примерно до завтра).
    Я делал так не раз, помнишь. И что получилось.
    Нарисованные круги прогибались по форме трупов на месте преступления, даже когда сами тела уже прибраны, сожжены, растопкой к ним брошены все черновики, к тому эпизоду относящиеся. Скрываем улики, виновные. Договариваемся никогда, больше никогда об этом не разговаривать, не вспоминать. Простить друг друга, отпустить грехи, идти дальше, на новый круг до переломного момента, но, чтобы добраться, нужно его пройти. Спрятаться за кулисами, поменять костюм, примерить новую роль, кто теперь злодей? Кто в беде? Давай поменяемся.

    Ты сглаживаешь нейтральность дымкой, потому что она выпячивается шипами, как я и ожидал. Стоило мне заступить за невидимую линию. Она совсем непросто тебе дается, снова догадываюсь. Загадочность твоя путается с игривостью, мелькает масками, ты перебираешь в поисках подходящей? Думаешь, я слишком хорошо их выучил, разгадываю, срывать возьмусь.. как прежде, как всегда, доебавшись фанатично до самых грустных в мире глаз. Я едва ли могу этим похвастаться в череде промахов. Потом мы поссоримся, ведь наши жизни такие разные и отторгают инородное тело с агрессией немыслимой. Искрят противоположными зарядами постоянно. Это бодрит, это весело, пока не станет нервным тиком.
    Теперь они такие из-за меня, из-за нас.
    У круга нет того самого момента. Если он может быть разорван, то нет разницы, когда именно. И мы рвем его, правда, по-настоящему сука. Совсем не там, где казалось бы логично, не ссорой, а после. Сразу после, по живому. Это правда?
    А что если это то единственное что у нас могло быть?
    Пробирает холодом из самой глубины.

    — Простого поцелуя тоже мало, — тяжело киваю, соглашаясь негромким выдохом, приподняв брови. Здесь нет никакой меры и мне искренне жаль, что между всем и(или) ничем остаётся не союз, а предлог. Ты присаживаешься к нему под звонкую отбивку трека из своего плейлиста, что пролистывал чуть раньше. Слухом обращаюсь к хрипловатому женскому вокалу, взглядом к тебе. Снова невыносимо больно узнавая твой увлеченный профиль, очерченный кудрями, руки, отклонившие раму, ныряешь за неё головой, изучая изнанку подарка. Темный свитер с просторным воротом открывает часть плеча и натянутую мышцу к шее, где больше всего я хочу пропасть.. и никак не могу.
    Она должна быть на уровне глаз, говоришь, отвлекая меня от своего предплечья, наполовину вынырнувшего из просторного рукава, от запястья, на котором из украшений только следы прошлого. Мне нужно решить где у неё верх.. хмыкаешь довольно, взглянув на меня. Не спешу перевести взгляд в рамки полотна с абстракцией, смотрю в ответ. Твои глаза очень темные отсюда, линия бровей окаменевшая. Трек доносится с кровати, огибая книжную полку, напоминает, что ты отстаиваешь себя, познакомившись с полом в процессе, больно ударившись. И в руках у тебя тоже абстракция, где верх и низ нужно выбрать.
    Поднимаешь её сам, отправляешь меня не мешаться, потому что помощь моя сомнительной оказывается. Мысленно усмехаюсь тому, как споткнулся о порог, засмотревшись, задумавшись, бросаю взгляд на дверь. Всегда открытую и всегда закрытую.
    Ты правда смог уйти.
    Я снова провожаю тебя взглядом, пропадая на том, как побелели от напряжения от тяжести взваленной ноши твои пальцы, обхватив раму. Лавируешь в тесноте этой квартирки старательно обходя препятствия, среди незримых разрушений, что призрачно останутся, когда ты уйдешь. Проглатываю эту мысль, проведя языком по верхнему нёбу с силой, неизбывный комок, что я пытаюсь отпустить, возвращается на своё законное место где-то в горле.
    Вытаскиваю ключи из замка, оставленные снаружи, бросаю на тумбочку у двери, из-под упавшей на глаза челки смотрю на тебя на фоне очень пустой стены, прикрываю дверь не запирая.
    Ты всегда можешь уйти. И всегда мог, но захотел только захлебнувшись обидой.
    — Сядь на кровать, — пять шагов даются тяжелее обычного, опускаюсь на край, совсем не смятой, не беспорядочной, пустой постели. Чуть подумав, поджимаю ноги по-турецки, подставляя спину твоему плейлисту, что настойчиво твердит мантру под заводную музыку, что ты хозяин своей жизни.
    Я хотел засыпать и просыпаться с тобой, попробовав это всего лишь раз, почти случайно. Пропустив работу, выбрав тебя, сменив день на ночь, разделив бутылку виски, обрушив на тебя все признания, пережив Брайана, познакомившись с твоей мамой и правдой о ней, дотянув до пиццы, захлебнувшись в ревности, стерпев то, как ужасна моя семья, какой плохой я человек, как всех подвожу тем, что не оказываюсь там, где нужен, тогда, когда нужен. Меня буквально протаскивает по тому нашему дню, что закончился в твоей комнате попыткой взять передышку и подышать. Отплевываюсь от комьев земли, что пахнут сыростью и травой.
    Ещё в тот день я узнал, что ты любишь всё простое и сложное.
    Мою доброту. Горько усмехаюсь, где она, эта доброта теперь?
    Я узнал, что мне нужно тебя удерживать, чтобы ты прижался в ответ.
    Потом мы смотрели на лампу накуренные, ты очень не хотел говорить о себе, зная, что мне не понравится. Потом я переступил все твои меловые круги, позволил правде о тебе, как запертому и заскучавшему демону выйти из ловушки.
    Потом я ушел, что-то странное поймав напоследок во взгляде и написал тебе сразу, не дожидаясь похода в кино, как предлога.
    Я думаю, что делаю достаточно шагов навстречу, но оказывается, что нет.
    Я хочу засыпать и просыпаться с тобой, но буду делать это с картиной. Она серая как могильный камень. На долгую память. Вздох где-то в грудной клетке запутывается в темных лабиринтах и жалобно завывает, его перекрывает жизнеутверждающий, ну очень убедительный трек. Я не смогу забыть даже если захочу, я всегда буду знать куда возложить цветы, осталось узнать какие тебе нравятся. Недостаточно знаю, выходит.
    Черт возьми, почему мы живем в разное время? Как это случилось, как мы встретились, почему вообще влюбились, почему до сих пор.. почему до сих пор не отпускает? Взглядом по тебе падаю на картину, прислоненную к стене, где там верх, где низ? А где я хочу.
    Ты оглядываешься на инструменты, пританцовывая в такт, я невольно улыбаюсь правым уголком губ твоему силуэту на нейтральном фоне. Острые локти под крупной вязкой, длинные рукава нападают на кисти рук, что упираются в бока, длинные ноги в полоску упираются в пол.
    — Где там у тебя уровень глаз? — возвращаюсь тем же путем, задержавшись прямо под стрелкой острого выреза.
    — На уровне твоей груди, — поднимаюсь к глазам, один из них ярко блестит в косом свете из окна, где-то там зажигаются вечерние фонари. Другой темнеет черной точкой. Свешенные на коленях свои руки обнаруживаю в беспокойстве, поднимаю одну, зачем-то тру напряженное плечо, подбираясь туда, где ты коснулся чуть ранее, отстраняя. У нас тут картина, надо выбрать где у неё верх, какие-то дела. Снова прихожу к тому, как плохо даётся эта дистанция, как сложно удерживать её, обращая внимание на нарисованные границы в самый последний момент, оставаться открытым к тебе, помнить о соседних мирах, о том, что нам нельзя, находить доводы в эту пользу, несмотря на то что хочется вообще обратного. Снова попробовать, с плеча вскользь касаюсь уха и того, что готов пробовать. Не хочу снова оказаться на этом же месте в итоге. Где ты смотришь на меня через маску, где всего недостаточно, где нам нужен предлог. А он у нас, знаешь, кажется последний. Опускаю руку на колено, взгляд на картину эту.. которая будет меня мучить, встречая по утрам, дарить тяжелые сны, провожая вечером. Я больше всего буду хотеть от неё отвернуться, но продолжаю смотреть сейчас, но рад ей всё равно. Предсказываю оптимистично, что однажды она станет не обо всём плохом, а ещё и о хорошем. Предсказываю на кофейной гуще, а может догадываюсь. Может не зря утопаю в своей голове три дня кряду, захлёбываясь в тине. Дело не в картине.. в ней конечно тоже, но не только. Просто она, да, она о нас и так уж вышло, что возможно единственное в этой квартирке, а может и в целом мире, обо мне. Ты, она и, пожалуй, ещё эта дурацкая серьга. Не так уж много. Ещё пластинки и книги. Раньше были только они. Брови чуть сводит не так, как нужно, выводя на поверхность острое сожаление, погружаю его в абстрактные пятна на картине, отпускаю по линиям извилистым на свободу.
    — Темным углом к окну, наверх, — не знаю где у неё верх на самом деле, невольно принимаю за верное положение то, как она есть прямо сейчас, и хочу перевернуть, но присматриваюсь, вспоминая и самый первый взгляд, какой она показалась освободившись из упаковки, представляю на стене, поворачиваю, пока темные разводы из тяжеловесных не станут динамикой, оказавшись вверху. Выбираю и правда не зная какой её задумывали изначально. Будет смешно, если это окажется правильно. — А где у неё на самом деле верх? — выпрямляю спину, на тебя взглянув. Твой плейлист делает микропаузу, оставив мне вопрос, насколько хозяин своей жизни я, и следующим вступлением поселяет тревожное ощущение. Быстро втягиваюсь, как во что-то очень привычное, ловлю этот ритм с легкостью. Потому что ты уходишь от ответов, потому что моя попытка в открытость делает только хуже, наш диалог несуразнее обычного. А помнишь легкость? А помнишь.. и от этого становится ещё печальнее, потому остаётся только память и мне не нравится так смотреть на всё, что между нами было, закрыть под колпак стеклянный, в формалин окунуть живое ещё совсем недавно. Может быть до сих пор? А мы просто топим в трупной яме, потому что эксперимент не удался, потому что любовь вышла уродливая и какая-то больная, смотреть неприятно совсем, признавать, что причастен к этому — тоже. Хочется сжечь, замести следы, я понимаю. Стоять под черным снегом, за которым ничего не видно.
    Ты на расстоянии шага, заглядываешь мне в глаза, оставаясь за границей прочерченной дрожащей рукой, ты с собой борешься, рисуя её. Потому что нам нельзя, больше нельзя испытывать на прочность. Мне нужно поддерживать эту нейтральность, но я не совсем понимаю чем она отличается от безразличия. Она будто даже хуже, знаешь. В ней можно услышать, как быстро растут все дурные семена, что приносит ветер и поливает ядовитый дождь. Это могла быть пустошь, это могли быть поля..
    — Мне жаль, что тебе пришлось познакомиться и с такой моей стороной, что они не все добрые оказались, —  заглядываю прямо в глаза, чуть вскинув голову на выдохе медленном, открываю шею. — Не знаю сможешь ли ты простить, и должен ли вообще. Но, — взгляд по твоим плечам проходится, снова поднимаю его к лицу, — Мне больше чем жаль. — ещё больше я сожалею о том, что не поэтому ты ушел. Не поэтому я тебя не останавливал больше чем ужином, а потому что.. прожевываю эту мысль стиснув зубами, перекатываю желваками. Нам нельзя, сука. Мы просто не сходимся. И это самое несправедливое что вообще существует. И самое тупое, самое невыносимое, я так хочу этого не понимать. Но понимаю. И ты тоже.
    И всё же, хуже во всём этом только то, что ты запрещаешь себе обиду. Но ведь можно, Феликс. Всё можно, что нам терять ещё? Хотя бы искренность пусть останется. Смаргиваю тяжело, за хлопьями сгоревшего снега, всё равно, представляешь?, вижу тебя. Мне жаль, что ты себя так не видишь и я не смог тебе это показать.

    Отредактировано Thomas Young (20 Окт 2022 15:56:42)

    +1

    9

    Чиркаю спичкой у высохшей листвы на земле, гадая как долго она будет тлеть, сможет ли загореться, разгореться, сколько огню понадобится сил, чтобы взяться за стволы деревьев, кроны обратить в пепел, чёрным снегом на плечи, белыми хлопьями на пустошь, хватит ли жара добраться до корней, чтобы навсегда, хватит ли дыма чтобы задохнуться, наконец, и ничего не почувствовать, не терпеть ебучее сожаление чувством вины, потому что я ни в чём не виноват, не глотать комки боли дозами, подходами, приёмами три раза в день после еды, до еды, без еды вовсе, всегда, блять, не думать обо всём и сразу, разрываясь среди безумных мыслей, одни тянут в разные стороны, я не могу даже двинуться с места, другие, пролетая пулями, царапают кожу, напряжение разрывает мышцы, мир крутится вокруг меня и ломает кости. Спичечный огонь доходит до пальцев, а я в сомнениях до сих пор, так и не смог её бросить, так привык к боли, что ожоги под ногтями не могут заставить меня уронить, я не хочу ничего сжигать, огонь гаснет под пальцами, пробую их горечь на вкус.. чиркаю спичкой, уговариваю себя бросить. Бросить эту затею, ведь люди живут как-то. Люди живут дальше.. но живут не мою жизнь, где чувство потери вместо кислорода, где греет только огонь и ожоги пощёчин, где любовь измеряется именно так и то, что я чувствую разрывает меня, ужасает, фарами пролетающего состава пронизывает, я застываю и в голове абсолютная пустота, только бесконечный момент перед столкновением и ожидание, потому что совершенно очевидно, что ты любишь меня до безумия, что я до ужаса тебя люблю, ведь эта боль настолько сильна, что избавление от неё как выход, как реальный выход там, где выхода не видят люди, которые живут дальше. Смотри как я живу дальше, смотри как Брайан, потеряв любимую, живёт дальше, ты видишь? Видишь?! Спичечный огонь доходит до пальцев, я зажигаю новую спичку. Сколько их в коробке?
    Ограниченное число попыток, ограничены и силы мои, воля заперта в стенах с фотообоями полей и тенями облаков на них, воля моя настолько тупа, что этого достаточно, она уверена что свободна, что у меня есть выбор куда смотреть, можно на правую стену, на левую, на любую из четырёх, давно пересчитанных, на любой из них одно и то же поле и одна и та же застывшая в небе птица, а я радуюсь тому, что она не одинока, что их четыре, наверняка родные, наверняка близкие, даже летят одинаково, похожи их движения, которые фантазия отчаянно рисует, а если крутиться вокруг своей оси как безумец, то всё это обретает жизнь и можно даже посмеяться в иллюзии счастья.
    Снова проигрываю.
    Огонь доходит до пальцев.
    Я мог бы позаботиться о лесе, сделать его приятным местом, не диким, для людей, а не зверей, чтобы не удивляться потом, что только звери в него вхожи. Быть удобным меня просишь? Я мог бы выстроить аллеи, выкорчевав деревья, залив землю асфальтом или выложив плиткой, конечно сначала провести исследование или опрос, как людям больше понравится. Я мог бы провести освещение, наставив столбов в глубокие ямы между рвов от следов шин массивных рабочих машин, обрезать непокорные ветви, чтобы они не мешали, не цепляли провода, и обрезать их каждый год, держа приятной глазу формой и перекладывать плитку, скрывая рвы от следов шин рабочих, сука, машин. Я мог бы сформировать клумбы, высаживая только красивые ухоженные цветы, чтобы они радовали глаза, а сорняки все выдрать, потому что они не нравятся людям. Я мог бы просить каждого не ходить по газонам, которым укрыты шрамы изнасилованной почвы, но разве это сработает? Я мог бы установить сцену и устраивать концерты каждый вечер, чтобы всем было интересно и весело.. а затем убирать мусор с дорожек и поднимать перевёрнутые лавочки. Я мог бы, знаешь, много всего. И я делаю, именно так и делаю, но не в лесу, а в пустоши, не внутри, а снаружи. Иначе много ли в этом останется обо мне?
    Чиркаю спичкой.
    Верность или трусость?

    Тебе не нравится моя нейтральность, я вижу как ты пытаешься проглотить её, распробовав. Тебе не нравятся мои мельтешащие маски, и я рад бы остановиться на какой-то одной, но взрывы в моей голове уже давно не салюты и я хватаю ближайшие чтобы сохранить лицо, чтобы сделать всё чуть проще, такова моя забота, представь. Маски трескаются от одного твоего взгляда и я вынужден искать новые, любые, что подойдут. Больно понимать, что я не годен даже на то, чтобы ты мог чувствовать себя спокойно рядом, хотя бы сегодня, хотя бы ради подарка. Больно, что я собой его порчу, оскверняю. Со мной тяжело. Это же всегда было так очевидно..
    Я — проблема.
    Всё порчу. Не угадываю, даю тебе надежду на лёгкость, но удержать не способен, переключаюсь на попытки выжить, дышать, не думать. Не подпускать. Потому что если пущу.. если ты окажешься слишком близко, то всё начнётся заново. Мы оба это знаем.
    Травлю тебя, предлагая яд под видом десерта. Я уже давно согласен быть негодяем из нас двоих, это не новость. Вини меня, хочешь я даже извинюсь? Прости, Томас, прости, что я не умею любить. Прости, что по лучшим традициям все мои яблоки отравлены, но как вырастить вкусные на мертвой почве?
    Тебе не нравится, я недостаточно хорошо играю, не веришь, делаешь замечание, держась за честность и прямоту. Скажи чем лучше будет неприкрытая боль? Ведь ты видеть меня не можешь в крови и мне вечно надо умыться по любой из причин, только бы приятно было на меня смотреть. Зачем нам честность теперь, объясни! Чтобы было хуже? Больнее? Страшнее? Всё это бодрит, это весело, пока не станет нервным тиком, разве нет? Зачем ты над собой же издеваешься?! Беги, идиот, беги от меня, сука! Потому что я ведь буду догонять.. буду тянуть руку с бровями невыразимо искренними, как ты любишь, изломанными во всех живых местах.. ты главное не оглядывайся.
    Ты прав, это клетка для демона и нечего тебе с ним общаться, не о чем.
    А помнишь.. а помнишь мы пытались успеть пожить, потому что подсознательно знали, что мы как союз не приспособлены к жизни, потому что не существует тебя и меня, есть только мы, а этому местоимению союз ни к чему. Скажи, легко ли тебе от него отделаться теперь? У меня не выходит.
    Совсем не выходит, Томас, ничего не получается, я чиркаю этой ебливой спичкой и перевёл уже половину коробка, а зажечь никак не могу. Нужен всего то импульс, всего-то отпустить, она сама упадёт, огонь всё сделает сам, сухая листва давно этого ждёт, этот лес не должен был существовать, это легко исправить, так почему же я, весь из себя импульсивный так и не могу просто взять и отпустить, уронить, бросить. Всего один импульс, Томас.. всего одно очередное решение без шагов назад, да что не так?!

    — На уровне твоей груди, - я пытаюсь привыкнуть к тому как тяжело ты на меня смотришь. На большее мне нельзя рассчитывать, потому что все "а помнишь.." заканчиваются на "и что получилось". И я принимаю это, смотри на меня как тебе нравится, как получается смотри. Пожалуйста, смотри. Иначе я совсем не понимаю для чего всё чувствую, если никто не смотрит, если никто не может насладиться этим представлением истязания. Ведь я существую для кого-то, я просто обязан, так должно быть, иначе зачем вообще всё.
    Опускаю подбородок, осматривая грудь, прикладываю к ней руку горизонтально, выхожу из под неё, чтобы приложить к стене, оцениваю со стороны, на пол шага назад отклонившись. Уровень груди, значит. Хорошо.
    — Темным углом к окну, наверх, - оставив руку у стены разглядываю картину, наклонив голову для лучшей визуализации переворота. Чёрный должен стать тучей, всё понимаю. Киваю утвердительно, отпуская руку от стены. В конце концов моя грудь обычно на одном уровне, едва ли я случайно прибавлю в росте через минуту.
    - Принято, - произношу, принимая задачу к исполнению, проектирую в голове как буду водружать её на стену, уже совсем скоро, совсем чуть-чуть потерпеть осталось. Давай, Феликс, ты справишься. Ты сильнее чем кажется.
    — А где у неё на самом деле верх?
    - Эм, - озадачиваюсь, заглядываю в изнанку картины, отклонив её от стены двумя пальцами, ищу может наклейку какую, но её там нет. Изучаю изображение, припоминая что мне присылал мой друг, что я пересылал Дарси для покупки (я должен ей теперь по гроб жизни).
    - Вроде наоборот.. Да. Точно наоборот, чёрное было внизу. Так что вешаем неправильно, - отпускаю смешок тебе, мой правильный мальчик. У тебя теперь проколото ухо и будет неправильно висеть картина. Не знаю почему, но, кажется я тобой горжусь. С теплом думаю о том как далеко мы прошли наш израненный путь от шахматного поля до полного безумия, где ты снимаешь галстук, оставляя небрежной рубашку, лежишь под столом и хочешь похуй как абстракцию на стене. С теплом..
    Хватит.
    Зажигаю спичку, помню зачем я здесь. Повесить картину. Подарить подарок.. который ты не сможешь потерять.. как это всё погано. Надо ли её вешать вообще? Скажи что нет, просто скажи, будь искренним, прекрати терпеть и просто скажи что она тебе не нужна, нам обоим станет легче, ведь правда же? Должно стать легче. Ведь живут же люди как-то дальше.. а я, может, не человек, иначе почему мой лес такой дикий.
    Переворачиваю картину, приземляя поочередно её грани к полу. Приподнимаю, на стену оперев, пытаюсь поймать центр у своей груди и оценить это взглядом как-то.
    — Мне жаль, - начинаешь ты, я опускаю картину осторожно на пол, - Что тебе пришлось познакомиться и с такой моей стороной, - продолжаешь, я оборачиваюсь, встав боком к тебе, рукой держась за стену, чтобы как-то устоять, чтобы иметь хоть какую-то опору в вечном падении с обрыва, в котором верх и низ перепутаны быстро и давно, что узнать верх и низ трудно, сложно отличить настолько, что задаёшься вопросом невольно в чём разница между ними, в чём фундаментальное их значение и для чего вообще выбирать, - Что они не все добрые оказались.
    Заглядываешь в глаза, мои брови сходятся в протесте, потому что я люблю всё простое и сложное в тебе, хотя уже несколько суток как не должен, уже несколько часов как запретил себе, но я просто не могу, я не способен обижаться на то, что ты чувствуешь и как чувствуешь.. ты сам всё знаешь, я не раз говорил.
    — Не знаю сможешь ли ты простить, и должен ли вообще. Но, - я забываю сделать вдох, земля в очередной раз проваливается, почему, Томас, почему невозможно привыкнуть к ощущению свободного падения? За что простить? - подкатывает к горлу, воздуха не хватает, я пытаюсь вдохнуть незаметно, изучая твоё лицо, стараясь угадать какую чушь ты задумал, за какую глупость решил извиниться и почему сейчас, почему сегодня, почему, зачем, для чего и что я должен сделать, какого ответа ты ждёшь?
    — Мне больше чем жаль.
    За что? За что ты, чёрт возьми, извиниться пытаешься? Так же жидко как всё из твоего рта, ничего конкретного, ничего определённого. Или за всё сразу?
    Зачем я задаюсь этими вопросами, если не обижен, если не умею обижаться? Потому что не умею прощать?! Да сука! Да блять!
    Я столько раз говорил, что ты не должен извиняться, что ты ни в чём не виноват. Я столько раз говорил для кого? Ты не слышишь меня, снова не слушаешь.
    Отворачиваюсь от тебя к стене, так и оставшись полу-боком, смотрю куда-то вниз, оценивая километры, что мне придётся ещё пролететь. Кричу. Кричу внутри громко и сильно, выпуская чувство и самой глубины, из души сразу, мимо голосовых связок, они просто на пути цепляются, выдавая чистое страдание через горло. И я бы охрип, я бы с удовольствием охрип, если бы смог закричать на самом деле.
    Ты хочешь искренность? Блять, ты уверен? Ты захлебнёшься в ней, захлёбываясь даже в том, что от неё очень сильно далеко. Моя нейтральность давит тебя камнем, что с тобой будет, если я буду столь же прям?! Пожалуйста, подумай. Я уже делал так, помнишь. И что получилось.
    Упираюсь головой, лбом в прохладную стену.
    Закрываю глаза.
    Разворачиваюсь и подхожу к тебе, опускаюсь на колени, потому что не ты должен извиняться, тебе не за что, правда, Томас, не бери на себя чужую вину, не кори себя за то, что делал искренне и открыто, за то, что разрешил себе впервые полную жизнь, освободил, выпустил всё, что запирал, Томас, не смей чувствовать за это вину, не думай о правильном и неправильном, не считай ошибкой и то, что не смог меня услышать тогда, потому что ты правда не мог, никак не мог и это важно, потому что я знаю, я точно знаю, что если бы ты мог, то услышал бы обязательно, понял бы меня, и нет твоей вины даже в том, что ты меня не понимаешь, потому что ты не должен, не обязан, ты свободен, Томас. Я опускаюсь перед тобой и падаю головой к твоему колену, щекой прижимаясь к голени. Я ловлю твои беспокойные руки не глядя, беру их ласково, нежно, заботливо, понимающе. Оглаживаю их пальцами, перебираю всю твою тревогу в них, снимаю, стряхиваю. Я кладу твои ладони на свою голову, потому что мне очень тяжело всё это пережить, мне сложно выжить и твои руки прохладные касаются моего лба успокаивающе. Я говорю тебе, что ты не должен извиняться, говорю что мне жаль, искренне жаль, что со мной может быть так тяжело, я обещаю, что со мной станет легче, что я буду очень стараться всё изменить, что я правда хочу этого, что я уверен, что это то, что мне нужно, потому что люблю тебя, потому что тоже хочу засыпать с тобой рядом и просыпаться. Я глажу тебя по бедру у своего лица, глажу любовно и мягко, успокаивая и тебя и себя, закрываю глаза. Говорю, что найду хобби, которым буду себя занимать пока ты читаешь в дни, когда нам совершенно нечего делать, обязательно найду. И я бы рад остаться с тобой, правда, но по иронии..
    Открываю глаза, так и не двинувшись от стены. Смотрю на чистый лист перед собой, на другой его стороне, я знаю, всё перечеркнуто, я вижу эти нервные линии изнанки, они острыми концами, жирными точками поплывших чернил проявляются, плотно закрашены наши заметки там, не разобрать. Они делают чистый лист грязным, сложно писать что-то поверх, новые мысли пересекаются с зачёркнутыми, разрывая тонкий лист, новый текст выходит таким же грязным, таким же испорченным.
    Поднимаю взгляд к потолку, задирая подбородок, вдыхаю медленно, топлю что-то истеричное во мне, что-то разыгравшееся больной фантазией и какими-то глупостями. Если бы ты хотел меня услышать, ты бы услышал. Но даже это не имеет значения, потому что мы не сходимся.
    - Зачем ты это делаешь? - спрашиваю без голоса, только губами шевеля.
    - Мне жаль, что тебе пришлось познакомиться с моими сторонами, каждая из которых поганая, - склоняю голову в твою сторону, чтобы посмотреть краем глаза, отдать часть искреннего сожаления в этом взгляде, что снова только и ищет куда бы сбежать, он пристыженный и виноватый, убитый, обращён на тебя, за шкирку приткнутый, - Мне жаль, что со мной тяжело, - выдавливаю последнее слово, голос глохнет предательски, прячется за комком очередных не выблеванных эмоций. Снова ныряю в потолок, загоняя ком в глотку открытой шеей, вдыхаю, смотрю перед собой.
    - Мне жаль, что ты влюбился в меня и тебе из-за этого постоянно плохо, - говорю стене. Пауза, в которой я молю несуществующего господа о том, чтобы он не позволил тебе говорить, а мне разреветься как суке, пока я зажигаю новую спичку и пытаюсь, блять, бросить.
    Если я начну перечислять всё, за что мне жаль, то эта картина так и останется здесь стоять, Томас.
    Моргаю, головой тряхнув.
    Поднимаю картину по стене на уровень груди, придерживая нижний край коленом.
    - Так? - жду от тебя подтверждения, - Выше или ниже?
    Когда мы ловим нужный уровень, я оглядываюсь вокруг и не нахожу самого главного.
    - Мне нужен карандаш и.. - ищу взглядом ближайший стул, - ..стул. И твои руки, - чтобы ты придержал картину пока я намечу на светлом фоне дрожащие линии, ещё раз сверив ровно ли она висит.

    Отредактировано Felix Caine (20 Окт 2022 19:14:38)

    +1

    10

    Мне жаль, что никак не могу повлиять на судьбу этого леса, который в пустоши существует вопреки всему, благодаря тому, что ты когда-то окружил его пустошью, где от костра к костру можно блуждать бесконечно. Иду сквозь него очень медленно теперь, возвращаясь туда, где мне, видимо, место. За меловую черту, ты наводишь ещё многократно, старательно. Она шершавыми штрихами щетинится, ты стираешь мел до основания, пальцами оставляя ржавчину, лишь бы я заметил вовремя. Потому что я совсем не смотрю под ноги. Лес разглядел глядя вверх, только кроны где солнце путается в листьях, завороженный, увлеченный.. теперь растягиваю последнюю прогулку невыносимо долго, смотрю по сторонам, вижу сломанные ветки, замшелые камни, свороченные с места куда давным-давно приросли. Всё что пролетел на бешеной скорости, вдавив педаль в пол, наплевав на разметку, на перечеркнутый знак поворота, на выцветшую табличку “частная территория”.
    Он кажется пострадавшим, не успевали затянуться следы нашей погони за солнечными зайчиками, за отсветами костра, чтобы сохранить его первозданное забытье. Его прекрасную дикость. Мне бы войти сюда постепенно, мне бы идти сквозь него ничего не разрушая.
    Нам бы сойтись не столкновением.. Мне безумно жаль, что всё это произошло именно так. Что через пустошь к спрятанному в елях водоёму я шел даже не по наитию, а с фанатичной жаждой броситься в воду и пить, долго пить, запоем, и не важно какая в нём вода, просто лучше, чем никакая. Просто любая она после километров растрескавшегося песка — живая. Но она немного отравленная.
    Иногда я понимал, что делаю что-то не так. Смутно припоминаю, что уже обнаруживал себя продрогшим и задыхающимся, отплевывающимся от комьев мертвых водорослей, с руками по локоть в иле, и почти сразу забывал. Вспоминаю что не раз задавался вопросом как я здесь оказался и зачем. Совершенно не помня дорогу, мотив. Я хотел свободы, ты пах ею, говорил о ней ничего не говоря, и вот мы здесь, на своих цепях привязанные, вытоптанные на её длину круги вытаптываем в рвы. Там скопится вода всех проливных дождей, ручьями собирая всю грязь и пыль, в ней заведутся подслеповатые монстры, что будут очень хорошо отпугивать приходящих, посмевших, рискнувших сунуться в периметр. Знаю это хотя бы потому что именно это произошло у меня внутри. Мне жаль, что ты оказался достаточно сильным, чтобы так близко подойти, достаточно смелым, чтобы заглянуть, достаточно отчаянным, чтобы даже нырнуть.

    Мне жаль, что я не знаю, что с возлюбленным лесом будет теперь, что ты сделаешь. Может парк с аллеями, чтобы все кому в пустоши станет скучно, однажды пришли и сюда, может забудешь его, может и правда сожжешь, чтобы никто никогда не пришел, не смог сделать больно. Потому что это что-то безумно личное, только твоё. Дорого тебе обошлось, слишком дорого.
    Я могу сожалеть до скончания времён, что мог поступить иначе, мог быть умнее, мог быть осторожнее, бережнее.. смелее, не метаться в нём от призрачной погони, не верить тому, что любой шорох — это обязательно она. Мог быть, но не был. Мне больше, чем жаль.
    Ну а толку?
    Я не прошу прощения, потому что не должен ты прощать, потому что это не исправит ничего. Я признаю, что всё именно так. Зачем я это делаю, почему не могу промолчать? Все твои самые любимые вопросы кольцом сломанным заворачиваются и ранят бездумно бьющие пальцы, оставляют на память шрамы. Мне бы запомнить, мне бы выучить этот урок.
    Который из миллиарда?

    Нам бы начать с чистого листа, с начала, знаешь. И повторить след в след, углубляя всё отпечатки, что-то ломая. Следы наших пяток запечатаны в иле омута, который навсегда останется в середине леса, даже если здесь будет парк, даже если уронишь спичку и всё сожжешь. Навсегда.
    С новой строчки. И, все что было до, черной тучей наплывает и давит, отвлекает, берёт на себя всё внимание. Я вывожу слова, они чем-то похожи на всё что проглядывает через перечеркнутые в ярости, затертое до всклоченной бумаги, залитое чернилами, клубками мыслей, которые всё равно очень заметно липнут чернотой вокруг самых страшных точек. Вывожу с новой строки ровной строкой с напряжением вдавливая перо в истерзанную поверхность. Говорят, бумага всё стерпит. Упорно вывожу по слову фразы, которые так мало значат в соседстве со всем что над. Короткие предложения рубленых слов через открытое тебе горло. Смотрю в глаза, проваливаясь вместе с тобой в ту пропасть, что в них отражается, не хватаюсь за воздух, зачем, если она бездонная. Верх и низ в этом полете путаются в тысячный раз, мелькая в твоих широко распахнутых глазах, зелень ужимается под натиском черноты зрачков.
    Ты в бешенстве, думаю, поднимая голову чуть выше, вдыхаю готовность принять всё что угодно и на самом деле ничего не ожидая. Мне не нужно прощение, оно нужно не мне.. и эта эмоция с молчаливой болью поглощает всё, что ты говорил о сложном и простом, надвигающейся тучей делает кроны деревьев холодными и темными, отрезая пробившийся свет, гонит меня прочь, потому что я слишком задержался в лесу.
    Чувствую что подошел к линии опасно близко, почитав что вовремя могу остановиться, не обняв, как хотел на самом деле. Потому что нам нельзя, я знаю. Я помню. Где-то в этой абстракции под твоими ногами именно это и написано очень сука крупным шрифтом. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Всеми предупреждающими знаками, красными светофорами, ебаными поваленными поперёк дороги деревьями, сука.
    Смотрю на тебя прямо, на зубах перемалывая черный пепел что витает в воздухе везде, где есть мы, это наш вечный спутник. Черный снег, потому что блестящие хлопья из сувенирных шариков облезли давным-давно и зеркалам нечего отражать, когда нет никакого света и вся крошечная квартирка, вместе с призраками, вместе с безликой обстановкой, существовать перестаёт, меня затягивает пропасть в твоём взгляде. Пропасть между нами, и то, что между нами никак не может пропасть. Рубцами покрытый нерв, что не смог стать струной, или смог, но той, которую вокруг шеи оборачивают, чтобы наверняка, знаешь. потому что она всего одна, этого недостаточно для мелодии, но вполне достаточно для удавки. Может так получится выпустить застрявшие в горле комья?
    Ты отворачиваешься, я инерцией этой связи подаюсь чуть вперёд, всем торсом кивая к линии, сжимаю руки на коленях, выпячиваю лопатки, возвращая спину назад, смотрю на твою, потерявшуюся под широкой одеждой. Угадываю только мысленно как выпячиваются позвонки вдоль неё, поднимаю по ним к шее, к затылку. Ты прижимаешься лбом к стене, на уровне твоей груди сероватая краска, точно такая, как возле ванной, где я делаю тебе больно, где тебе безумно плохо, где ты говоришь то что чувствуешь, где я не хочу тебя слушать.
    Всё честно.
    Ты поднимаешь голову к потолку, упрямо прикусываю изнанку губы, тяжелые брови припечатывают взгляд к тебе. Тебе снова плохо, снова больно, невыносимо. Потому что я знаю как звучит самый громкий крик в пустоте. Именно так. Абсолютной тишиной. Она намного громче чем тревожный трек из твоего плейлиста.
    Я помню, что кто-то обязательно должен быть свидетелем того, как умирает лес, если ты решишь что так будет лучше. И это должен быть я. Я знаю, как ты одинок на самом деле даже когда не один. Бесконечно. Потому что можешь прислать картину под дверь, но приходишь её повесить, как обещал. А я обещал, что ты можешь держаться. Мне жаль, что в падении.
    По твоей руке за стену цепляющейся понимаю.. что не смогу по-настоящему понять и прочувствовать.. сколько бы ни пытался приблизиться. Мы просто сука разные люди, со своими головами, со своими в них демонами, призраками, травмами.. историями. Шуршащими страницами, потому что всё что было до нас нельзя просто вырвать и выбросить, перечеркнуть и сказать, что не было, нельзя выблевать даже, даже если попытаться сожрать. У тебя и у меня достаточно черновиков написанных и до встречи.
    Мне больше, чем жаль, что с чистого листа невозможно. Или с грязного, или с пустого, но тогда это уже и не мы, выходит.

    — Мне жаль, что тебе пришлось познакомиться с моими сторонами, каждая из которых поганая, — ты оборачиваешься едва, пронизывая взглядом до самой глубины, нерв этот бессмертный снова напрягается, замирает выученный болью, готовится к очередному рвущему, но никак не режущему лезвию тупых наших ножей. В грудной клетке щемит и тянет, мучительно спускаясь в живот всё что ощущениями давно разорвано, сшито, склеено, снова разбито и так по кругу. Твои пальцы на стене очень напряженные, твой взгляд похож на хвойные ветки. Вечнозелёный, наполненный иглами.. только они направлены не на меня почему-то. — Мне жаль, что со мной тяжело, — твой голос проваливается в пустоту на излёте, моё напряжение из стиснутых челюстей резко перескакивает к глазам, поджимая нижние веки, царапая нос изнутри. Ты снова вскидываешь голову, показывая выступающий кадык, будто тонешь. Будто темная вода уже добралась до плеч, обняла шею и идёт дальше, пытаясь захлестнуть горло, охрипшее от немого крика. В этой проклятой квартирке живет больше призраков, чем живых. Смотришь в пустоту, опустив подбородок, показывая мне профиль. Выдыхаю медленно будто хочу коснуться хотя бы так, дыханием, вдохнуть твои слова, какими бы они тяжелыми для тебя ни были. А они такие, я вижу это. Именно эти и именно сейчас, среди всего что ты говорил всегда, обрамляя с вызовом то, какой ты пропащий, в сияющую оправу из того, что ты этого хочешь, носил украшением с той же гордостью, с какой, я помню из детства, носили полные призраков фамильные перстни, тянущие руки вниз своим незримым весом, придавая большую инерцию даже простой.. самой обыкновенной пощечине.
    Голову ведёт чуть вбок наклоном, приоткрываю рот, ты отворачиваешься с таким тяжелым напряжением, что я прикрываю глаза, ловлю неровность дыхания, которое хочет вытолкнуть изнутри всё и закончиться.
    — Мне жаль, что ты влюбился в меня и тебе из-за этого постоянно плохо, — отразившись от стены долетает до меня твой приглушенный голос. Неглядя тяну руку назад, нащупывая телефон и боковые кнопки громкости, в неосознанном намеренье убавить эту иллюзию изоляции. Иллюзию оглушительного молчания. Смотрю за завалы из камней брошенных, обломки замков, сгоревшие перекрытия потолков, в которые мы раз за разом упирались в своем безумном стремлении что-то очень быстро построить, взобраться выше, сбежать дальше.. Бессмысленная затея их разбирать, там ничего хорошего, как и за тем поворотом. Тишина после крушения давящая. Мы точно знаем, что самое страшное позади, мы не уверены что выжившие есть, невольно думаем что лучше бы не, чем дальше жить с такими увечьями. Можно заречься смотреть друг другу в глаза, потому что в них постоянные “а помнишь..”, проблеском в ответ “помню”, сразу следом тенью надвигается неминуемо “и что получилось”. Намного проще приносить на могилу цветы.
    Намного проще приносить цветы к руинам, которые станут памятником. Когда-нибудь они зарастут вьюнком и травами, деревьями, когда-нибудь совсем исчезнут в пыли прошлого, но до тех пор.. нам придется ходить мимо них. Нет, с ними внутри. Мне жаль..
    ..Что со мной тяжело. Без тебя легче: всего одна больная голова на одни напряженные плечи. Мне жаль, что с тобой сложно. Без меня просто: одна больная голова на множество незагруженных ничем плеч.
    Твои безумно напряжены, мои тяжело расправлены ещё и тем что я до сих пор держу руку на телефоне, сжимая с такой же силой как тогда. Зажмуриваюсь в попытке выпутаться из этих мыслей, они снова извиваются петлями, расставляя ловушки. Один неправильный шаг и всё снова перевернётся, кровь ударит в голову до помутнения, до отсутствия разницы между верхом и низом, между агрессией и страстью. 
    — Не все и не постоянно, — качаю головой, отвергая липкий, плотный воздух. Но тяжело. Блять. Безумно. И безумно важно, бесконечно хорошо.. уравняться в погоне где кто-то кого-то тащит, помогая. Да блять. Где-то поймать ебаный баланс в том, кто тут злодей, кто тут жертва, кто герой. Случайно влюбившись, оказываюсь за тем поворотом где понимаю то, что осознавать не хотел. Пытался не думать об этом вообще, потому что то, между нами — бесценно. То, что больше дружбы, выше секса, намного дальше интрижки.
    Что это? Любовь? Слово заёбаное жизнью больше чем ты. Чтобы выжить отрастил уютные шипы и когти, ядовитую окраску, глаза-обманки как можно дальше от прорезей маски, чтобы не выдать правду. Что нам по-прежнему нельзя. Что наши выбранные жизни по-прежнему не сходятся. Сука. Ты молчишь в стену, угадываю дыхание лишь по тому, как двигаются складки свитера на лопатках. Твои кудри оживают, ты наклоняешься к картине, упрямо следуя намеченному плану действий. У нас тут картина..
    Поднимаешь её темным углом к верху. Вешаем неправильно, сказал ты улыбнувшись с лукавым теплом. И мне остаётся только верить, что это не было почесывание за проколотым ушком. Потому что между нами так много неправильного, что картина и пирсинг это вообще ерунда. Почему-то тоже важная, почему-то тоже имеющая значение. Смотрю на уходящую за рамки тучу, твои руки в темных рукавах между двумя краями протянувшиеся, темные волосы в противовес темным пятнам абстракции. Случайные, но знакомые до боли. Ты подстриг их, чтобы что-то поменять, чтобы не приглаживать, не делать удобным то, что в тебе есть. Понимаю, что не будет аллей, не будет никакого парка вместо леса и мне становится хорошо. Ты пытаешься его сжечь.. и мне будет в тысячу раз намного больше, чем жаль.. Но он твой, всё, что я сделал, — случайно нашел, и как любой первооткрыватель нагло объявил собственностью, назвал своим именем. Он твой, я здесь гость, пусть и первый. Ты колеблешься с решением и любое из них я не имею права осуждать. Моё право только в том, чтобы запомнить.
    — Так? — спрашиваешь неглядя, — Выше или ниже?
    — Выше, — ловлю твой профиль из-за кудрей куда больше похожий на тучи, чем пятно в темном углу, вы спорите силуэтами, твой острый и мятежный, абстрактный уступает, и тянет линии вдоль твоей руки через полотно.
    Ты не представляешь как и чем красив. И я просто ебнусь от того что не понимаю как это объяснить. Это не внешнее и глубже любого минета.
    Подпираешь нижний край коленом, сам себе помогая, она тяжелая.
    — Да, как раз на уровне взгляда. — говорю и поднимаю телефон. Он конечно же меня не узнает, навесив закрытый замок над плеером — да пошел ты. Зажимаю иконку камеры, как гость, поднимаю к тебе на фоне абстракции, сдвигаю баланс белого. Или черного. Да похуй чего. 
    Ты оглядываешься, а я точно знаю что будет правильным. Картина точно вверх ногами, ты долго колеблешься с решением, растрачивая спички на обожженные пальцы.
    — Мне нужен карандаш и.. — говоришь, я расплетаю ноги на пол, не знаю где его взять, — ..стул. — и полшага не нужны чтобы дотянуться до ближайшего. Берусь за спинку и придвигаю под картину вплотную к стене одним движением, оказавшись почти за твоей спиной, —  И твои руки, — обхватываю сзади, губами в твоё плечо утыкаюсь. Свободной рукой берусь за середину тяжелой рамы, придерживаю плавно вниз опуская.
    — Отправь мне последнюю фотографию из галереи, — выдохом, чуть от плеча отникнув, гашу горящую спичку, пока она не упала в листья или не обожгла руки. Да, я уважаю твоё любое решение, но сука, умоляю, не делай этого. Не ровняй с пустошью, делая всё в себе одинаковым. Я никому не скажу, что он существует, унесу с собой в могилу эту тайну. Никто не узнает никогда.
    Только мы.
    Держу твой телефон перед твоим лицом, принимаю вес картины, перехватив сильнее и тебя и её. Она нижним краем оказывается на стуле, верхним чуть под наклоном упирается в стену.
    — Карандаш нужно поискать, пусть постоит пока так, — негромко сообщаю, не делая ничего для этих поисков. Держу тебя обеими руками вокруг груди, к своей прижав больше чем друг, больше чем любовник. Делаю неправильно, знаю это и не отпускаю, пальцы увязли в свитере.
    —  Не бывает так, что все стороны одинаково поганые или одинаково добрые. — две стороны монеты, помнишь? Настолько же слаб, насколько силён. Размашистый баланс во всём есть, просто между его крайностями бывает безумно длинный путь. — Не обесценивай всё, обобщая.
    Одинаково немного отравленным делая.
    — Мне жаль, что влюбившись, я заставляю тебя считать, что все они поганые, что вынуждаю проживать всё поганое, что у меня никак не получается показать то, что я вижу. — доказать, никак сука, что я пробую и пытаюсь, едва ли понимая почему и зачем. Потому что люблю, потому что на что-то ещё надеюсь, но мы не подходим друг другу. Очень блять сильно. Пиздец как. Совсем. По всем тем причинам, по которым ещё недавно идеально подходили. — Потому что ты для меня это делаешь.

    Отредактировано Thomas Young (31 Окт 2022 15:27:36)

    +1

    11

    - Не все и не постоянно, - твой голос выдерживает повисшее напряжение, он не громкий, но почему-то твёрдый, уверенный. Почему-то, сука, незыблемый и не дрожащий. И всё моё надламывается, трескается, созданное, конечно, чтобы сломаться, как всё, что я делаю, на скорую руку, как замки, как мечты, надежды и будущее, что строить ненавижу или строю, но смотреть не хочу, на зыбком фундаменте оно выглядит уродливо, края сползают, расплываются, форма невнятная, по ходу менялся чертёж и проект, цели и назначение, переписывалось, стиралось и переставлялось для того только, чтобы оказаться временным, потому что в моём мире всё ужасно временно и скоротечно, как мама, как желания, и нет ничего постояннее временного, как папа, как коробки в моей комнате.. контрасты и противоречия начинают меня с ума сводить, я сам не понимаю как это во мне живёт, как прорастает лес в пустоши безжизненной, как это работает, как должно и как это примирить в себе, пытаюсь сжечь лес, чтобы сравнять, потому что на пустоши больше ничего не вырастить и это единственный логичный выход, понимаешь, но рука не поднимается, потому что я знал, я с самого начала знал, что наши отношения временные, но нет ничего постояннее..
    Ты отрицаешь очевидное, то, что невозможно отрицать, идёшь против, говоришь об этом прямо, пусть и в спину, но даже она, представь, тебе внимает, через неё, такую ненадёжную, проходит легко, цепляет изнутри и выворачивает наизнанку, не могу никак закрыться, не могу язык за зубами держать и говорю в ответ на твою открытость с трудом, но говорю, почему-то, блять, открываю свой рот, просто не могу не, вопреки всему что внутри усиленно тебя обвиняет и ругает, угрожает даже, что ты не стерпишь, что моей откровенности не сможешь поднять, твоих плечей не хватит, воли твоего подбородка окажется недостаточно, но тебя это, кажется, совсем не беспокоит. Ты отрицаешь и я хочу спорить, хочу разубедить тебя, потому что все и постоянно, посмотри, оглянись, все и постоянно, Томас, все и постоянно и нет у меня больше аргументов, поэтому я просто дышу, просто убеждаюсь что господа и правда не существует, иначе он бы помог мне, он бы не дал тебе говорить, я стискиваю зубы и перетираю протест, он слабый и погибает быстро, всего пара движений челюстью и можно проглотить очередной ком, ими и питаюсь только теперь, сытый по горло, уже не лезет, но за маму, блять, за папу, за Томаса и за голого садовника, по ложечке, пока блевать не потянет. Ты отрицаешь и все дрожащие линии не имеют силы, даже друг на друга, поверх и снова, чтобы толще, виднее, ярче, плотнее, явным контуром вокруг моего тела, чтобы даже пустота вместо меня могла напомнить на что я был похож.. это преступление, но ты не убийца, а свидетель, коим всегда был и есть. Ты будешь свидетельствовать обо мне честно, мне в глаза, мне в спину, тебе не важно, и всем кто спросит, будешь открыт и честен, рассказывая обо мне сразу после истории о Стиве. Конечно.. ну конечно, вот он ряд, такое у меня место. Кто-то погладит тебя по щеке так, как я себе запрещаю теперь, и скажет, что как бы там ни было, ты стал сильнее, что-то вроде того, что ты должен был пройти этот путь чтобы потом сойтись с кем-то.. другим, с кем-то не трудным. Я чёртово испытание, да, Томас, так и есть, а ты просто занижаешь свои способности, заявляя что не все и не постоянно, так продолжай, скажи, давай, скажи, что это ерунда, что сущий пустяк.
    Вдох. Дрожащий, вторящий моим линиям, мелком, ребенком на асфальте, наивно, любая буря и просто дождь их смоют, надо уйти раньше, чем тучи сгустятся, просто пойти на зов мамы.
    Сука. Уходите мысли, прочь из моей головы.. это будет преступление, в котором убийца уже наказан.
    Дышу, значит живу. Чувствую, значит живу. И жил в пустоши до тебя, ничего не случится, если я просто брошу эту спичку.
    Медленный выдох.

    Следую твоим пожеланиям, поднимаю картину повыше, стараясь почувствовать всеми натянутыми чувствами и мышцами линию горизонта, которая сегодня на удивление не играет со мной в игры, но играла буквально вчера, так сосредоточься же, Феликс, и делай всё наоборот. Это ведь твоё решение, представь что оно твёрдое, представь, что ты в нём уверен, представь, что нет за него никакой ответственности, представь, просто нафантазируй, что от твоего решения никто не пострадает.
    — Да, как раз на уровне взгляда, - замираю сосредоточенно, опускаю колено, что совсем плохо дотягивается до рамы теперь, в ноге этой ищу опору, устойчивость. Ведь все мои решения такие твёрдые, ведь я всегда точно знаю чего хочу. И если я нарисовал линию, то там ей и место. Ведь если собрал коробки, то обязательно съеду, ведь если пообещал что-то, то обязательно выполню.
    Ложь, ложь..
    Я выбрал себя. Но что это значит вообще? Из чего был выбор? Что значит "себя"? От чего спасался? На что я себя опять обменял? За что снова продал общение с тобой?
    Думаю о тебе невольно, о том как сильно недостоин тебя, о том как тебе совершенно не нужно связываться с Брайаном, но тебе приходится из-за меня, о том, как тяжело ты переносишь ревность, о том, что следуешь за мной в переулок и получаешь по лицу, тоже из-за меня. Я делаю это ради тебя и пытаюсь отторгнуть, как вакцину, содержащую малую каплю того, от чего призвана защищать. Обвиняю и угрожаю, но всё это внутри, всё это для себя, всё это сразу после того, как, чёрт возьми, боготворю, возношу на пьедестал, люблю и обожаю, сразу после пытаюсь втоптать в грязь, потому что всему нужен баланс и я попал в ловушку, где поочерёдно встаю на ту сторону, что проигрывает и довожу до крайности, но это слишком далеко от баланса, меня шатает, меня мотает от стены к стене, от верха к низу, а я не знаю как остановиться, но срочно должен. Срочно должен, чтобы не тянуть то, что между нами до той самой крайности, чтобы.. до какой крайности? До момента, где ты оставишь меня? Я выбрал бросить первым, чтобы не бросили меня..? Но разве не был к этому готов? Разве не заявлял, что так и случится обязательно? Я выбрал себя, чтобы тебе было проще. Я озвучил то, чего опасался с самого начала. Никто не заслуживает быть один, но объявляю себя таковым.
    Как можно быть к такому готовым..?
    Я не хочу.. от тебя отказываться, бросать спичку, быть один, объявлять картину прощальным подарком..
    Всего этого не хочу.
    Я не хочу.. быть проблемой, трудным, сломанным, ветренным, ненадёжным..
    Всего этого не хочу для тебя.
    Черчу новый круг, будто одержимый. Сомнительный оберег от чего-то выдуманного, да?

    - И твои руки, - говорю, совершенно не ожидая их на себе.
    Ты не хочешь быть спасенным от моих демонов, ты поддерживаешь их, обнимаешь, они тянутся к тебе со своими ржавыми ножами, смеются надо мной, как мне их остановить, если я даже не знаю их в лицо? Не знаю по именам? Не знаю сколько их на самом деле? Ты познакомился с частью, едва поверхности коснувшись, едва промчавшись бегло по лесу, что будет, скажи, если ты решишь не пробежать, а прогуляться? Медленно и вдумчиво.
    Ты будешь называть мне их имена, пока я стою перед зеркалом, пока я не выучу отвращение к каждому из них, к себе.
    Твои губы на сгибе моего плеча ощущаются слишком хорошо. Тепло твоего дыхания, тепло твоей руки и груди у моей спины, слишком близко, Томас. Я обозначил линию, убедился, что ты видишь её, сдвинул тебя за её границы, поставил табличку не ходить по газону, но разве это работает? Переступаешь черту, не глядя, ногой шаркаешь, делаешь щедрую прорезь, разрываешь мою хрупкую защиту, освобождаешь. Вторгаешься в мою тюрьму, теперь мы в ней вдвоём, нас всегда тянуло друг к другу и трещины на стеклах наших снежных шаров не выстояли, не имели и шанса, они были созданы бракованными, чтобы разбиться друг о друга. Так должно было быть, потому что твоё объятие чувствуется таким правильным, очень нужным, как единственное верное во всей моей жизни решение. От неожиданности я теряю хватку и картина опускается, шурша стеной, но ты подхватываешь, опускаешь осторожно, помогаешь, снимая с меня ответственность. Актеру нужно чертово расстояние, Томас, чтобы удержать иллюзию представления, но от тебя и твоих рук на моей груди я ничего не могу скрыть. Дыхание рвётся, сердце бьётся, я вдыхаю остатки разума, что-то про наоборот, что-то про нельзя, кладу ладонь на стену, она подскажет мне где верх и низ, она поддержит меня, но горизонт снова со мной играет и я обмякаю, потому что ничто не может поддержать меня так, как ты, никто не способен меня удержать так, как ты. Ты не зритель, не свидетель, а я не актёр и не кукла и в эту минуту я искренне в это верю. Ноги становятся ватными, потому что все мои чувства в груди сосредоточены, под губами твоими, колени чуть подгибаются, тяжёлая голова ныряет назад и в сторону, тебе в плечо шеей опирается, ушко открывает, шею натягивая.. я унизительно падаю в твои объятия, ты сказал, что я могу держаться за тебя, ты сказал.. и мне тут же становится стыдно. Я снова на это покупаюсь как тупой бездомный. Пальцами впиваюсь в стену, в бледный фон, в пустой лист. Нам нельзя. Мне нельзя.
    Пытаюсь взять себя в руки, найти опору, не сходить с ума, не бросать всё вместе с потухшей спичкой. Сколько их в коробке?
    — Отправь мне последнюю фотографию из галереи, - говоришь, я заглядываю в коробок, трясу им, но никак не могу нащупать спичку. Не могли они так быстро кончиться. Должна быть ещё хотя бы одна, знаешь, спички они хитрые, они прячутся под стенками..
    Подбираю пальцы, ногтями скользнув и упираю в стену кулак. Обращаю внимание на телефон. Отпускаю устойчиво поставленную на стул картину и беру телефон, голову поднимая, большим пальцем открываю галерею и последнее фото в ней. Кто это? Ты будто чувствуешь всё, что чувствую я и обнимаешь крепче, гладя по голове каждого из знакомых тебе моих демонов, чтобы они не грызли меня изнутри хотя бы некоторое время. Ты говоришь им, что картина подождёт, что никто не торопится и никого не выгоняют. Хмурюсь, себя едва узнавая. Для верности отлистываю на предыдущее фото, какую-то заготовку не то для личных переписок не то для инстаграма, я так и не смог решить. Там ещё длинные волосы, согнутой в локте рукой собранные под затылок неряшливо, приглашающие с ними поиграть, брови ровной линией и под ними взгляд разогретый, почти умоляющий о близости, готовый на многое ради удовольствия, а может даже на всё. Рот приоткрыт, демонстрирует томный выдох, обрамлённый четким контуром бородки, редкостью и ухоженностью своей неоднозначно намекающей, что я могу давать и принимать в равной степени. Голый торс и рука вдоль тела, кистью стягивает вниз джинсы, линией своей внимание уводя в пах. Всё правильно, это я. Возвращаю на последнее фото. Поднимаю телефон ближе, упираясь в свой профиль, который вижу будто впервые. Что за чушь? Это ведь я. Кудри и брови, глаза.. нос. Никакой бородки, но.. Почему? Листаю снова назад. Пустые глаза, стеклянная поза, однозначный посыл. Возвращаю. Осмысленный взгляд, целеустремленный даже, я что-то вижу в пустоте, я на чем-то сосредоточен, думаю не о сексе явно. Губы сомкнуты, ими много не сказано, они что-то сдерживают.. Подбородок мог быть агрессивным в своей остроте, но выходит сдержанным и терпеливым. Я не то грустный, не то хмурый. Мне очевидно больно, но где-то внутри я сильный.. и каким-то образом это видно на ёбаном случайном фото?! Не верю. Это не я.
    Даю кулаком по стене, выпуская протест, раздражение, у меня снова ничего не получается, Томас.. у меня не получается ничего понять, всё сбивает меня, отвлекает, бросает от одного к другому, я не могу сориентироваться, считая состояние мутного рассудка родным. За что хвататься? За что из всего временного я могу устойчиво зацепиться..?
    — Не бывает так, что все стороны одинаково поганые или одинаково добрые, - твой голос очень рядом, твои руки обнимают меня.. твои слова говорят то, что я повторял тебе, разрешая и прощая, провоцируя и вытаскивая. Бью кулаком в стену сильнее теперь, осознавая, что мне эти слова важны не меньше, что я сам, идиот, в них почти не верю. Что я не понимаю как жить посередине, если между крайностями безумно длинный путь, который я могу преодолевать слишком быстро. Что с ума схожу от того, что ты вцепился в меня, свитер сминая бездумно, и не хочешь отпускать. Что слышу в этом "не уходи".. мысли шевелятся, пытаясь обвинить тебя в том, что поздно, что ты должен был так сделать три дня назад, но тут же перескакивают туда, где ты эти три дня хорошенько думал и что-то для себя решил, в чём-то оказался уверен. А что сделал я? Убедил себя, что всё просто, что либо да либо нет, и когда есть хоть малое сомнение, то это ближе к нет. Когда есть даже небольшой дефект, то шар бракован и будет на витрине, никому не нужный, пока не останется последним или окажется списан.
    — Не обесценивай всё, обобщая, - я бью кулаком ещё раз. Как смеешь ты это говорить.. мне?! Как хватает тебе смелости и сил вот так разбивать, всё что я строю?! Всё ненадёжное, всё временное, всё костылями, всё.. это очень легко. И меня бесит что это легко! Неужели я ни на что не способен вообще..? Неужели совсем? Томас!
    Смотрю на своё новое фото ещё раз. Я себе нравлюсь там.. я другой на ней, живой, настоящий. Мне последние дни очень сложно смотреть в зеркало, я в нём ничего не вижу, а раньше видел, Томас, я видел в зеркале всё: свою красоту, выгодные позы, как скрыть недостатки и выпятить преимущества, как заинтересовать, как управлять взглядом и интриговать, я знал о себе всё, ничерта не зная на самом деле. Опускаю телефон вдоль тела, роняю кулак тоже и стою, просто стою и смотрю в пол, вниз на километры, которые мне предстоит ещё падать. И тебе вместе со мной, потому что ты выбрал в меня вцепиться, наверное чтобы мне не было так страшно, наверное потому что никто не заслуживает быть один.
    — Мне жаль, что влюбившись, я заставляю тебя считать, что все они поганые, что вынуждаю проживать всё поганое, что у меня никак не получается показать то, что я вижу. Потому что ты для меня это делаешь, - чувствую, что ты прижимаешься на мгновение ещё ближе, ещё крепче обхватываешь мою дурную грудную клетку, подбородок утроив на моём плече. Вселяешь мысль, что это не я за тебя держусь.
    Поднимаю телефон, чтобы в очередной раз убедиться в том, что я ничего, блять, о себе не знаю.
    - Таким ты меня видишь? - спрашиваю, потому что не верю в это сам, но очень хочу поверить.
    Это портрет сильного мужчины, которым я никогда себя не ощущал, но ты его видишь как-то, почему-то..
    Потому что для тебя я делаю то же самое, ты говоришь.
    - В твоих глазах я лучше.
    И до меня доходит, не сразу, но доходит, что это об одном. Я так хочу делать тебе хорошо. Целовать, ласкать, касаться так, чтобы ты задирал свой крепкий подбородок и был очень открытым, сильнее, чем сейчас, и выдыхал честнее, искреннее, легче.. улыбался и смеялся искренне, по-хорошему. Потому что ты безумно красив, ужасно добр и откровенно нежен, даже когда толкаешь меня в стены. Хочу тоже делать тебя лучше, хочу дополнять тебя, хочу чтобы ты дополнял меня, чтобы гладил моих демонов, потому что они слушаются тебя тогда, когда я пытаюсь быть против.
    - Рядом с тобой я лучше, - поправляю себя, накрываю твои руки своими, скрестив, провожу ладонями до твоих локтей, себя обнимая тоже. Унимаю так руки, отвергая мысли развернуться и поцеловать тебя, не страстно и не жадно, а так, как поцеловал бы Феликс с фото - искренне и благодарно, очень тепло, нежно, медленно и поверхностно. Мне нельзя хотя бы потому, что я очень не уверен в том, что смогу соответствовать тому, кого ты запечатлел.
    - Но этого недостаточно, - нет ничего хуже, чем признать это вслух, - Да? - согласись со мной, будь честен.
    Открываю нашу переписку, где последним сообщением всё обо мне: Хорошо, буду раздевать тебя взглядом не таясь <3
    Отправляю тебе последнюю фотографию из галереи.

    Отредактировано Felix Caine (25 Окт 2022 14:38:22)

    +1

    12

    Никто не узнает, если ты не захочешь, что лес существует, что он дикий и тропы в нём заросли очень давно, что таким он кажется, когда бездумно несёшься через. Оглушенный прохладой после зноя пустыни, завороженный игрой теней после палящего солнца, напуганный ею же, восхищенный теплой листвой и колкой хвоей, после песочно-серого скрежета на зубах, веришь что всё просто необходимо покрасить в зелёный, что это безусловно самый лучший, единственный достойный существования цвет. Пролетаешь сквозь, оказываясь вновь там, откуда бежал так стремительно, сил не жалея, ничего не щадя ни в лесу, ни в себе, вдыхаешь раскалённый воздух, обжигая нёбо и лёгкие, задыхаясь, потому что всё это слишком далеко от запутавшегося и успокоенного между стволов деревьев ветра, потому что вдыхаешь теперь не совсем по своей воле, а потому что ветер сам зашвыривает в горло гости песка.
    Я возвращаюсь обратно, сквозь окраинные ветви глядя на далёкий горизонт, где бледное небо сливается с бледной землёй и не могу поверить что именно его видел синим и ярким сквозь кроны.
    Никто не узнает, что он есть, если ты хочешь оставить это своей тайной, уже сильно ненадёжной, потому что теперь о ней знают двое. Ещё недавно — никто.
    Я возвращаюсь дорогой разрушений вдумчиво и неторопливо, принимая за прощание, угадываю в хаосе того, как деревья выросли что-то похожее на дороги без разметки и обочины, только намёки на то, что случайности просто ещё одно слово для того, что мы не можем осознать.
    Никто не узнает.. Ложь. Ты знаешь, я знаю и есть вещи, которые не обязательно помнить, чтобы они существовали. Даже если ты сожжешь его, себя в итоге, я что-то заберу с собой, и это не просто память, а частичка. Ты не помнил, что он есть, но вот мы здесь.
    Я обнимаю тебя сзади, зарекаясь этого не делать ещё минуту назад, пытаясь починить что-то, не переходя за линию, что уже розоватая от смешанного с кровью мела. Перестань, прекрати! Где-то внутри я снова на тебя кричу, ещё совсем недавно не умея этого делать вовсе, теперь принимаю это как новый язык своего общения. И даже он не способен вытолкнуть комья грязи, которые в горле застряли, пока я был уверен, что могу всё это проже(и)вать и не подавиться.
    Не могу на самом деле, не такой сильный, как казалось. А может это очень далеко от силы вообще.
    Обхватываю тебя под грудь, принимая твой затылок на плечо откинувшийся мне, прикрыв глаза под натянутым изломом бровей. Обнимаю твоих демонов, привыкнув к тому, как они кусают за руки, царапают ржавыми когтями, делая немного отравленным и меня. Ведь мне становится не страшно, что, разворачивая вас лицом друг к другу, я делаю что-то немыслимое, что-то безусловно ужасное, что-то непоправимое, то, за что буду вынужден понести ответственность, к которой скорее всего не готов. Что в этот момент просто отмахиваюсь от всех своих, которые рады тому, как моего внимания становится недостаточно чтобы захлопывать двери и окна, держать решетки опущенными, следить за трещинами в зеркалах, куда их расселил, чтобы не сталкиваться. Они цепляются в плечи зубами, в открытую пустоте спину, пока я прикрываю грудь твоей спиной, защищая то место, где живут ощущения, опускаю подбородок на твоё плечо, подставляя загривок, они доедают ошейник.

    Ты дорисовываешь мне очень белые крылья, потому что это точно мне идёт, они слепят, отражая палящий свет, они совсем не приспособлены для леса, ломаются о ветки, собирают колючки от попыток продраться сквозь заросли ельника, они становятся грязными и ржавеют, потому что совсем не нужны, ты прибиваешь меня к земле, потому что смотреть, вечно задрав голову, слишком утомительно и держаться тоже.
    Что я делаю?
    Складываю их, собирая на запах крови и хвои все своих бесов внутренних, держусь за тебя, пряча боль горячим выдохом в твой свитер. Хочу пережить и выдержать, ищу за что ухватиться сам, обнимаю чуть сильнее порывом, глубже в одежду погружаясь, каким-то образом ощущение тебя в руках успокаивает. Догадываюсь что это чувство собственной нужности и не могу понять, насколько это честно, насколько правильно, насколько потеряли своё значение верх и низ. Открываю тебе свой взгляд через камеру твоего телефона со случайным фото, которое ничего не пытается передать, только показывает один из моментов. Притаившись на правом плече, невольно смотрю то в экран, то но твою реакцию, потому что кроме всех твоих демонов, чьи имена затерты, чтобы нельзя было изгнать их, в тебе есть что-то ещё. Посмотри вместе со мной.. Волнение бродит внутри меня, поджимая грудную клетку снизу, выдавливая тяжелый воздух. Смотрю тоже на твой профиль, светом из окна очерченный на фоне картины, которая всё ещё не определилась со своим статусом. То ли страшный подарок, то ли тяжелое напоминание, то ли прощальный сувенир. Но с тобой всё куда однозначнее, посмотри.. И ты смотришь внимательно, озадаченно, не узнаешь то лицо, которое открываешь, когда не кажешься, а проживаешь. Отлистываешь недоверчиво назад, где ты намного красивее конечно же, но.. на этом пожалуй и всё. Изучаешь сам себя и мне становится глубинно трепетно, что я вообще при этом присутствую. Мне становится безумно страшно, что ты отмахнёшься, что всё что на последнем фото, тебе правда не нужно.
    Ведь тот парень, нет, мужчина, должен с чем-то справляться, потому что может. А предыдущий, знаешь, ничего не должен, каждый день сгорая, разбившись о лампу и обновляясь на следующий, будто ничего и не было. Обесценивая прожитое.. может потому что ценить там и нечего. Чем подбивать итоге пустоты из количества нулей, приятнее начинать с начала.
    И каждый немного отравленный, одинаковый.

    Взгляд перевожу на твой профиль, он чуть хмурый и отрицающий, вблизи расплывающейся от того что наши головы смотрят практически с одного угла, замечаю напряжение в твоём лице, оно скатывается по руке, ты гасишь его в стену, кулаком тягуче ударив. Прикусываю губы, сдерживая желание снять эту хмурость пальцами проведя между бровей, держу твоих демонов, потому что за их мельтешением ты наверное никогда не сможешь разглядеть что-то ещё. мучительно разгадываю по остаткам символов их имена, чтобы назвать, потому что иначе это просто огромная безликая армия, против которой нет смысла становиться в одиночестве, и даже допустив эту отчаянную идею, просто необходимо искать союзников.. любых. Если не можешь победить — присоединись. Если не можешь избежать — расслабься и получай удовольствие. Слышу голоса чуждые, почти приблизившись к твоей голове, ощущая щекочущие касания кудрей.
    Ты мечешься между двумя своими фотографиями, такими разными.. Не бывает так что все стороны одинаковые, напоминаю то, что ты сам говорил, но почему-то не себе.
    Но ты с последнего фото борется, даже когда ты сам об этом не знаешь. Ведь это он огородил лес пустошью, ведь это он решил сказать правду, когда невозможность победить невосприимчивость окружающего мира была очевидна. Ведь это ты, Феликс. Не весь ты, но неотъемлемая часть. Прими его, как готов принимать всё в других.
    Ты снова бьешь в стену, выпуская протест и раздражение в сторону, прикрываю глаза, понимая, что в этой схватке всё, что я могу, просто быть рядом. И это оказывается безумно сложно, потому что ощущается бесполезным, совершенно бесполезным просто держать или держаться, стоять рядом безучастно, заглядывать в черные глаза всех демонов, позволять им быть, позволять им всё что заблагорассудится, и не присоединяться. Ведь так заманчиво.. выхватить ржавый нож, который бьёт и режет, выхватить с мыслью просто прекратить, но почувствовав каково это, как удобно ложится он в руку, как родной, вспомнив как было больно принимать удары, не отвечать тем же. Ты направляешь его в стену, потому что просто сбросить вал накопившейся боли вникуда невозможно. Ты мог бы направить в меня, знаешь, потому что это честно, бить в ответ. Тот мальчишка с краденого фото мог бы, я думаю, а парень с предыдущего в твоей галерее направил бы на себя, но мужчина с последнего выбирает стену.
    — Таким ты меня видишь? — киваю, чуть надавив на мышцу твоего плеча подбородком, чувствую частый пульс забытой и волнующей путаницей чей именно. — И таким тоже, — глаза на тебя перевожу, потому что вижу очень разным, и в этом нет ничего плохого, если наконец отказаться от несуществующего идеала. Руки судорожно цепляются за привычное, сколько бы дней кряду я ни прокручивал мысли о том, что это страх неизвестности, который между крайностями вечный спутник. Ты пролетаешь этот путь стремительно, оказываясь то за одной чашей весов, то за другой, я остановился где-то на неустойчивом тросе и всё что делаю — пытаюсь удержать баланс, вместо того чтобы идти. Я пытаюсь привыкнуть к тому, что это навсегда, что в этом смысл, на трясущихся от напряжения ногах тратить все силы на то, чтобы не упасть.
    — В твоих глазах я лучше.
    С задумчивой теплотой усмехаюсь, потому что в твоих я вообще совершенство, и это слишком сладко, слишком приятно после того, какой во всех остальных. Потому что вечно пытаюсь оправдать это звание, засовывая голову поочерёдно во все возможные пасти всех возможных демонов. Потому что мне очень хочется верить, что это правда так, что я правда такой. Что все стороны одинаково добрые, что я весь от и до хороший, даже если плохой, даже если делаю больно, даже если ошибаюсь. Мне предсказуемо нравится сама идея, и я сам ищу всему оправдания, я ищу причины в тебе, потому что если ты хочешь видеть меня идеальным, то я конечно же хочу чтобы это было так. Все заслуживают исполнения желаний, знаешь. Не считаюсь с ценой, не считаюсь с тем, что ты готов принять всё плохое на свой счет, потому что.. потому что так видимо принято в твоей реальности, носить украшениями всех скелетов из всех шкафов, уже не важно чьи они были. Одним больше, одним меньше.. если стереть имена, то они одинаковые.
    — Рядом с тобой я лучше, — заключаешь, потому что не веришь.. нет, хочешь поверить, что это на самом деле ты. Твои руки накрывают мои, мы оба держим тебя, и почему-то это кажется самым правильным, хоть и не самым легким. Я просто нажал на нарисованную кнопку в нужный момент. Это ещё одна твоя сторона. К горлу подступает странный комок, он и тяжелый и жгучий, но немного иначе. Я утыкаюсь в твоё плечо губами, зажмуриваюсь, обнимаю горячо плечами прижавшись, грудной клеткой к лопаткам прильнув. Понимаю, что это волнение связанное с какой-то предельной важностью, с теплом, с чем-то, чем я хочу поделиться, для чего ещё не придумали слов, кроме выше и дальше и больше.
    — Но этого недостаточно, — твой голос спокоен, хотя в нём есть заметный оттенок подавленности, — Да? — отнимаешь руки и я по ним скучаю за секунду до того как ты переключишься на телефон, как бы крепко ни держал в объятьях. Открываешь нашу переписку, которая могла бы.. могла бы пойти намного дальше символического сердечка, но мы запретили себе. То по очереди, то вместе.
    Твоя фотография, сделанная мной, сдвигает диалог верх, слишком веская и объемная, чтобы соседствовать с короткими сообщениями, где мы осторожно пытаемся сблизиться на расстоянии выставленного ножа. Она о том, что ты можешь всегда.. Всегда. Посмотреть и увериться, что я так тебя вижу, что это тоже правда.
    Безумно хочу поймать твои опущенные вдоль тела руки, сплести пальцы..
    Расслабляю кисти, в твой свитер вцепившиеся, чуть поглаживаю по груди, будто так могу унять свои переживания, будто знаю твои, будто могу проконтролировать собственный голос когда открою рот.
    — Я думаю, что не “рядом со мной ты лучше”, просто я готов принять в тебе и такую сторону, дать тебе на неё право.. Перегнуть в этом и начать запрещать другие. Ты очень разный не только рядом со мной, моя заслуга возможно лишь в том, что рядом ты это можешь заметить, — повторяю, — Мы оба прекрасно знаем, что повелся я на парня с предыдущий фотографии и влюбился, когда оказалось, что это далеко не всё. И я знаю, что не могу выбрать только часть, и на самом деле не хочу, потому что это не ты будешь в итоге.
    Мои мысли ныряют в нашу переписку так тяжеловесно сдвинувшийся с мертвой точки, мои мысли ставят твой сильный профиль в продолжении галереи моих фотографий. Я думаю о том, как тот забавный юноша в нелепом галстуке сумел рассечь по живому и предъявить миру смазливого парня, загнав мужчину в непроходимый лес.
    — Я принимаю все твои стороны и.. — вдыхаю тягуче, чуть выдвинув нижнюю челюсть, вскинув над твоим плечом, выдыхаю, — Мне жаль, что не со всеми из них могу смириться, или одобрить. Но ведь принять и не значит одобрить.
    Растягиваю ладони по твоему торсу на бока под твоими руками проскользнув, забирая складки свитера над поясом.
    — Но этого недостаточно, да? — заглядываю в лицо, чуть вытянувшись и перегнувшись над плечом. — Чтобы вот так легко кто-то из нас взял и пересмотрел свои взгляды на жизнь, или как это назвать.. — слегка пожимаю плечами, — Представления о жизни, желания. Они расходятся возможно чаще, чем сходятся. Но видимо сходятся в чем-то очень важном. — мысли начинают метаться в голове, глубокие вдохи не помогают их успокоить и умиротворить, они копятся в груди и застревают в расширенных рёбрах, хмурюсь сосредоточенно, пальцы перебирают крупную вязку, зарываясь в тепло ближе к телу.
    — Ты стал для меня важным человеком, и я не могу тебя потерять, — твёрдо поворачиваюсь к тебе, обойдя к плечу сбоку, успокаиваю ладонь на твоей пояснице. — И я не буду строить из себя образец благородства, уверяя что эта твоя сторона нужна тебе, и я такой хороший, что просто помогаю. Это нужно мне, ты нужен мне, абсолютно эгоистично. Это не просто слова. Посмотри вокруг, — киваю на картину, взгляд вскользь отправляю по остальному пространству, напряженно перекатываю желваками, облизываю губы, жестко уперев одеревеневший язык к задней стороне зубов. — Твой подарок, это единственный предмет в квартире, который учитывает меня. — киваю сам себе, не могу понять, тяжело ли мне было это озвучивать или, напротив, слишком легко. Мой взгляд падает на твоё плечо, увлеченно пытается спастись в том, что разглядывает просвечивающие точки кожи сквозь темную вязку. Похоже на ночное небо.. сбегаю. Ты выглядишь очень уютно в этом безразмерном свитере.. безумно хочу спрятаться.
    Поднимаю взгляд.
    — А ты совсем не обязан удовлетворять мои нужны, — киваю, потому что мне нужен человек, а не эскорт.
    Я набираю в легкие воздух хотя его там больше, чем достаточно, я так много хочу сказать, что ловлю на подступах в себе дикий напор, спешку, требовательность, подкатывающую близко к панике, останавливаю всех этих мелких бесов, одергиваю, потому что знаю их имена и они слушаются. Напряжение в руках сдерживаю, разворачивая тебя к себе лицом, обходя часть оборота и сам. Ладони едва успокаиваю, взяв ненавязчиво за плечи, вздернутые рукава рубашки открывают мои руки на треть от запястья, я не помню когда успел расстегнуть манжеты, по венам вижу каким напряжением сдерживаюсь чтобы не впиться тебе в плечи мертвой хваткой, почему сквозь безумный шум в голове всё равно слышу свою собственную речь, прямо в глаза глядя обращенную.
    Моя спина кажется мне обглоданной до костей, ощущается прилипшей к лопаткам рубашка, фантазия рисует, что белая ткань теперь ржавая и вся в красных полумесяцах от укусов острых зубов.. но это просто испарина на коже, это волнение, потому что еб твою мать, Феликс Кейн, ты пиздец как мне нужен.
    — Картину можно было просто прислать, знаешь, если так проще, не сталкиваться больше, оставить всё позади как эпизод, но ты здесь и упорно собираешься её повесить несмотря ни на что. Почему?
    Смотрю на твои губы как безумец. Где-то есть твои защитные линии, которые я стоптал в пыль, да?

    Отредактировано Thomas Young (2 Ноя 2022 11:01:48)

    +1

    13

    Мне больно, Томас. Не знаю ощущаешь ли ты то же или похожее или не ощущаешь даже и близко или твои ощущения совсем по-другому скрючиваются и клокочут, сгорая над солнечным сплетением, если вообще сгорают, но я и сам не уверен горят ли. Не знаю могут ли сгореть, ведь не выходит у меня даже спички бросить, может от того, что пустошь не я сотворил, а просто позволил ей случиться, может от того, что не хочу сжигать, потому что люблю, и всё это не горит изначально, потому что со мной навсегда остаётся, да, может разбитое, да, возможно перетёртое, да, попрятанное в коробки, но для того только, чтобы в новое место с собой забрать. Всё равно люблю тебя, неубиваемое во мне, и мантра "нам нельзя" звучит как ржавый нож, задевший кость, как неловкий кашель в тишине не начавшегося представления, как насмешка, шутка, ведь всё в моей жизни похоже на шутку, чего я ожидал?, и я бы посмеялся, правда, ведь я всегда смеюсь в таких ситуациях, чтобы что-то спрятать или сохранить или разрешить собеседнику сильно не переживать.. я не знаю, ты всегда это знал чуть лучше чем я сам.. я бы посмеялся, но смех, похоже, остался заперт со всем остальным, сдавлен и сжат, а может по доброй воле выходить отказывается, предатель, из простой своей солидарности к остальным чувствам. И раз всё так, то, Феликс, можно было бы отменить мантру, правда? Отменить моё такое шаткое, такое глупое решение. Это очень легко. Очень легко позволить тебе стереть свои линии в пыль, подпитать пустошь. Затем вступить на новый круг, пройдя через всё снова, вернуться к началу, поверив твоим непробиваемым убеждениям, держась за твоё упорство и смелость, вечное желание что-то пытаться, снова обмануться что всё возможно и мы справимся, отдать последнее дыхание в этой погоне за уезжающей от меня машиной, в десятый-сотый-миллионный раз на скорости из неё вылетев, и всё равно прийти к тому, что ничего не получается, к чувству ужаса, отчаяния и безысходности. Затем вступить на новый круг, пройти всё заново, оказавшись на том же месте, довериться тебе и твоим искренним глазам, твоей волей к жизни и счастью питаться, вылететь из машины, вписавшись в отбойник, пройти очередной сценарий с одинаковым исходом, где каждый из нас только и занят тем, что спрашивает себя "как я здесь оказался?" в минуту тишины и спокойствия. Разве это нормально? Круги, круги, круги.. У нас нет будущего, ты понимаешь? А значит и у меня нет, это давно известный факт, потому что без тебя я никто, это очень простая логика, что штопором вкручивается в замочную скважину чувств, которые я так долго ото всех прятал. Разламывает замок, распахивает дверь, но никто не выходит, там пусто, но не тихо. Шум такой, знаешь.. разбирать на звуки который совсем не хочется. Слишком страшно. Слишком бесповоротно. Треск похож одновременно и на щёлкающее пламя и на лопнувшую нить верёвки и на удар плети. И ничто из этого не лучше.. ничто, что может прийти мне в голову не является чем-то хорошим, наверное это тоже многое обо мне говорит.
    Прости, если тебе так же больно. Я никому не желаю такого. Я не хочу всего этого для тебя. Я не хочу бесконечных повторений, потому что в них ещё больше безнадёжности чем в простой попытке принять то, что мы не сходимся. А вдруг - скажешь?
    Скажи. Пожалуйста, скажи.. Я тебе поверю.

    Объятие твоё невероятно нужное, безумно тёплое и в нём нет ничего о страсти или желании, но всё равно оно наполнено любовью и.. поддержкой, представляешь, я до тебя её не знал. И это бьёт по ногам, они подгибаются и я в очередной раз готов упасть перед тобой на колени, но в этот раз в порыве благодарности, хочу целовать твои руки и благодарить за всё, что ты мне дал, мысленно ненавидя за всё, что ты вынужден будешь забрать, отступая за линию. И ты отступишь, должен, потому что всего этого недостаточно - говорю спокойно, отказываясь прислушиваться к шуму своих осточертевших мыслей и чувств, мне бы их залить, утопить, отказаться от них, пожалуйста, я признаю свою слабость и несу стыд за это с гордо вздёрнутыми уголками губ. Но сейчас просто запираю их там, где планирую забыть. За новой дверью, с новой замочной скважиной или без неё вовсе, знаешь, чтобы воздух не поступал.
    - Да? - уточняю. Сверяюсь на одной ли мы с тобой испорченной странице находимся.
    Скажи нет. Я тебе поверю.

    Я тебе поверю, потому что не могу не. Потому что ужасно хочу быть с тобой, хочу просыпаться с тобой и засыпать тоже, хочу, стоя в дверях ванной, смотреть как ты умываешься, хочу, лёжа на твоей кровати, смотреть как ты работаешь, украшая сосредоточенность чашкой кофе, хочу, чёрт возьми, чтобы хоть раз в моей сучьей жизни сработало это вдруг, знаешь..
    Я тебе поверю, потому что ты делаешь только то, чего искренне хочешь. Потому что ты глубинно честен, пусть и не всегда сам с собой. Но ты снимаешь рубашку через голову, когда я прошу, потому что не хочешь и вцепляешься в диван, когда я ухожу, потому что всё понимаешь тоже.
    Я тебе поверю, потому что ненавижу себя за это решение уже, оно мне кажется глупым, неважным, странным вообще, но оглядываясь за него, я неизменно вижу круги, я неизменно вижу твою ревность, которую люблю, но она стирает меня в пыль перед зеркалом, затем впечатывает в стены и размазывает кровь поцелуями, сажает меня в клетку, где если я не делаю то, что ты одобряешь, то не имею права быть услышанным или вовсе являться собеседником. Всё честно.. И дело не в решении.
    А, может, в том, кто его сделает первым? Ужасная, ужасная, блять, просто скотская борьба чувств и разума на мгновенье сходится в балансе.
    Я теперь тот мужчина, который должен с чем-то справляться, потому что может. Ох, Томас, пожалуйста, скажи, что я смогу. Ведь тот мужчина не из тех кто может разрушать, он всегда хотел создавать, созидать. Я всегда готов взять чужую вину на свои плечи, всегда хочу снять любые тревоги, всегда хочу радовать.. и может не я сжигаю всё, но кто-то ещё, а я просто позволяю.
    И нет никакой важности в том останется ли лес секретом. Его не станут искать, понимаешь? Заглянув мельком, пустошью, её ветром и хрустом пыли на зубах обжёгшись не станут копать. Он отзывается тебе, он открывается только для тебя. Я не смогу полюбить никого больше, я просто это знаю, я чувствую в это самое мгновение баланса. Потому что за столько лет я влюбился впервые.. А после тебя любить очень больно. Слишком.
    Поэтому звучит до безумия заманчиво подбивать пустоты из количества нулей, начиная каждый новый день, проживая сегодняшний в апатичной бесконечности. Это лучше, чем делать то же, травясь надеждой и страдая от неудач. Правда же?
    Скажи.
    Выйдя три дня назад из этой квартирки я резко перестал быть тебе должен. Никаких соответствий твоим ожиданиям, никаких оправданий, никаких увечий тебе, никаких лишних, неправильных, задевающих слов или действий. Теперь я ничего не должен и, кажется, должно стать легче. Вот-вот, пожалуйста, должно стать легче. Правда же?
    Скажи.
    Я тебе поверю, если ты сможешь увидеть как сильно я хочу тебе сдаться, глубинно себя проклиная за это, и всё равно солжёшь.

    - Да? - спрашиваю, выталкивая намёком за пределы стёртых тобой линий.
    Ожидаю внятный ответ, но ты не даешь его мне. Лавируешь между слов, цепляясь за уточнение, выступаешь праведником и очень добрым, готовым принять всё во мне, эхом отражается то, как это должно быть трудно, обрамляешь мысли в очень правильные слова. Путаешь меня ими, поглаживая грудь, отвлекаешь руками чувства, теплотой приманиваешь бесов, мысли нагружая смыслом, спрятанным в десятке слов. Признаешь, что перегибаешь, моя бровь дёргается, задетая, что-то внутри сжимается, скручивается, но отпускает почти сразу.
    Ты говоришь, что я очень разный не только рядом с тобой, а вообще, и твоя заслуга в том, что я могу с тобой это заметить за собой. Но это не так. То, что ты видишь меня по-своему, не делает меня разным. Не дели меня на части, не четвертуй, прошу, для каждой стороны вынося вердикт о том как любишь или бесит или ненавидишь(неправда). Я хочу быть целым. Я хочу видеть всё что видишь ты, хочу смотреть на мир твоими голубыми глазами, вечно направленными вверх, потому что омут это лишь отражение неба, а деревья питаются влагой с корней, чтобы до неба иметь силы дотянуться. Потому что мои зелёные показывают муть, сколько не подкрашивай окружение. И ты говорил, я что-то помню, о том, какой я, о том, что не заживает во мне, но показываешь сегодня и сегодня я вижу, готов смотреть, хочу искать что-то, что угодно в себе, что тебе понравится. Хочу знать, чем тебя зацепил и как выглядит этот враждебный ко мне лес для тебя. Как видишь его ты, потому что он всё ещё хлещет меня ветками и иглами по лицу и рукам, подкладывает под ноги поваленные деревья, прикрытые скользким мхом и сразу после приглашает в овраги полежать на случайных камнях.
    - Мы оба прекрасно знаем, что повелся я на парня с предыдущий фотографии, - я хмыкаю, самодовольство выпуская в защиту того, что в последние дни очень сильно во мне проигрывает и становится изгоем, - И влюбился, когда оказалось, что это далеко не всё, - продолжаешь, а я ловлю в этом причину твоей влюблённости. Скука недоступная нам роскошь, да, мой правильный мальчик?
    Ты говоришь, что не хочешь выбирать часть, потому что это буду не я. Читаешь мои мысли, ублажаешь моих демонов, я прокручиваю телефон в руке и убираю в задний карман. Ты думаешь о том же о чём и я. Ты думал всё это время и тебе есть что сказать. Поэтому я готовлюсь слушать, очень внимательно, фокусируюсь на твоём голосе, взглядом пропадая в бездне расплывающейся от ненужности реальности.
    — Я принимаю все твои стороны и.. — тебе с трудом даётся следующая фраза, ты готовишься к ней, вдыхая, мужаешься, выставляя вперёд крепкий подбородок и выдыхаешь, а я вишу на тонкой ниточке из "и" и просто жду, потому что не могу ничего кроме, — Мне жаль, что не со всеми из них могу смириться, или одобрить. Но ведь принять и не значит одобрить.
    Ты извиняешься и тут же оправдываешься, прикрываешься складными словами, но.. что-то внутри меня сжимается и скручивается в ответ на твой голос, и почти сразу отпускает. Это чувство странного опустошающего локального облегчения мне сильно не нравится, заставляет морщинку меж бровей препятствием проявиться, но мне не в чем тебя больше обвинить. Мне нечем против тебя защищаться.
    Твои ладони скользят по мне и я случайно понимаю, что и ты не должен мне ничего больше. Не должен ни принимать, ни одобрять, ничего. Ты так хотел свободы, Томас, вот она. Ты свободен.
    — Но этого недостаточно, да? - заглядываешь мне в лицо, я отвлекаюсь от бездны и краем глаза на тебя смотрю в ответ. Я понимаю всё что ты говоришь, но совсем не понимаю что мне с этим пониманием делать.
    Ты говоришь много и долго, ты забираешь воздух часто, твои неспокойные руки по мне скромно гуляют, унимая волнение. Ты говоришь, а ведь раньше совсем этого не любил. Всегда был за честность, требуя её по наитию, ожидая чтения мыслей. Теперь всё в тебе по-другому. Я горжусь тобой, Томас.
    Мне не нравится, когда ты говоришь, что наши жизни расходятся. Но сходятся в чём-то очень важном. И я тебе верю. Ищу твой взгляд, голову чуть в твою сторону повернув, корпус тоже. В чём, Томас? В чём же они все же сходятся?
    — Ты стал для меня важным человеком, и я не могу тебя потерять, - теперь я нахожу твой взгляд и встречаю в нём испуг, замирая под его воздействием.
    — И я не буду строить из себя образец благородства, уверяя что эта твоя сторона нужна тебе, и я такой хороший, что просто помогаю. Это нужно мне, ты нужен мне..
    Я нужен тебе.
    ..абсолютно эгоистично.. - каким-то блеклым фоном где-то вдалеке.
    Я нужен тебе.
    ..Это не просто слова. Посмотри вокруг.. - смотрю на тебя, заныривая в отражение всего, что ты обводишь взглядом.
    Я так хочу видеть мир твоими глазами.
    Мне плевать на окружение, Томас, всё это не имеет значения. Потому что ты говоришь много и долго, говоришь прямо и настойчиво, с усилием даже, очень красивый. И я нужен тебе, разве может что-то ещё звучать лучше, чем это с твоих уст? Внаглую любуюсь как перемалываешь ты волнение желваками и облизываешь губы.. облизываю свои ненароком.
    — Твой подарок, это единственный предмет в квартире, который учитывает меня, - ты киваешь, заключив что-то для себя, какой-то итог подогнав. Но, Томас, а пластинки и книги? Это ведь всё твоё. А запах твоей постели? Парфюма, стоящего без колпачка прямо сейчас у входной двери? Что ты несёшь, в каком отчаянии изоляции ты оказался, что додумался до этих мыслей? Томас, это ведь просто картина, не придавай ей большого значения..
    Очень хочу найти твою руку и взять, переплести пальцы, успокоить, забрать твоё волнение..
    — А ты совсем не обязан удовлетворять мои нужды.
    Мои брови изламываются в сожалении от того, что я не могу, не разрешаю себе найти твою руку. Потому что я не обязан удовлетворять твои нужды. И ты прав, но мне сильно это не нравится. Если я не буду удовлетворять твои нужды и при этом буду иметь стороны, которые тебе не нравятся, то как ты сможешь любить меня..? Зачем тебе я? Для чего я тебе нужен тогда..?
    Твои руки разворачивают меня к себе, ты ровно напротив, ладонями давишь мне на плечи, я взглядом глажу твою помятую небрежно расстёгнутую рубашку от воротника до свисающего манжета. Поднимаю руку и кладу её чуть дальше запястья, на оголённые твои вены. Поглаживаю их чуть пальцами, всё равно пытаюсь волнение забрать, хочу облегчить тебе всё, потому что я знаю, что это не просто.. прости, что это так трудно.
    — Картину можно было просто прислать, знаешь, если так проще, не сталкиваться больше, оставить всё позади как эпизод, но ты здесь и упорно собираешься её повесить несмотря ни на что. Почему?
    Ударяешь по мне вопросом. Моргаю.
    Но ориентируюсь сразу, потому что ты очень переживаешь, выложив мне всё это и я обязан это уважать. Чуть крепче сжимаю твою руку, собираясь признаться в очередной раз в том, что ты не хочешь слышать.
    - Я уже избегал тебя неделями, - кладу ладонью свободную руку тебе на грудь, там где ворот расстёгнут, поглаживаю чуть, взглядом там пропадая, - Это невыносимо. Я думал.. - снова обдумываю, снова выгоняю слова из себя, пальцами застегнутую пуговицу рубашки теребя, - ..может было бы здорово ещё раз почувствовать себя частью твоей жизни, - пуговица расстёгивается, я не отдаю себе в этом отчёта и пальцы переходят к следующей, - Как будто мы, знаешь, уже много лет вместе и я просто вешаю картину нам в дом, - слышу себя, решаю, что несу хуйню, замечаю пуговицы, хмыкаю, губы поджимаются в явно-болезненной улыбке, я замечаю и это и выталкиваю из себя смешок.
    - Просто прислать было бы скучно, - начинаю новый ответ, - А скука - недоступная нам роскошь, - веду бровью для убедительности и выставляю указательный на руке.
    Поднимаю ладонь от груди твоей, на щеке успокаиваю, взглядом за ней следуя, медленно и нежно оглаживаю твою скулу.
    - Ты не теряешь меня, - перебегаю зрачками к твоим глазам, - Никто не говорит о потерях. Мы всё ещё можем и будем общаться, мы всё ещё..
    На языке вертится друзья, но проблема в том, что я не уверен, что мы успели ими стать. Друзьям нужны общие темы для общения, общие интересы, знаешь.
    - ..Соседи. Я не исчезаю, я пришёл повесить картину, я говорю с тобой, пусть и разговор выходит не так чтобы отвлеченным, ну и что, да? - улыбаюсь легче теперь, веселее хмыкаю, головой из стороны в сторону повожу, намекая что никто нам не указ, рукой обхожу проколотое твоё ушко, изучая как блестит золото, как перекликается с твоими волосами, - Подумаешь. Я всё ещё живу через лестницу и ты знаешь где меня найти. Ты даже хотел мне что-то написать на выходных.. - я поправляю тебе волосы, спадающие вечно на лицо и обе мои руки оказываются там, где должны быть манжеты, - Но почему-то не стал.
    Снимаю твои руки со своих плечей, тебе честно и открыто с сожалением обо всём улыбаясь.

    Очень вовремя в незакрытую дверь входит Брайан.
    - Томас, Томас, Томас, - он зовёт тебя, булькая бутылкой в руке. Я узнаю по голосу, что он пьян и по звону бутыли о дверь, что очень.
    Это большая редкость, чтоб вот так, прям из горла.
    - О, Феликс блять, - он замечает меня, - или правильнее "блядь"? - смеется натужно.
    Я поджимаю губы и присаживаюсь к ящику с инструментами, ищу в нём рулетку.
    - Я так и знал, что ты здесь, шалава.
    - Я занят, - говорю ему твёрдо, даже смею не смотреть в его сторону.
    - Томас, ты знал что он шалава? На игрушках скачет, вот это вот всё, а? - он переводит на тебя свой пьяный взор и делает несколько шуршащих шагов от двери внутрь.
    Я замеряю рулеткой высоту картины, делю получившееся число пополам, вычисляя её центр. Нащупываю рукой мятую пачку с мятыми сигаретами в переднем кармане. Достаю одну, пытаюсь выпрямить, но её не спасти, впрочем похуй. Закуриваю.
    - Ты зна-а-ал, - тянет Брайан, что-то по твоему лицу поняв. По его лицу можно понять, что он этим задет.
    Я отмеряю рулеткой по стене от своей груди вычисленную половину высоты картины и ставлю примерно на уровне точку сигаретой. Отхожу от стены чуть назад, раскуривая, чтобы посмотреть, применив воображение, попал ли я хоть примерно.
    - А может ты ещё и знаешь, что он таблетки жрёт и валяется потом без сознания? - в его голосе можно услышать даже гордость, - Может это твоя идея вообще? - а теперь обвинение.
    Веду головой, отвергая самые плохие мысли о себе, озвученные вот так навеселе. Но, знаешь, радует, что в какой-то момент просто невозможно во мне разочароваться ещё сильнее.
    Замеряю длину картины и от поставленной точки её отмеряю, прикладываю палец и отмеряю от своей груди всё ту же половину высоты. Вроде сошлись там где палец. Легонько тыкаю сигаретой в стену и снова раскуриваю, отойдя. Ровно? Хуй его знает конечно.

    Отредактировано Felix Caine (4 Ноя 2022 14:12:32)

    +1

    14

    Феликс, мне тяжело. Замедлять этот шаг, возвращаясь против прежнего движения, это всё равно похоже на столкновение, отголоском той катастрофы которая случилась сразу, когда мы встретились. ослепительно прекрасной в своём масштабе наших замкнутых миров, где всё устоявшееся течение вскипело от высоких температур, выстлалось в плотный туман над землей, оставляя вместо скал их силуэты, поднялось плотными грозовыми тучами на пустынное небо, пролилось дождем и бурными потоками грязи облизав пустошь, унося в спрятанное в глубине леса озеро, его ровную зеленую гладь обратив в муть.
    Мне тяжело смотреть правде в глаза, что такой размытой была на скорости, чуть припыленной вдоль дороги, растворяя в смазанной картинке иссушенные деревья, неизменно стоящие среди живых, украшенные язвами лишайника, частично прикрытые покрывалом вьющихся из земли побегов. Неизменно поваленные деревья встречая, ставшие частью ландшафта, медленно, постепенно в грунт врастая. Мне тяжело наступать на яркую зелень глубоко и вдумчиво, потому что это всё равно во мне отзывается разрушением, а я, всегда наблюдатель, отстраненный за объективом камеры, защищенный прежде простым правилом: запечатлеть, но не вмешивается. Не участвовать, выставляя кадры в угодную зрителю композицию, одержимый погоней за какой-то истинностью. Мне тяжело выходить из этой роли, из зрительного зала, где спина всегда прикрыта, выходить на сцену театра, где один актёр. Одинокий против полного пустоты зала. Это красиво.. как красивы мёртвые птицы в своём разложении, как очаровательны руины несущие в себе память о прошлых событиях.
    Мне больно наступать на густую траву, которая почему-то растет даже на отравленной земле и обнаруживать под ней трясину. Поверхностно, знаешь, всё это безумно красивый лес, но сейчас я вижу, что настоящий. Ладони по мягко-шершавому свитеру протягиваю к твоей талии, мысленно касаясь коры дерева, согретой солнцем, теплую даже когда его уже нет, когда тучи наползли на бледное монотонное небо, все дожди с пустоши к кронам тянутся, находя в них родство, находя своё отражение, беря влагу из листьев, ей же отдавая, чтобы пустошь осталась пустошью, чтобы миры оставались разделенными, потому что только так ты смог выжить, где-то остаться.
    Я не могу выбрать только лес, пахнущий терпкой хвоей, ты не можешь выбрать только песок на зубах скрипящий. Я не могу объять тебя, объединить вот так.. просто обнимая, прильнув всем телом — этого недостаточно, да? Закрывая твою спину, закрывая свою грудь, где тянет и ноет, что-то болит, клокочет глухо, похоже на рычание, похоже на вой, то ли драконов, то ли ветра в пустом ущелье. 

    Ты прячешь телефон в задний карман, потому что разные твои стороны спорят друг с другом, хотя должны быть лучшими друзьями, хотя на самом деле нет ничего более близкого, чем всё в тебе, такое разное, одинаково отравленное изоляцией внутренней, отчужденное, как незнакомцы друг другу.
    Посмотри моими глазами. Посмотри как и я не могу примирить всё в тебе, всё твоё в себе. Хоть неизменно понимаю, что всё единым было изначально.
    Мне тяжело уместить в слова собственные мысли, их много, они разные, как и деревья в лесу.. все они одинаково зеленые и подстриженные только в парке. Не бывает всё одинаковым, но может быть цельным, должно стать. Может не сегодня, не сейчас, не моими словами, что я подбираю, перебираю, складываю во что-то отдаленно похожее на то, как на самом деле сильно тебя люблю, как не могу отпустить, как спорит во мне нацарапанное на коже “нам нельзя” по многим причинам и “в этот раз у нас точно получится”, потому что мы о них теперь знаем. Разум спорит с тем, что голову я вверх всегда хочу вскидывать, смотреть сквозь резные окна крон на небо, на его синеву в обрамлении острых верхушек елей. Спорит и проигрывает, сдаётся на каждом слове, подломленный просто тем, как правильно ощущается быть рядом, как оптимистично снова и снова я способен смотреть снизу вверх, ничего не замечая вокруг, отвлекаясь мечтой от болезненно вкручивающихся в тело ножей, клыков, гвоздей.. Как ужасаюсь всему этому, заметив где-то между гонкой что-то успеть, в моменты затишья, пока осознание боли ещё не наступило, когда лежу у тебя на плече, засыпая днём, напиваясь утром, меняя работу на игру.
    Может этот оптимизм ничем не отличается от того, что ты можешь сделать с отёком, с отметинами на запястьях, с ссадинами на лице..
    Ты уверен, что хочешь так смотреть на мир?
    Потому что, когда осознание ударяет вопросом “как я здесь оказался?” — всё внутри выворачивается наизнанку, нападает и защищается, бьет наотмашь без разбора, открывает все двери которые я держал запертыми, выпуская всё что в них беснуется молчаливо.
    Но это не всё.

    Мне тяжело, Феликс, находить имена для того, что ты чувствуешь, между нами хорошего, как и демонов своих безымянных. Но я ищу, неизбежно путая их, неизбежно называя черное белым и наоборот, потому что верх и низ потеряли своё значение, подкидывая знакомую концепцию серой морали. Но я ищу, продолжаю, потому что так, видимо нужно. Знать имена всего что важно, потому что иначе это очень обтекаемое ощущение, да?
    Мы сходимся в чем-то важном, похоже.. обращаясь к единственному референсу наших взглядов на жизнь, и думаю о том, как сильно мы в них могли сами себе солгать, и как много сказать правды, сами того не ведая. Поднимаю голову, собираясь с мыслями, со словами, с какими-то смыслами, прожевывая челюстью то, как сбегает от меня важное, рвётся в привычную дымку недосказанности, пугливое после того, что я знаю.. что можно словами можно сделать больнее.
    Ищу твой взгляд, открыто отдавая весь свой страх перед тем, что это на самом деле возможно и мне едва ли удаётся предугадать когда и как, чем любое из них в тебе может отозваться.
    Что не со всем в тебе могу смириться.. Комком в горле развязывается очевидная правда, тебе знакомая на чистом умении понимать без слов, которое так многое между нами сглаживало много раз. Но мне становится немного легче, пугая тем с каким усилием на подходе и свободным выдохом на излете это говорю, я помню что на мои слова ответ — пощечина, но с тобой всё не так.
    Мои ожидания пронизанные страхом, в твоём взгляде растворяются, я говорю и говорю, заступая за все границы, которыми мы должны были друг от друга защищаться, которые повторяют очертания мест преступления, которых мы толком не понимаем и форму немного додумываем.
    Я говорил тебе о границах, я говорю что ты ничего мне не должен.. потому что я чего-то для тебя всё же не могу. Принять или одобрить. Твои брови подламываются в сожалении, мои делают тоже в ответ, прикусываю это сожаления на губах, вместо того чтобы стереть их все поцелуем.
    Почему? Спрашиваю тебя и себя.
    Твоя ладонь на моей напряженной руке лежит так хорошо, что томительное ожидание что вот-вот станет легче, пронизывает из груди к горлу и проваливается в грудь, ты касаешься меня над расстегнутым воротом рубашки, прикрываю глаза ощущая твои теплые пальцы под соединением ключиц, держусь за твои плечи немного сильнее, потому что безумно хочу поднять их выше, по сгибу шеи, положить на щеки, меня бессознательно тянет навстречу, упираясь на расстоянии твоей вытянутой руки.
    Ты уже избегал меня неделями и это невыносимо. Смотрю с сожалением на тебя, твои глаза такие глубокие, твои пальцы перебирают пуговицы на моей одежде, выдыхаю сдержанной дрожью, шею наклоняя невольно вперёд, киваю неосознанно. Твоё притяжение.. я не могу с ним бороться и не понимаю зачем.
    Ты думал, что может было бы здорово ещё раз почувствовать себя частью моей жизни. Как будто мы, уже много лет вместе. Выдыхаю отсутствие воздуха в легких, ладонь на плече стремится соскользнуть к локтю, твою руку удержать, твои беспокойные пальцы чтобы не останавливались, если тебе хочется, потому что мне — бесконечно да.
    В этот раз у нас точно получится разорвать этот круг, не нестись через лес получая все хлесткие удары по лицу, спотыкаясь обо всё подряд, впечатываясь в землю лицом, ведь ты мне нужен, ведь было бы здорово быть частью жизни друг друга.
    Будто.
    Будто это не так.
    Твой взгляд меняется едва заметно, его теплая темнота проясняется, я будто выныриваю из убаюкивающего течения, из плотной воды и ярких листьев кувшинок, которые прикрывают мутноватую поверхность лесного озера. Трезвею, судорожно вдохнув осознание что только что.. круги.
    По воде от каждого брошенного камня расходятся и всё равно повторяют. Мы раздвинули их границы, уперевшись в берега омута, куда волны выплескивают водоросли и мертвые туши подводных чудовищ. Обидные слова в лицо солеными брызгами, которые оседают в глазах. Спиной на холодные камни стен.
    Теперь мы знаем очертания этих кругов и на что они похожи, совсем не идеальные. Мы встречаемся, любя друг друга, не сходимся и расстаёмся будто навсегда. Изучили рисунок, сбавляем скорость, чтобы следить за дорогой, выбирать поворот, читать знаки и не въебаться в отбойник на очередном из них.. их так много, дорога виляет змеёй и неизбежно жалит в конце, отравляя. Мы знаем что тормоза сорваны, а педаль газа чувствительна и падает в пол от любого касания.
    Итог один, нам нельзя, мы не можем двигаться в одной машине, ни в твой ни в моей, заскочив пассажиром ненадёжно.
    Почему?
    Потому что обе они не рассчитаны на второго пассажира, мы одиноки глубоко и хронически. У тебя есть друзья, Феликс? Что у меня есть кроме болезненных связей, кроме семьи, которой проще изолировать, чем принять, и что я могу тебе предложить кроме этого? Что у тебя кроме травмирующей семьи, близость в которой измеряется болью и терпением?
    Теперь паттерн кругов и концепция спиралей нам так знакомы, что можно пройти его мысленно, заключив в простую мантру, что нам нельзя.
    Нам нельзя, да..
    Но мы сходимся желанием засыпать вместе, просыпаться, быть вместе много лет.
    Нам можно.
    Но.. мы не можем.
    Оставляя желание мечтой и фантазией, не пятная его ссорами и всем тем, что может и обязательно пойдет не так.
    А скука, недоступная нам роскошь, говоришь научением, усмехаясь новому руслу своего ответа. Я чуть хмурюсь, замирая в желании приблизиться, в безусловной необходимости тебя поцеловать.
    Круги начинаются с одного камня, знаешь, и он падает на дно, следы свои оставив на поверхности волнением, волнами укачивая, штормом убивая память о себе, отвлекая закономерностью, что после шторма всегда наступает затишье. Но сам он лежит в глубине, темноте и холоде.
    Твоя ладонь касается моей щеки, прикрываю глаза невольно подавшись к её теплу немного повернув лицо, взгляд отрываю на тебя, навстречу твоим зрачкам что пытаются что-то охватить взаимно.
    — Ты не теряешь меня, — пальцы невольно сжимаются в ответ, — Никто не говорит о потерях, — но именно так и ощущается твоя нейтральность, Феликс. — Мы всё ещё можем и будем общаться, мы всё ещё.. 
    Что?
    Мы всё ещё что? Кто?
    Вдыхают тихо, украдкой почти что, внимаю тебе, прости что только сейчас, что не три дня назад..
    Соседи. В груди поджимается та птица, которой пора бы стать мертвой, разложить свои крылья безвольным комком, показать тонкие рёбра, остекленевшие глаза. Очень красиво сдохнуть, передав всю красоту разложения. Но она всё никак.. ты понимаешь? Никак не остановится, мечется и бьётся, не тонет и не горит, ранится и ранит бесконечно. Замирает в испуге, угодив обеими лапами в петлю, оборвав крылья о ветки, продрогнув под проливными дождями, никак не умирает, хоть и выбивается из сил.
    — Я не исчезаю, я пришёл повесить картину, я говорю с тобой, пусть и разговор выходит не так чтобы отвлеченным, — улыбаешься легче, я улыбаюсь в ответ с грустью и необъяснимым мне самому проблеском. Твои пальцы обводят ухо, убирают волосы с лица. Я слышу в этом “понимаю” или “всё хорошо”, я чувствую это как прощение и оно опустошением отзывается, потому что прощение очень похоже на прощание.
    Израненный нерв между нами расслабляется.. может единственная связь что нас держит на привязи пропадает?, я не чувствую что она рвётся, но невольно хочу хвататься за неё, потеряв это яркое ощущение, связывать в новые узлы обвинений, затягивая удавками покрепче, нитями марионеточника на запястьях.
    — Но почему-то не стал.
    Твои руки на мои ложатся мягко, но уверенно, снимают их с плеч.
    — Ты и есть часть моей жизни, какой бы она ни была. Без “будто”, — твой сожалеющий обо всём взгляд сталкивается с моим, улыбаешься и я с грустью отвечаю тем же, — Поэтому наши разговоры и не получаются отвлеченными. — улыбаюсь чуть легче, отпуская выдохом согласие, вдыхаю, выпрямив шею. Взглядом оглаживаю твои скулы в неприкрытом восхищении, которое неизменно к тебе испытываю после всего..
    После всего что знаю, чтобы было, что у тебя есть.. ты остаёшься необъяснимо возвышен и может потому муть в глазах отражается, что смотришь ты вниз, Феликс. Доброта и чуткость в этом мире всегда получают подзатыльники, распахнутые объятья — нож в грудную клетку, доверие — в спину, а правда по лицу. Мир жесток, и можно бесконечно его винить.
    Поднимаю руку, провожу подушечками пальцев по гладкой выбритой челюсти, по острой её кромке, большим вдоль пластыря на твоём подбородке.
    А ты ведь всё это сохранил, ну и как мне было не пропасть в этом лесу, скажи? С улыбкой отпускаю твоё лицо.
    Вода всегда стремится туда, где есть глубина, всегда находит способ и дорогу, пробивая препятствия с силой, подтачивая горы медленно и терпеливо, кажется, что исчезает в песках пустыни, но в итоге лишь меняет путь, выбирая быть дождем, и в итоге всё равно смывает пыль с листьев и хвойных ветвей, наполняет озеро.
    Новая строка? Постепенно? Я думаю что мне нужно обязательно обо всем тебе рассказать и я спешу, перескакивая с одного на другое, принимая за данность, что важное ты и сам знаешь, угадаешь, ведь ты так восприимчив ко всему, но теперь понимаю, что мой взгляд на тебя слишком противоречит с твоим отражением, что примириться с собой очень сложно.. и я сам едва ли могу этим похвастаться, но требую от тебя почему-то.

    До меня доносится моё имя откуда-то издали, сразу за щелчком дверной ручки, я с трудом переключаюсь вниманием, хмурясь с непониманием поворачиваю голову в сторону Брайана, взгляд задерживаю на тебе с невнятным вопросом, “ты тоже это видишь и слышишь, да?” Потому что мне очень сложно поверить, что твой звенящий полупустой бутылкой отец и правда здесь. Вот так.
    Он неприятно усмехается, обнаружив тебя, и мерзко ворочает языком, выплескивая какую-то дичь. Искренне не могу поверить, что мне не послышалось. Хотя мы уже сталкивались утром.. и всё же. Серьёзно?
    Оглядываюсь на твой голос, ты отрезаешь его реплики, отгородившись от Брайана глухой стеной занятости и мне кажется, что тебе за него стыдно.. и я прекрасно понимаю, потому что если честно, то стыдно даже мне. И в голову даже не приходит вопрос как я здесь оказался, он сразу формируется иначе и влечет меня стать между вами.
    — Что вы здесь делаете? — спрашиваю прямо, сделав шаг к углу стены.. к которой я.. в которую тебя..
    — Томас, ты знал что он шалава? На игрушках скачет, вот это вот всё, а?
    Упираюсь взглядом в мутный взгляд Брайана. Он шаркает по полу ногами и понимаю что он очень пьян, что он бесконечно расстроен тобой, или тем, что ты здесь.. с трудом разбираю смысл в буквально заполнившей квартирку желчи его дыхания.
    — На плюшевых? — отправляю вопрос больше похожий на претензию вникуда.
    — Ты зна-а-ал, — он почти обвиняет меня в этом, неточно ткнув пальцем руки, держащейся за бутылку, в мою сторону. Почти с вызовом, будто ты его собственность, которая не там где он положил оказалась. Меня внутренне коробит от этих крепких ассоциаций, думаю, что накручиваю, думаю, что бесконечно злюсь за то, как он с тобой обращается, стыжусь того, что могу быть на него похож. Стыд осаживает меня, крюками вцепившись внутри, тянет плечи вниз, я упрямо из выпрямляю, хотя бы потому что не согласен когда-нибудь оказаться.. на его месте.
    — Я всё ещё не знаю зачем вы здесь. — мне всё сложнее удерживать в голове понимание, что он вообще то мистер Кейн, твой отец, мой арендодатель и где-то тут безусловно должно быть уважение, но блять.. откуда мне его взять сейчас, скажи? Чувствую запах табака и напряженное, очень громкое молчание за спиной.
    — А может ты ещё и знаешь, что он таблетки жрёт и валяется потом без сознания? — заявляет Брайан, выбивая из меня тревожное удивление, и не скрывает что это его очень радует, кривой улыбкой и сразу за этим снова злится, — Может это твоя идея вообще? — теперь он ищет виноватых. — И приколы ваши гейские. — брезгливые интонации смешиваются со злостью, очень неоправданной, как по мне, но он размахивает бутылкой так интенсивно и беспорядочно, что вот-вот начнёт расплескивать содержимое в яростном желании что-то утвердить.
    — Обсудим это когда протрезвеете, — преграждаю его витиеватый путь от двери и ловлю во взгляде Брайана клокочущий коктейль из злости, разочарования, уязвленности и.. он не знал всего этого, понимаю теперь. Его пьяное внимание скачет между нами и отражается разными гримасами, наплывающими на обмякшее лицо, на отупевшие от выпитого глаза. Он разбит.. очень жалок на самом деле и всё равно находит пока что только слова, чтобы посильнее ударить.
    — Слышишь, ты, молокосос, — с презрением выплевывает он, качнувшись на нетвёрдых ногах и поймав равновесие, узнаю в этом опыт, — Я вижу ты очень любишь совать нос в чужие дела, — насмешка, внимание Брайана снова перескакивает на тебя через моё плечо, — Проверься у врача, а то мало ли чем тебя эта шлюха наградила, — открытый смех неуместно громко вырывается из его горла в гробовую тишину квартирки, он пытается сфокусироваться на мне снова, явно замечая что меня очень сильно задевают его слова. Внимательный, сука, даже в таком состоянии. А мне очень сложно сохранять подобие невозмутимости, потому что всё это вообще какой-то больной сюр, — В чужие дома.. свой нос, — он теряет мысль и сердится, ищет её в бутылке, отхлебнув, вытирает каплю с подбородка, я невольно морщусь.
    — Не указывай мне тут, — агрессивно выдвинув подбородок говорит он, — Я могу тебя вышвырнуть отсюда. — очень довольный собой Брайан вскидывает голову и ухмыляется, потому что это конечно ебать какой аргумент.
    Поджимаю губы в тонкую линию, перекатываю желваки от ярости, выдыхаю шумно. Это что, угроза? Серьёзно нахуй? Почему-то я хмыкаю, дернув подбородком. Понимаю кое-что об уроках жизни, потому что мне снова надо отвоёвывать своё право присутствовать.. рядом с тобой.
    — Можете, — соглашаюсь, — А до тех пор, вам нечего здесь делать без моего приглашения, — подчеркнуто ровно каждое слово отделяю паузами, глядя прямо на Брайана.
    Его глаза округляются и сразу сжимаются в злобные щелочки с набыченными бровями и пьяными бликами, он загребает воздух ноздрями и сжимает бутылку крепче.

    Отредактировано Thomas Young (7 Ноя 2022 12:20:14)

    +1

    15

    Я часть твоей жизни, какой бы она ни была.
    Грусть в твоих глазах душит и лучше бы ты руки с подбородка сразу наложил мне на кадык и надавил хорошенько, лишь бы покончить.. может только так я могу теперь кончить.
    Грусть и.. что-то ещё. Ужасно доброе и теплое, безумно красивое, живое, на меня направленное, я такими твои глаза ещё не видел и меня это пугает и интригует одновременно. Что это, Томас? Не похоже на прощание. Я надеюсь. Пожалуйста скажи, что это не прощание. Что ты ещё не раз сотрешь пару моих линий и я буду возмущаться и страдать, но ты всё равно продолжишь, упорно продолжишь..
    Улыбаешься, отпуская меня тоже.
    Как будто нить нас связывающая больше не уродует запястья натянутой леской, не скручивается вокруг шеи, не оставляет ожоги.
    Без "будто".

    — На плюшевых?
    Удивлённо вскидываю обе брови, пряча мятую пачку с зажигалкой обратно в полосатые брюки. Чуть веду головой в наклон, припускаю уголки губ вниз, ошеломлённо уважая твою находчивость.
    Отстранённо подслушиваю вашу не имеющую никакого смысла беседу. Ты говоришь с ним как с человеком, но от человека в нём сейчас очень мало. Так бывает. Наверное он тоже слишком разный внутри, делится на части постоянно, градацией от лучшего в мире отзывчивого отца до овоща, не способного держать лицо. Узнаю в нём родное. Это моя семья, Томас, как я мог вырасти другим? Просто подожди, он всё выскажет и уйдёт.
    — Я всё ещё не знаю зачем вы здесь, - в нотках твоего голоса сдаёт терпение, но ты держишься ровно. Я не смотрю в вашу сторону, тайно охраняя свою отстранённость, не включённость, чуждость, но представляю тебя с прямой осанкой и расправленными плечами, чуть вздёрнутым подбородком. У тебя есть какие-то границы и ты рисуешь мелом линию их, ставишь табличку не топтать газон, просишь отойти по-хорошему, но разве это работает? Ведь правила нужны чтобы их нарушать, говорит истёртая до дыр истина. А в истине сомневаясь, бунтуя, подвергая её проверке, мы нарушаем правила всё же, вступая на газон просто чтобы доказать, что топтать его можно, не смотря на всё, что кем-то написано(сказано) когда-то. Это ловушка, в которой верха и низа никогда не было. Бунтуя, мы повинуемся.
    Я это понял, с тобой дело заимев. Был уверен, что свободен, но взлететь не вышло, щиколотки сжимает ржавое железо, я просто не пытался отходить так далеко. Другой категории свобода теперь необходима, старой недостаточно, твой взгляд в будущее, в небо, в бесконечность равнодушного космоса.
    Нам нужно больше.. но.
    Мы не можем.

    Возможно свободы просто не существует, как думаешь? Почему-то я ничего не чувствую по этому поводу. Понимаю, что.. сильно устал. Что вытрахал напрочь своё тело и душу, что отстранённость держится во мне очень прочно, что черная дыра перестала скручивать мой внутренний мир и осталось там только гулко бьющееся о клетку из рёбер сердце. Может чёрная дыра забрала всё что было?
    А может с приходом Брайана во мне сработал предохранительный рубильник.
    Мои чувства потеряли доступ к воздуху. Вот-вот станет легче, я ждал, я просил. Но легче не стало. Стало просто, знаешь.. никак. В какой-то момент облегчение дало толчок к отстранённости, а она липкая от чего-то, мне легко удаётся за неё держаться. Без мантр, без увиливаний.
    Я здесь.
    Я — это я.
    И, знаешь, это так похоже на тоннель, где стен касаться нельзя, они отталкивают меня стоит только мысли об этом появиться, как обратные стороны магнита. Мне совсем не хочется думать о боли, её нет. Или она так сильна, что я привык к ней? Я не уверен теперь, наверное я наконец упал туда, куда падал. Или просто умер. Если бы смерть была доброй по своей сути, то она приходила бы именно так, мне кажется. Через освобождение от всего.. освобождение такой глубины, где ржавое железо всё ещё стягивает щиколотки и если ходить, то рвы на длину цепи всё ещё будут формироваться, но.. тебе просто всё равно. Тебе не нужно туда, вне этой привязи. Тебе не нужно ходить, вытаптывая круги. Можно просто.. быть. Об этом ты говорил?
    Просто быть, это же твои слова, правда?
    Я.. я просто есть.
    Не падение это, вижу теперь, а вечная невесомость. Тяжесть внутренностей и чувств нагоняет щекотливый страх и кажется, что падаешь, в эйфории на секунду задумываясь, что, возможно, летишь, но теперь.. я просто не чувствую их.
    Наверное так ощущается пустошь, когда покидаешь лес. Наверное так ощущается серое небо после яркого солнца.
    Так ощущается моя работа.

    — И приколы ваши гейские, - говорит он, я хмыкаю, оценивая две пепельные точки на очень серой стене. Мой отец гомофоб, просто отлично.
    — Обсудим это когда протрезвеете, - ты берёшь на себя роль выше, чем может переварить Брайан. Уважаю твоё стремление. Бросаю в вашу сторону взгляд, сразу проверяя где находятся его руки, как сжаты его пальцы, что он ими делает, во что вытянута линия его губ и куда метит его взгляд.
    Он начинает открыто тебе угрожать и видит, что я наблюдаю, бросив взгляд тебе за спину. Он знает, что я люблю тебя. Он это знает. Он знает. И всё равно это говорит. Понимаешь?
    Я часть твоей жизни, какой бы она ни была. Проверься у врача.
    — А до тех пор, вам нечего здесь делать без моего приглашения, - чеканишь словно солдат на службе своего дома. Всё по правилам приличия, всё ещё на "вы", всё ещё в рамках, из которых другие вышли бы давно.
    Подбородок Брайана выдвигается, пальцы жмутся и выпрямляются, он не может выбрать между кулаком и пощёчиной. Он сомневается щенок ли ты, допускает, что кулак будет честнее, но выставит тебя наравне с ним по силе, поэтому может пощёчина лучше.
    - Мне есть что здесь делать до тех пор, пока тут мой сын, - он почти кричит "мой сын", выделяя оба слова в равной степени, в силе его голоса есть требование быть услышанным, замеченным, имеющим право, - Мне твоё приглашение блять.. - его рот искажается в отвращении к тебе, - У тебя сперма на губах ещё не обсохла приглашения выдавать.
    Я тихо прыскаю, потому что он так сильно ошибается, что даже забавно.
    Вижу, что он определился с пощёчиной и не могу этого допустить. Конечно же не могу, пусть я и часть твоей жизни, но такой ты её ничем не заслужил.
    - Перестаньте, - выдыхаю устало и подхожу к вам, к тебе со спины, Томас, выпуская табачный дым, - Никто никого не будет вышвыривать, - объявляю слова отца полной чушью, на шаг вперёд тебя выхожу, опершись на твоё плечо рукой, даю понять, что твоё участие не нужно. Ему не нравится такой поворот и он переключает внимание на меня.
    - Тебя я тоже могу вышвырнуть, выродок, - он выставляет условие, предупреждая мой бунт. Медленным кивком принимаю своё карьерное падение от сына к выродку. Кладу ему успокаивающую ладонь на плечо, другой берусь за руку, что держит горлышко бутылки и спокойно вынимаю её из хватки, двумя пальцами удерживая сигарету.
    - Ещё раз: никто никого не будет вышвыривать, - спокойно и заботливо повторяю для тех, кому алкоголь замедляет нейронные, блять, связи. Потому что он не сможет меня выселить, потому что ему я тоже нужен, Томас, представляешь?
    - Пойдем, - говорю, стараясь его развернуть за плечи. С ним сейчас нужно как с ребёнком, Томас, а не как с равным.
    - Не трогай меня, грязь, - начинает он, поведя плечом, хочет выбраться из моих касаний, я не глядя вытягиваю руку с бутылкой назад, в твою сторону, отдаю её тебе, забери. Брайан освободившейся от алкашки ладонью берёт ленивый замах, я останавливаю его руку, отбрасываю вялую обратно.
    - Пойдём домой, - мой голос тихий и понимающий. Я буквально обещаю ему, что пойду с ним, устраивая сигарету в уголке своего рта, предполагая, что надолго.
    Никто из нас в горе, стрессе и алкогольном дурмане не является лучшей версией себя. Осуждать глупо, обвинять не разумно. Прости, пап, что тебе тоже больно теперь. Что я снова разочаровал тебя, а ты ведь всегда знал, что со мной что-то не так, просто не понимал что именно и ругал за всё подряд, но теперь каждое твоё слово бьёт прямо в цель, чётко, куда нужно. А обижаться на правду не имеет смысла.
    Он не хочет мне поддаваться и дёргает плечами, переступает ногами, теряя и ловя равновесие, лишь бы выкрутиться и дать мне по рукам или лицу. Мне удается отвести его обратно к порогу, но он не закончил свои дела здесь, не поставил какую-то свою жирную авторитетную точку. Я перехватываю его редкие попытки ударить в зарождении, направляя корпусом на улицу, но чем ближе дверной косяк, тем сильнее его сопротивление. И в какой-то момент, перешагнув порог на улицу, он находит крепкую позицию и упирается основательно, спиной приклеившись к косяку, вынуждает меня тоже вышагнуть на улицу и встрять с ним в дверной раме. Оглядывается на тебя, Томас, его лицо выражает крайнюю степень бессильного недовольства, его руки становятся шустрее и сильнее, я стараюсь их удержать вдоль его тела, но сил его вывести уже не хватает, его носогубные складки меня презирают и я понимаю, что всё это бесполезно. Повинуясь, мы бунтуем.
    Бросаю на тебя беглый взгляд, предупреждая, что это неизбежно.
    Опускаю руки, прекрасно зная, что сейчас получу по лицу. Пощёчина хлёстко прилетает, сдвигая мой взгляд в пол лестничного подъёма, сигарета вылетает изо рта на улицу. Принимаю удар добровольно и мой папа одёргивает воротник, находя себя в позиции неизменной власти и контроля.
    Возвращаю взгляд на Брайана, вижу, что смотрит он на тебя, давя ужасно ядовитую улыбку. Я переключаюсь на тебя и понимаю необратимость твоих намерений.
    - Не только ты, мразота, можешь его трогать, - я уже не смотрю, но ты во всей красе можешь увидеть что-то дикое в его глазах.
    То ли от удара по щеке, то ли в принципе - не могу осознать смысла его пьяной фразы. Что он пытается донести и, господи, зачем, ты уже разогрет изнутри. Думаю с запоздалой досадой о твоих разбитых костяшках, едва успеваю выставить руку между вами.

    Отредактировано Felix Caine (7 Ноя 2022 02:01:02)

    +1

    16

    Смотрю на твоего отца внимательно, обрубаю каждое слово в какой-то непреодолимой уверенности, что они не сработают, что учтиво очерченные границы там, где их не было отродясь, едва ли могут так просто закрепиться. Возвращаюсь мысленно в твою кухню и запаху кофе, к трезвому взгляду Брайана.. сейчас он бесконечно пьян, обижен жизнью и по-прежнему раздражен. Ловлю в себе желание, чтобы злость в нём взяла верх, ловлю в себе это щекочущее желание, чтобы схлынувшее его удивление не вернулось, ловлю себя на том, что откровенно хочу.. что? Получить по лицу? Вывести его из себя, вынув наизнанку всё что знаю, всё, о чем только догадываюсь, всё что через призму твоих отметин на теле и душе, люто ненавижу. Зачем? Вывернуть наизнанку чтобы было видно, препарировать всё.. чего в себе видеть не хочу.
    Его удивление пропадает в прищуре агрессивном, в напряженной челюсти, в тяжелом дыхании. Мои сжатые губы едва заметно тянет углом вправо и вверх.
    Он злится, и я ловлю себя на том, что сравниваю, что откровенно хочу удостовериться, насколько не похож на него. Что злясь на тебя тогда, что кидаясь на всё, что мне хотя бы слегка кажется угрозой, даже если это ты сам, я совершенно иной, что злость, знаешь, что она может быть разной, что у неё есть какие-то оттенки.
    Пожалуйста.
    Проигрываю в неназванную игру, хотя бы потому, что вступаю в неё. Стираю с себя наметившуюся ухмылку, вдыхаю напряженно и медленно, пока легкие не откажутся расширятся, чуть веду подбородком на выдохе, кадыком прогоняю из горла напряжение.

    Брайан на что-то решается, советуясь со своими демонами, которые не тонут в бутылке.
    — Мне есть что здесь делать до тех пор, пока тут мой сын, — я слышу истеричные нотки в этом заявлении, природу которых не понимаю, — Мне твоё приглашение блять.. — брезгливо отплевывается он, — У тебя сперма на губах ещё не обсохла приглашения выдавать. — заныривая ниже дна в которое мне казалось мы уже уперлись, Брайан старательно соскребает способы выразить всю степень своего раздражения.
    Размашистый почерк сегодняшних оскорблений и так более чем разнообразен, моё блять уважение конечно. Что дальше?
    Он подаётся вперёд чуть больше телом, чем ногами. Веду подбородком вниз, в попытке задавить в себе безумное желание и правда кого-то отсюда вышвырнуть. Сгоняю неприятие ко всему происходящему в ладонь, впившись пальцами, это не помогает..
    — Перестаньте, — долетает твой голос с табачным дымом и я оборачиваюсь к тебе.. только мысленно, обнаруживая свою шею окаменевшей и взгляд прикованный к твоему отцу, — Никто никого не будет вышвыривать, — размеренно говоришь, выходя вперёд и опуская ладонь мне на плечо. Бурлящее внутри меня несогласие бьется о неё и не может выйти, я смотрю на твоё запястье, будто не верю, что ты можешь вот так просто меня остановить. Зачем? Ты посмотри, ты только посмотри! Как? Как ты можешь это терпеть?! Зрачки веду вдоль руки, поднимаясь к плечу, к обращенной к отцу голове, ты буднично говоришь с ним, а он с тобой, низвергая из своего сына, в выродка. Мои брови невольно ползут вверх, подламываются, я понимаю, как появилась пустошь, почему дорога через неё стерта напрочь.
    Вот поэтому.
    Ты снова между нами, потому что снова всё это пахнет рутиной и водкой, набившей оскомину так давно, что тебе всё равно, ты повторяешь что никто никого не вышвырнет для Брайана, но ещё будто и для меня, потому что я безумно сильно хочу именно это и сделать. Он пьян, на носках его ботинок следы от напряженной борьбы со ступеньками.
    Как ты можешь?
    Я видел.. я знал, но черт возьми, я всё ещё не могу поверить.
    Твоя рука соскальзывает с моего плеча и какой-то тягучей ловкостью изымает бутылку из рук Брайана. Предлагаешь ему пойти, и мои плечи тянет вниз, будто я в дремучем внутреннем протесте просто не могу принять такую реальность, где ты ловишь его буйные порывы в зародыше. Но мы ведь оба знаем, что далеко не всегда. Зажмуриваюсь бегло, будто могу поменять мельтешащий перед глазами калейдоскоп из битого стекла и ржавых зеркал. Не хочу верить, что ты и правда пойдешь, но до жути хорошо, представляю как заботливо забросишь отцовскую руку на плечо и проследишь чтобы ни порог, ни лестница, ни собственные ноги не смогли уронить его авторитет.
    Ведь это сейчас важно.

    Вручаешь мне бутылку, и я как зачарованный молча её принимаю, тянусь вслед, отставляя её на стол.
    — Пойдем домой, — говоришь с обещанием, выматывая из меня остатки терпения одним своим спокойствием. Брайан не всё сказал и тоже борется за право присутствовать.. рядом с тобой? Я не понимаю и недоверчиво поджимаю веки следя за тем как он упорно хочет выпутаться из твоих рук, как не желает выйти из моего дома и зайти нормально в свой.. в ваш. Мысли нахлестывают петлю на горло, душат твоими словами сказанными совсем недавно.
    Ты часть моей жизни, Феликс, какой бы она ни была. Какой бы ни была твоя. А она.. такая.
    Будто вешаешь картину в наш дом.
    Будто. Ударяет гулко пульс в висках, подгоняя ближе к двери, за которую ты каким-то образом всё же выталкиваешь Брайана.
    На плече жжет след от твой руки, тебе не нужна моя помощь, понимаю это болезненно ясно, уязвленно, сколько бы ни пытался примириться с этим в себе, поднимаю вспыхнувшее лицо к потолку, выныривая из плотно охватывающего меня гнева, я уже вечность пытаюсь его загасить и у меня сука получается только сжать пружину сильнее. Стискиваю зубы, прожевывая острое желание вмешаться, наплевать на что там тебе не нужно, потому что, ебаный в рот, мало того что это ты, это ещё и моя-твоя квартирка в одном из наших избитых кругов.
    Вы останавливаетесь на пороге, на тесном квадрате бетона перед лестницей.
    Мне не нравится всё, что делают руки Брайана, что они не успокаиваются, что он смотрит на меня с какой-то обещающей всё упущенное обязательно нагнать тоской. Я понимаю, что ты не справляешься и.. опускаешь руки, отдаёшься течению, смотришь на меня. Я слышу в этом “всё нормально” и оглушительное смирение.
    Я качаю головой не соглашаясь.
    — Нет, — выдыхаю глухо, — Стой, — громче, но рука Брайана всё равно успевает влететь в твою щеку.
    Я вдыхаю раскрытым ртом ошеломленно, будто всё что ты пытаешься не чувствовать, ударяет мне под дых. Горящий взгляд вскидываю на Брайана, перед глазами прочно стоят красноватые угольки упавшей сигареты и острый разворот твоей челюсти.
    Он улыбается с таким удовлетворением, что хочется блевать.
    — Не только ты, мразота, можешь его трогать, — в взгляде Брайана резко проявляется трезвость и сальные блики в темных провалах зрачков, из них сочится нечто настолько темное и липкое, что хочется отмыться. Подлетаю, натыкаясь грудиной на выставленную тобой руку, накрываю левой ладонью, правая сама собой звонко впечатывается в лицо Брайана.
    — Думаешь ты неприкасаемый? — сцепив зубы, вытягиваюсь в струну, выталкивая раскаленный в легких воздух, отталкивая мрачное отрицание, с которым твой отец поворачивается от дверного косяка, что едва не встретился с его скулой в инерции от пощечины. Ладонь горит от налипшей к ней неприязни, замедленно стряхиваю её вниз, распрямив пальцы.
    Понимаю что сделал именно то, чего твой отец ожидал, что он точно знает как меня задеть теперь.
    А я знаю как задеть его.
    Взгляды искрят взаимным пониманием и неприязнью.
    Брайану уже нет дела до воротника рубашки, заторможенная мимика, лишившись какого-то внутреннего превосходства, вновь возвращается к маске непроходимой злости, она его давит и не даёт вдохнуть, он захлебывается, отлипая плечом от дверной рамы, от бетонного пола за порогом, шаркает задевая ботинком порог, разворачивается корпусом в квартирку, ко мне в приступе возмущения. Его зрачки переползают с моей руки на лицо, обтекают прямой взгляд, будто он пытается заново рассмотреть, что перед ним, кто, свериться с собственной реальностью и что-то катастрофически не сходится, ему это не нравится и очень-очень сильно.
    — Зряяя, — тянет побелевшими губами, накручивая свою уверенность, — Зря ты блять, думаешь, что тебе это сойдет с твоих пидарских рук, недоносок. — захлебываясь во всем, что хочет высказать, он выбирает главное, нагоняя свой авторитет. Рывком сгребает за волосы и утыкает мой взгляд в пол под своими ногами.
    — Знай своё место, белобрысая шваль, — тычет носом в роковую ошибку, я с шипением сквозь зубы выдыхаю от того, что его ладонь основанием вдавливается в мочку уха вместе с серьгой. Рефлекторно тянусь к его запястью, перехватывая обеими руками, упираюсь пытаясь выпрямиться, Брайан пытается понадёжнее уцепиться и подавить сопротивление, тянет назад, откидывая мою голову, заглядывает в лицо снова, обдавая тучным выдохом водки, его взгляд соскальзывает в твою сторону, проверяя реакцию.
    Понимаю его, сука, к сожалению, потому что Брайан готов на всё, лишь бы утвердиться что ты его сын, с ударением на оба слова, даже если ты шлюха и выродок. Я понимаю, как сложно принять всё в тебе и как невозможно примириться. Поднимаю подбородок, сжатой челюстью перекусываю жгучую и обидную боль.
    — Уяснил? — спрашивает с надменностью, прежде чем посмотрит, угадываю краем глаза вольготный замах его второй руки и останавливаю на излёте пренебрежительно вялую ладонь, поймав за запястье. Сухожилия в нем напрягаются, мои пальцы отвечает равнозначно, сдерживая, и Брайан возвращает всё внимание на меня, пытаясь осадить.
    — Очень большая ошибка, Том, — моё имя становится в ряд прочих оскорблений из его уст как родное, — Собирай свои манатки и сваливай к отцу, пусть научит тебя манерам, — выпускает волосы, одергивает руку, будто внезапно ему стало очень противно меня трогать.
    — А тебя, — бросает хозяйский взор, —  Я жду дома, когда наиграешься в эту хуйню. — шея Брайана пунцовая, идет пятнами из-под воротника, он снова его оправляет нервными пальцами, разворачивается на пятках, окинув взглядом квартирку так, будто уже планирует что здесь будет вместо моих манаток.

    Отредактировано Thomas Young (8 Ноя 2022 21:05:36)

    +1

    17

    Опускаю руки, потому что так нужно. Так нужно, Томас, я знаю, тебе не понравится, но мне всё равно, если его это выпроводит. Он ударит меня, да, но смысл не в ударе, а в том, что сразу после него он почувствует себя лучше, гордость его успокоится и он сбавит обороты, перестанет оскорблять тебя через слово и просто уйдёт с чувством выполненного долга, удовлетворённый собой. Просто оставит нас, разве не этого мы оба хотим сейчас? Тебя оставит с налётом неприятия, но оно быстро отпустит, потому что не тебе принадлежит, не твоё оно, не о тебе, хотя могло бы быть. Меня оставит с ощущением нужности, ведь, Томас, он пришёл за мной. Мне так жаль, что ты не видишь этого, не видишь очень простого пути, не видишь как он мыслит, не понимаешь его, не можешь понять меня.
    Мне жаль и на этом всё.
    Смирение — удар — пустота.
    И в пустоте единственный протест проблеском, раздражающим мелькающим проблеском.
    Не принимаешь.
    Отказываешься принимать эту часть жизни, говоришь стой, и, чёрт возьми, Томас, лучше бы ты так за себя вступался. Тогда не оказался бы здесь, в разрыве между двумя реальностями, в очередной раз задаваясь вопросом как.
    Брайан выбирает подчеркнуть свою победу фразой, полной пьяного бреда. Просто не обращай внимания, просто отмахнись, представь, что он не человек. Ты ведь можешь, я знаю, раздели его личность на части, четвертуй, разорви и, каждую оценив, выбери в себе равнодушие к этой. Простая операция с дрожащими руками по локоть в крови, на маске капли небрежности, никто не увидит под ней обкусанных губ в сожалении от потери, ведь это тоже убийство чего-то в себе. Как давно в тебе это умерло?
    Томас, прошу, не лезь, прошу, просто наблюдай, как ты умеешь, наблюдай и будь зеркалом, как ты умеешь, протестом этим обрати на себя, интерпретируй, потому что я не фотограф, я не могу показать иначе.. я всё ещё актёр. В роли себя демонстрирую нутро своих будней, где стыд сросся со мной, став незаметным вечным партнёром во всём, надеясь, что для кого-то.. надеясь, что кто-то смотрит и кому-то это, я не знаю, поможет, иначе зачем, иначе для чего.
    Отказываешься понимать. Едва успеваю выставить руку между вами, оказываясь бессильным остановить твой порыв, моя рука шлагбаумом между вами, ладонью в грудь тебе упирается, твоей рукой на похуй накрытая, ведь ты не со мной, ты против него. Если у отражений есть оттенки, то ты выбрал неподходящий. Твой взгляд в него упёрся и звоном зеркальной пощечины втирает в пол гордость моего отца, пахнет неизбежностью и спиртом, я знаю что будет дальше и уже думаю как остановить этот снежный ком из взаимонепонимания. И я бы растёкся в чувствах разбитого в очередной раз сердца, оказавшись каким-то образом вновь причиной вашего конфликта, который развивается сам собой, о котором я вообще мало что понимаю, он живёт своей жизнью и будто ширится в моё отсутствие. Неужели так трудно, скажи, неужели действительно невозможно найти общий язык двум единственным людям, которых я люблю?! Я бы заскулил в боли от того, как тщетны мои попытки показать тебе настоящего папу, что он правда существует, просто тебе, блять, не везёт его застать почему-то. Почему-то он всегда завтра(никогда) и я бы рад поймать суть и смысл этого, но..
    Мне просто жаль. И на этом всё.

    — Думаешь ты неприкасаемый? - выдаёшь поверх моей руки, но я не слышу смысла, потому что для меня его нет, просто нет. Всё это очень невовремя, Томас, ты ведь не знаешь что было. Через что он прошёл в эти дни, и я, блять, в упор не понимаю какие у него к тебе претензии, почему они вообще есть. Почему, сука, неужели так сложно, почему вы не можете..
    Брайан шаркает через порог, я преграждающую ладонь от тебя к нему разворачиваю, прижимаю к его груди, смотрю на него, бегая из одного его глаза в другой, надеясь найти рано или поздно хоть в одном из них что-то кроме углей оскорблённости. Ты не знаешь, Томас, как ему важно быть кем-то, ты столько всего не знаешь и сразу судишь. А может со стороны виднее, может ты во всём прав и это не нормально..? Не знаю, мне бесконечно жаль и кажется сожаление это единственное что я могу чувствовать теперь вообще обо всём.
    Усилием останавливаю Брайана, чтобы он не подошёл ближе, переступив порог полностью, вернувшись в квартирку из которой я едва смог его выволочь. Это бы помогло, но ты стоишь на своём и не планируешь отходить, приподнятый сильный подбородок выставляя между вами, среди тысячи неозвученных взаимных претензий и воздух между вами буквально искрит. Это не должно быть частью твоей жизни и мне снова жаль.
    — Зря ты блять, думаешь, что тебе это сойдет с твоих пидарских рук, недоносок, - каждое слово в меня отдаёт рикошетом, но глухо попадает в бетон, за которым замурованы бесполезные, слабые и истеричные чувства. Я от них устал, от постоянной необходимости защищаться устал, я от себя устал и от вас обоих тоже.
    Взгляд по рукам Брайана опускаю привычно, сверившись с тем, что в глазах его не предвидится снисхождения.
    - Не надо, - слышу от себя жалобнее, чем чувствую. Накрываю его правую руку, к тебе дрогнувшую, жертвуя невнятной преградой между вами, но он знал что так будет, я уже вступался за тебя, ему это тоже не понравилось, не нравится и теперь, но в приоритетах его это такая сущая мелочь, в сравнении с тобой. И как сущую мелочь он сбивает левой рукой мою попытку это предотвратить. Я не сдаюсь, ловлю его руку снова, но уже под локоть, не успеваю остановить, не успеваю себя подставить, вообще нихрена не успеваю, ни с тобой объясниться, ни с ним внятно поговорить, всё на полпути оставляю, бросаю и оказываюсь там, где всё это встречается вместе, склеивается в уродливый ком и сказать уже нечего. Всё сказано пощёчинами, но никто ничего так и не понял.
    Он берёт тебя за волосы, я вижу это ясно, ярко, ослепляюще, сразу после раздражающего бликом просвета твоего протеста против.. чего? Я должен быть бережнее с тем, кого ты любишь, ты просил об этом, но буквально только что мы оба поняли, что ничего друг другу не должны.
    Он берёт тебя за волосы и.. Нет, нет, нет. Я правой рукой впиваюсь в ближайшее, в плечо папе, пальцами продавливая одежду и тяну в сторону улицы его, недвижимого, непоколебимого, тебе подобного в этом. Твоё лицо опускается перед нами вниз, Брайан унижает твою гордость ответно. И вместе с тем как пропадают твои глаза из моего вида под громкое шипение твоего выдоха, меня пробивает глубинно.
    Я вспоминаю что у тебя там обновка и сдавливаю папе правую руку у локтя, пытаюсь оттянуть её назад, мне дико неудобно, у меня нет опоры в весе и в позе, но я просто хочу это остановить. Ты перехватываешь его запястье, находясь в унизительном положении всё равно борешься и протестуешь. Я впиваюсь взглядом в твои напряжённые пальцы и стискиваю зубы.
    Моих сил так мало, я ничем не помогаю, боюсь что делаю хуже и ты меня за это возненавидишь, за мою жизнь, которая стала частью твоей, прости, прости, тысячу раз прости и я правда искренне прямо сейчас хочу отдать всё, лишь бы это остановить, поменяться с тобой местами, потому что мне физически больно на это смотреть, мне плохо, внутри сжимаются чувства и перекручиваются, я думал они попрятались, мне казалось они все уже передохли, но что-то или их остатки перемалываются в фарш и мне теперь очень далеко до жалости, я в ужасе, я.. Я в панике.
    — Знай своё место, белобрысая шваль.
    - Пожалуйста, папа, - слышу свой голос, скулящий снова, - Отпусти, - и пусть, пусть скулит, пусть нотки эти проскакивают, лишь бы это прекратилось. Моё лицо искажает сразу всё что я снова чувствую, всё это я направляю на Брайана мольбами и просьбами, еложу пальцами по его одежде с силой впиваясь, оглаживая мягко после, хватаюсь крепче и оттягиваю сразу, подбираю хоть что-то, что сработает, но ничего не работает. Этого не должно было случиться, его руки не должны были тебя касаться, но всё это происходит и я бессилен. Я, блять, бесполезен и всё что могу это ныть и ныть и ныть и только ныть и просить пожалуйста, папа, пожалуйста перестань, сука, и в сотый раз оказаться не услышанным, не интересным, не важным, не нужным, просто лишним, просто помехой, каким-то верещащим, блять, ребёнком, просто подождать и он успокоится.
    — Уяснил? - папа поднимает твою голову, возвращая твои небесные глаза в мой мир.
    Он смотрит на меня, а я на тебя.. и киваю активно, очень активно, потому что мне всё понятно, правда, очень, Томас тоже всё понял, папа, хватит.
    Ему мало. Я рвано вдыхаю, захлёбываясь в тихой панике, в бесповоротности происходящего и моего нулевого влияния на ситуацию, в которой я еще минуту назад считал себя экспертом. Перехватываю вялый замах Брайана, он, видимо, демонстративный, он, видимо, чтобы проявить благоразумие, или я не знаю, мне плевать если честно, удерживаю его руку у твоей головы, гашу импульс и размах, мешаю как могу, как получается. Всё кажется мне бесконечным, потому что сразу после его хватки следует удар, а за ним следует что? А за тем тоже что-то последует и я понятия не имею когда ему окажется достаточно, всегда по-разному, всегда зависит.. это бессилие меня изводит. Меня не видно, меня не слышно и что бы я не делал.. всё идёт по пизде, всегда по пизде.
    — Очень большая ошибка, Том, - он сокращает тебя до сущей мелочи тоже, задевая меня снова, бесконечно, вечно, невольно доказывая мне что мои границы просто смешные, что где линии не рисуй, всегда будет способ их попрать.
    — Собирай свои манатки и сваливай к отцу, пусть научит тебя манерам, - он отпускает тебя и я выдыхаю, но.. затем до меня доходят его слова. Меня душит обречённость, потому что теперь я не могу сказать, что никто никого не вышвырнет, ведь вместо ударов он выбрал другую меру наказания и меня привычно давит их неизбежностью. Его голос..
    — А тебя, - он смотрит на меня, я прячу взгляд в глубине квартирки, в картине, которая так и не висит, отпускаю его руки и плечи, - Я жду дома, когда наиграешься в эту хуйню.
    Его голос говорит о том, что решение принято. Я тону во всём том, с чего мы сегодня с тобой начали и рваными порезами на мне всё то, что делает невозможным нас, и теперь похожа на болезненную ампутацию мысль что ты съедешь и мы.. мы, Томас, даже соседями уже не будем. Мы будем никем. И ты будешь далеко и всё забудется.. вдыхаю носом неровно.
    - Передумай, - звучит нетвёрдо, я чувствую камень в горле, он острый и мешает говорить, - Пожалуйста, - добавляю. Я единственный из вас не страдаю гордостью. Мне всё равно как, я часто встаю на колени чтобы заработать, и поцеловать избитые лестницей мыски ботинок отца это такая ерунда в обмен на то, что ты останешься где-то рядом. Пусть не мой, пусть не вместе, и засыпая по отдельности просыпаться будем врозь, да, чёрт, хоть соседство не отнимайте у меня!
    Мне всё равно как. Лишь бы добиться, получить то, что нужно.
    Брайан медлит у ступеней и оглядывается на меня задумчиво.
    - Пожалуйста передумай! - прошу настойчиво и даже дерзко, с подкатывающим к голосу чем-то похожим на волну и мне кажется если я хоть немного расслаблюсь, то всё схлынет, рванёт и случится непоправимое. Будто уже не случилось.
    Папа хмыкает и начинает свой не простой подъём.
    Я оборачиваюсь к тебе, беспорядочные эмоции искажают лицо, губы в разочаровании поджаты. Я бью основанием ладони в косяк с силой, отчаянной силой, запертой в пузыре из бессилия. Если у злости есть оттенок, то у этой он очень грустный. Смотрю на тебя, мысленно спрашивая зачем. Зачем тебе понадобилось лезть? Для чего..? И неужели моя щека всего этого стоит? Замеряю тебя взглядом, одновременно тобой недоволен, одновременно по тебе уже скучаю, проводив в какую-то другую квартирку, зная, что такую большую картину с собой ты не потащишь.
    Ничего не говорю, догоняю Брайана на четвёртой или пятой ступеньке от твоей двери.
    - Папа, давай обсудим. Мы все совершаем ошибки, - я одёргиваю его за одежду, он покачивается, опасно кренится, я ловлю его корпус и выталкиваю в равновесие.
    - Давай обсудим, - ему не понравился его собственный танец с горизонтом, мной случайно вызванный, - Давай блять обсудим, - он говорит так, будто нечего обсуждать, - Идём. Раз ты наигрался, идём. Хорошенько всё это обсудим, - меня пугает, что это звучит не угрозой, а планом. Меня пугает как он повторяет одно и тоже и каждый раз у "обсудим" новый оттенок.
    Я не наигрался даже и близко, я вообще не играл, папа, но засовываю свой бесполезный язык себе в жопу и молча жру то, что дают. Потому что мне всё равно как, но Томас должен остаться.
    - Хорошо, - беру Брайана под руку и помогаю завершить подъём, - Делай, что хочешь, только передумай, ладно?
    - Тебе придётся постараться, чтобы я передумал, - он выдаёт странную усмешку, но я киваю.
    Мы начинаем подъём на наш порог.
    - Знаешь, Томас не такой плохой, как тебе может показаться.. - начинаю я издалека извинение за тебя и рассказ о надежде и том будущем, где вы всё-таки ладите, но.. прикусываю язык, поймав на себе испепеляющий, уничтожающий взгляд. Он отпихивает меня от себя вперёд, натренированным движением, я торможу о дверь ладонями плашмя, грудью и носками ботинок.
    - Заткнись, блять, - обычное его раздражение с отвращением смешанное на меня выплёскивается.
    Открываю дверь.
    - И делай что я говорю, - добавляет он, входя в дом, - На колени.

    Что?
    Я озадачен такой новой командой.
    - На колени, Феликс, - он повторяет, чтобы я понял, но повторяет по-доброму, знаешь, снисходительно. Я старательно снимаю озадаченность со своего лица и встаю на колени перед папой. Он подходит ближе и кладёт руку мне на волосы, оглаживает заботливо и любяще, вдыхает так, что мне кажется, что злость его отпускает.
    - Любишь его?
    Немо киваю несколько раз.
    Брайан делает ещё пол шага и утыкает мою голову себе в низ живота родительским объятием. Я голову поворачиваю, щекой ремень его брюк чувствуя, ладонями тянусь к его спине, обнимаю в ответ.
    - Не выселяй его, это же такая ерунда, - прошу искренне, поймав успокоение в этом жесте его заботы, - Да?
    Может быть он поймёт, как всегда, поймёт что был не прав, и не купит мне чипсов, но просто признает что перегнул и не будет тебя, Томас, выселять. Я чувствую, он вот-вот это скажет. Скажет "ладно" или "хорошо" или "может быть я и правда погорячился". Скажет и передумает. Я поцелую его в щёку на радостях и побегу обратно к тебе, доигрывать в свою хуйню, естественно, и вешать картину.
    - Ерунда, - задумчиво повторяет он, второй рукой почёсывая у живота, - Он меня ударил, Феликс, - аргументом выходит из его уст.
    Я чуть отклоняюсь от него, послушно пропуская его руку мимо своего лица. Его другая рука всё ещё гладит меня по волосам успокаивающе. Я выдыхаю, готовясь к долгим уговорам.
    - Мы все ошибаемся, - повторяю сам себя, искренне веря, что каждый может перегнуть и в этом ничего страшного нет.
    - Да, - протягивает он задумчиво и тягуче и тихо и я улавливаю в этом что-то абсолютно близкое к кошмару, - Но ничего, мы сейчас с тобой всё обсудим.
    Я рассчитывал, что он поправит ремень или что-то, но.. блять, он его расстёгивает.
    Что?
    Поднимаю на него глаза, он улыбается странно и улыбку эту, сдерживая, прикусывает. Забываю вдохнуть, забываю как дышать вовсе, меня охватывает сильный ужас, я слышу как звякает пряжка ремня ещё до того, как он откинет её.
    Внезапно пропадаю в тех частях памяти, в которых никогда не был.
    Меня окунает ватной головой в кипу подушек и понимаю, что дышать не могу по двум причинам - моё лицо зарыто в них и что-то давит на лопатки.
    Моргаю.
    Сижу перед ним на коленях, его рука в моих волосах не гладит, а уверенно берет и приближает носом..
    "Будь хорошим" - слышу голос отца, чувствую его сильную руку на шее под затылком, кости его пальцев до красноты сжимают мне кожу и он вдавливает мой кадык в кровать, я хочу кашлять, но воздуха не хватает и мне очень страшно и больно.
    ..приближает носом к своему лобку, рассчитывая что я уже взрослый и знаю, что надо делать. И я до ужаса прекрасно знаю что и как надо делать и это буквально лишает меня рассудка. Вдыхаю судорожно и выныриваю из его расслабленных объятий, падая на руки за спиной, ступни прокатываю по полу и, развернувшись над полом, двигаю в кухню. Успеваю сделать один широкий шаг и отпустить руками пол, прежде чем его объятие вернётся в волосы и с уверенной силой развернет меня лицом к стене. Я снова ладонями встречаюсь с плоскостью и подбородком утыкаюсь в нашу светлую стену, жмурюсь от боли, отдающей под пластырь. Это меньшая из моих проблем. Папа быстро ловит мою руку и заводит её мне за спину, запястьем к лопаткам прижимает, я раскрываю рот в тихом крике и выгибаюсь спиной, стараясь сократить натяжение. Теряю устойчивость когда его нога давит мне под колено и животом расстилаюсь по стене. Он ловит мою вторую руку и приклеивает её к первой единой сильной хваткой.
    Снова проваливаюсь.
    "Шшш" - успокаивающее шипение папы совсем не успокаивает, а ещё больше пугает. Он просит меня быть хорошим и тихим, очень тихим. Закрывает ладонью мне рот, но его большая рука умещает в себя ещё и нос, не могу ни вдохнуть ни выдохнуть.
    Я обещал быть бережнее с тем, кого ты любишь.
    Дёргаюсь резко, надеясь неожиданностью вырвать себе преимущество, но тут же выдаю горловое мычание, когда мои руки при этом остаются недвижимы и вздёргиваются ещё выше по спине. Тянусь на носочках за ними, Брайан ногой отталкивает мою стопу в сторону, раздвигая мне ноги на ширину плеч, я с поджатыми губами выдаю мольбу потолку и мычу в усиленном продолжающемся сопротивлении пока папа не прижимается ко мне членом.
    Толчки и жжение, мне нечем дышать, мне больно, я хочу плакать или уже плачу, захлёбываюсь, жмурюсь сильно, в надежде, что скоро это кончится, но это не кончается и толчки чаще и боль не утихает, становится острее, и, кажется, это не скрип кровати, а мой писк.
    Я нахожу себя маленьким и очень слабым. Мне что-то говорят, но я слышу скрип кровати или собственный сдавленный голос и дыхание, очень шумное, громкое, очень вдохновлённое дыхание за спиной, над ухом, "всё будет хорошо" и "ты молодец".
    Папа вздёргивает мне голову вверх, натягивая на себя кудри в кулаке и отводит от стены, я на носочках следую вслепую, силясь найти что-то вроде баланса между ходить по дну и дышать одновременно. Папа впечатывает меня пахом в спинку дивана и перегибает через него, я выдыхаю просто от того, что напряжение и боль в руках немного спали. Пуговица моих брюк глухо выстреливает в обивку и папа.. и Брайан сдёргивает с меня штаны, они виснут на коленях, я смотрю перед собой на ткань дивана, на котором мы с тобой, Томас, ели пиццу и целовались и ты обнимал меня и мы хотели сходить в кино.. смотрю и плачу, очень тихо, слезы просто текут сами, взбираясь по вискам и переносице ко лбу.
    "Ты молодец" - слышу дикое, но ужасно знакомое, я здесь уже был, но не помню когда. Не понимаю как это возможно и за что. Эти картинки из прошлого меня достали, они не собираются ни во что, это просто моменты того, чего не было, того, о чём я не помню и помнить не хочу, пусть это прекратится, пожалуйста.
    Мне очень хочется уйти, я должен сбежать. Ужас, тревога, бессилие и паника подстёгивают меня и пока отец целится головкой войти в меня, я дёргаюсь, виляю и мешаю как могу, как получается. Я получаю за это, конечно же, то шлепок, то уже знакомую боль в руках. Он входит, я унизительно скулю, поджимая губы, зубами их прикусываю крепко, жмурюсь так сильно, чтобы слёзы перестали капать совсем и навсегда. Не могу вдохнуть, хоть ничего мне и не препятствует. Я не могу пошевелиться, потому что не чувствую ватного тела. Он двигается во мне, дышит мерзко и даже не просит меня быть тихим, я почему-то заведомо такой. Послушный и хороший мальчик.
    Меня перекрывают картинки прошлого, которого никогда не было. Я то далеко отсюда, то слишком близко, но где бы я ни был, это происходит снова и снова, всегда со мной, урывками, кусками, я путаю диван с кроватью, ткань с подушкой, никто не держит меня за загривок, но я чувствую там руку, никто не затыкает мне рот, но я молчу, никто не запрещает мне дышать, но я с боем наполняю лёгкие хоть чем-то, вдыхая по миллиметру, выдыхая всё полностью на каждый толчок.. и пропадаю.
    Пропадаю в бесконечном цикле картинок, звуков, запахов и чувства боли, вкуса слез, липкого пота, впитавшихся в простынь слюней, скрипа и писка, дыхания. Я больше не знаю что из этого реально и знать не хочу.
    Мне жаль и на этом всё.
    Смирение — толчок — пустота.

    Отредактировано Felix Caine (10 Ноя 2022 19:25:34)

    +1

    18

    Я думаю, что понимаю происходящее в его голове, что за мысли в ней, подобно экспонатам кунсткамеры плавают заспиртованными. Мелкие уродства, препарированные зародыши того, что на свет появиться не должно было, фрагменты того, что давно умерло и просто разбухает в колбах, теряя цвет, теряя первоначальную форму.. всё становится одинаково уродливым. Я не хочу заглядывать в эти глаза, но вынужден, подстегнутый болью не от того, что с силой рука тянет за волосы, а от того, что мне больнее перевести взгляд на тебя, на твои руки вцепившееся в отцовское плечо в попытке остановить.
    Ты говорил не принимать ничего.
    Я думаю, что понимаю, чем Брайан расстроен, потому что.. я тоже был. Потому что ты нужен мне, ты нужен ему и никто из нас не может объяснить тебе почему и зачем, а ты ненавидишь эти вопросы, и не задаёшь.
    Ты просто нужен, и ты просто есть.
    Всё просто.
    Твой голос пронизывает глубже и больнее, острым лезвием входит дальше, чем поверхностные оскорбления, притупленные давней озлобленностью Брайана. Я заглядываю в провалы его глаз, где в его очень темном мире он и правда неприкасаемый должен быть. Должно быть, потому что ты обид не держишь, чтобы не приходилось прощать. Упрямые мои попытки сопротивляться, что-то доказать, что-то поменять похожи на плевок в эту чуждую вселенную, которая никогда не была моей, а только.. соседней, но ты там живешь, тебя держит притяжением немыслимым и столкнувшись с другим, раздирает на части. Это я понять могу, но всё ещё не могу смириться, не могу оставить попытки, знаешь. Я просто столкнулся с ним из-за тебя, и в этом нет обвинения.
    Ты разрываешься между нами двумя и всё что мы делаем.. спорим на чьей ты будешь стороне, чьё влияние окажется сильнее. Это не честно. И ты актером оставаясь, становишься мальчишкой который просто не может перечить отцу, но может просить, давить на жалость, принять удар, на чистой выучке что всё можно стерпеть и потом(завтра) станет лучше. Убиваешь меня одним только взглядом, полным отстраненности и голосом просителя милости для меня.
    Меня уже мутит от мысли о кругах, о том как не важны попытки, мы снова там где были и упорно ищу хоть какие-то “но”.
    Все разрушения, что уже случились, были только первой волной, и даже если мы и правда только соседи теперь, за ней другая неизбежно следует. Прости, Феликс. Ни я ни ты прежними не будем. Как домино, стены лабиринтов падают, по цепочке опрокидывая друг друга от первого импульса, всё было очень ненадежным в этих мирах, и держалось лишь на правилах, что ничего касаться нельзя, отстраненностью защищенные они стояли так долго, что вросли в землю, но всё идёт по пизде от пощечины и её отражения.
    Я знаю теперь, что ты можешь отталкивать, становиться между и не знать какая чаша весов проигрывает. Мы выяснили через боль, что наши желания существуют не только в настоящую секунду, но растягиваются на целую жизнь, самонадеянно охватывают завтра и вчера, шатко наступая на руины всего что в них существует, поскальзываться на пепле прошлого, теряться в дымке будущего. И конечно же рушиться. Меловыми границами пунктирные линии осторожно намечены, но они так легко стираются там, где их не было отродясь.
    Но я упорный, видимо, смотрю на Брайана будучи в роли провинившегося щенка, смотрю совсем не так, и не понимаю.
    Не понимаю природу его интонаций, не понимаю природу нашего с ним.. соперничества? Его не должно было быть, всё это неправильно. Возвращаю свои мысли туда, где он тобой разочарован, где я причина этому, где после нашей встречи всё прошлое начинает рушиться, задевая и близких. Ведь моя изоляция того же рода, да?
    Ты умоляешь отца, вытягивая каждым словом из него крошки удовлетворения, из меня всё больше неприятия ко всему, но он распускает свои пальцы, оставляет непогашенным желание поставить какую-то точку, что в руке занесённой запутывается, но не умирает. Ты отчаянно держишься за неё, не давая ему доделать то, что он хочет, потому что твоё внимание должно быть важнее, чем мои сопротивления. Скептично усмехаюсь каменным лицом, наставления растирая в пыль, и прячу, очень плохо прячу это очевидное презрение только потому, что ты просишь. Его уверенность в том, что ты наиграешься в это хуйню и обязательно вернёшься домой незыблемая, задевает тоскливым уколом напоследок. Ты притворишься, что готов съехать, соберёшь коробки и никуда не денешься, на них в итоге осядет пыль плотным слоем. Ты поиграешь в отношения и всё равно вернёшься в свою комнату, потому что так было всегда. Таков порядок вещей в твоей вселенной и когда она рушится, центр её возмущен. Не важно на сколько кусков ты будешь расчленять себя, на сколько осколков разобьешься — в масштабах бездушного космоса это не важно, важно, что все они так или иначе будут вращаться по изначальной орбите, так или иначе, потому что ты его, не важно кто: сын, шлюха или выродок, потому что я вижу только мальчика для битья.
    Который искренне просит не отбирать у него что-то важное, что во взрослых глазах просто игрушка, поглаживая раздраженную значимость Брайана. Он точно отец, а ты точно наиграешься и вернёшься. Будешь просить отсрочку, выгораживать меня, отказываясь от границ, которые едва начал ощупывать.
    Горящее ухо просить приложить ладонь, но мои руки оказываются неподвижными, взгляд за вниманием твоего отца следует, на твой профиль, устремленный в квартирку, где очень мало вещей, которые я правда захочу взять с собой. Чувствую себя одной из коробок, которые ты держишь рядом, но никогда не сдвинешь с места сам.
    Хмурюсь отягощенный этой мыслью, печально подкатывающей через всю злость которая внутри кипит по отношению к Брайану.. к тому, что я точно знаю как плохи ваши отношения, и как плохо пытаться их разорвать. Вот так, самонадеянно. Наплевав на то, что ты правда к нему привязан, надевая маску до самых глаз, закрываясь стерильно-белой одеждой, перчатками, острым лезвием скальпеля, брать и отсекать то, что в анамнезе выглядит как опухоль. Верить, что я понимаю что делаю, что так нужно, что блять будет лучше.
    — Передумай, — говоришь, подламывая мне брови в очередной раз, выбивая стену, которая отгораживает осознание, что мне правда придется отсюда уехать, что привязанность к месту под твоим домом может быть разорвана вот так неожиданно, вот так сгоряча, ни мной, ни тобой, что бы мы там ни решали, в уравнении есть переменная.. неизменная. — Пожалуйста, — только взглядом слежу за реакцией Брайана и не понимаю.
    Он тоже не может решить до конца, потому что всё решено ведь: я должен убраться. Мою голову сомнениями клонит чуть в бок, глаза безнаказанно цепляются за желваки, с грузным напряжением перекатывающиеся на его лице, тяжелый выдох, спешащий уйти взгляд, который влечет его за порог теперь самостоятельно.
    Он обозначил какие-то границы, ударив лопатой по пальцам, отсекая попытки их продавить, потому что..
    — Пожалуйста передумай! — ты спешишь за ним, из отстраненности выбитый, просишь, требуя. Я понимаю насколько важно для тебя то, что мы хотя бы соседи. Готов стерпеть пощечину (всегда), готов умолять, готов на всё.. Брайан слишком хорошо знает как тебя задеть.
    А я совсем не готов мириться, чувствуя неиссякаемую неприязнь к тем мыслям, которые пытаются его оправдать в моей голове. Ты останавливаешься в дверях, окатывая таким разочарованием и грустью, что я понимаю как мало меня задевало любое другое прежде. Втаптываешь свою горечь ладонью в косяк, я выдыхаю поджав губы, прикрыв глаза в сожалении. Оно стало вечным спутником в нашем сегодняшнем разговоре и никак не уходит. Смотрю на тебя с нетвёрдой просьбой остановиться, потому что, черт возьми, я ещё не осознаю, что мы не будем соседями, или что это на самом деле может нам помешать.
    Мы всё равно живем в разное время дня, ты будешь засыпать один, когда я один проснусь, и какая разница как далеко наши постели? Хочу сделать шаг к тебе, остановить, нормально попрощаться, угадать момент когда уже можно сказать о том, что картину вешать придется на новой стене, улыбнуться..
    Не получается. Слишком тяжело, слишком быстро, слишком рано и единственное почему я будто бы смог отпустить тебя сегодня, потому что мы всё равно были бы рядом. Насмешкой то, что у нас есть бесконечно количество попыток, что мы можем всё начать с новой строки. Наивная чушь.
    С новой главы, сука, а её не всегда начинают, знаешь.
    Ты смотришь с молчаливым укором, прибивая к месту, с которого я сдвинуться не могу, но мне придется. По опущенным вниз рукам сползает усталость, тлея в чуть сжатых кулаках, напрягаю челюсть, перемалывая обращенную на меня твою эмоцию, пытаюсь принять.

    Твои шаги торопливые смешиваются с тяжеловесными Брайана.
    — Папа, давай обсудим. Мы все совершаем ошибки, — тру переносицу, никак не могу примирить в себе ошибкой эту чертову пощечину, как закономерность тыканье лицом в пол. Не могу, никак, Феликс. Могу лишь сгладить всё это тем, что он очень пьян и расстроен, что все эмоции имеют право быть, что хочу верить тебе.. но это заводит меня в тупик.
    — Давай обсудим, — мрачно доносится с улицы голос твоего отца, — Давай блять обсудим, — я невольно морщусь от интонаций, приближаясь к двери с трудом, прислоняюсь ладонями в косяк, сжимаю его с силой, зажмуриваюсь, опустив голову вниз, сопротивляюсь себе, твоему взгляду, который до сих пор зацепившись холодком под грудью сидит. Открываю глаза под локтем на бетон смотрю, на угольки сигареты из твоих губ, зажмуриваюсь снова, — Идём. Раз ты наигрался, идём. Хорошенько всё это обсудим, — поднимаю голову, вытянув шею, обнаруживаю свои руки побелевшими от напряжения.
    — Хорошо, — наблюдаю ваши с ним ноги, дорисовывая как бережно ты поддерживаешь отца в его непростой борьбе с земной качкой, — Делай, что хочешь, только передумай, ладно?
    — Тебе придётся постараться, чтобы я передумал, — слышу усмешку даже на расстоянии, слышу отголосок тех интонаций, которые проскочили до пощечины, трясу головой, неприятную эту ассоциацию избегая старательно.
    — Знаешь, Томас не такой плохой, как тебе может показаться.. — плечи опадают, мне нужно закрыть дверь не слышать, не слушать, но как я могу? Отпустить этот несчастный косяк, который будто хочу оторвать от стены, потому что хочу оторвать тебя от отца, как бы сильно ты ни сопротивлялся, кричал и ругался, обижался черт возьми, обвинял. Это понимание просто незыблемо во мне.. и в нём тоже.
    — Заткнись, блять, — слышу глухой удар о дверь, резко выдыхаю, закусив зубы, рывком, не отнимая рук ударяю в косяк, пытаюсь вложить в кусок дерева всё своё несогласие, непонимание, злость блять. Ему не показалось, ему ничерта не показалось, Брайан точно знает что ничего не утвердил, и никогда я не закрою глаза на то, что он делает, никогда. И он выбирает избавиться от этого взгляда, от моего присутствия, потому что оно нарушает тот сомнительный баланс, что в вашем доме был.
    Но это уже случилось.
    Ваша дверь захлопывается, оставляя меня в звенящей тишине собственной фантазии, запертой на ключ твоего укоряющего взгляда, моей несомненной вины, что всё это происходит сейчас. Прислоняюсь лбом поверх рук, ударяюсь, чтобы вбить себе что-то в голову, что-то о том какой ты взрослый, что ты можешь справляться, я знаю, я видел, но сука.. каким образом? Какой ценой? Пощечиной сегодня, ударом завтра. Обсуждением моих ошибок? Но что, что ты можешь сказать ведь я ни о чем не жалею, и поступлю так снова. Горько смеюсь, если конечно увижу, узнаю.. но если буду не здесь, то пойму только по следам на твоём теле. Если увижу. Отпускаю косяк, ударяя кулаками его не со злостью, но.. с горечью которая топит и топит, подкатывая к горлу волнами, камни в нём разъедая в пыль, вскидываю лицо к потолку, дышу в голос.
    Заткнись, блять. Удар об дверь.
    Тебе придётся постараться, чтобы он передумал. Мне придется постараться чтобы передумать, знаешь. Что-то отсечь и в себе, что-то к тебе, закрыв глаза на то, что он себе позволяет, за то что ты несёшь в себе отметинами не только видимыми. Мне придется постараться.. чтобы игнорировать эту часть твоей жизни и просто наблюдать. Мне придется разлюбить тебя, чтобы принять все твои стороны, знаешь. И, если так, то намного проще попытаться это сделать, уехав.
    Оборачиваюсь на картину, которая так и осталась на стуле, намеченные точки на стене, как наш скромный план что-то построить на том, что есть. Быть соседями для начала, может быть стать друзьями со временем, подружить наши разные вселенные загладив всю вину после столкновения, удерживаться рядом, чтобы зарастая, они срослись и однажды.. однажды оказалось что мы и правда вместе, не можем не, потому что есть какой-то наш мир, пусть рваными шрамами, пусть сшитый нитками золотыми.. но наш, понимаешь. Лес может превратить всё это в безумно красивый пейзаж, вода может скрыть все язвы.
    Но всего одна пощечина, Феликс.
    Ты готов выпрашивать эту возможность, оправдывая меня в глазах отца за то, что я повторю рано или поздно. Я не такой плохой, как может показаться, саднит твой голос где-то в груди засев. А точно ли? Уверен? Ведь оставляешь приговор мне невидимым листком припечатав к дверному косяку.
    Роняю руки вдоль тела, опускаю плечи, только взгляд не могу расслабить, ощущая как изнутри давит непонимание всего происходящего. Тру лицо ладонями, давлю на глазные яблоки, выпуская злость и протест. Твой немой вопрос зачем я лезу. А как мне было не лезть? Когда ты от себя отрекаешься, Феликс, подставляешь щеку под удар, взглядом говоря что так нужно. Кому блять? Брайану?
    Стылый взгляд упираю в открытую дверь из которой тянет вечерней прохладой, она приглашающе говорит мне идти, потому что каждый должен отвечать за свои поступки. Не ты. Сознание выдвигает из тьмы прошлого огромный клубок весь в узлах и колтунах, предлагает распутать его, обвожу мысленно взглядом и заранее опускаю руки. Там ничего хорошего. Там только плохое, там та самая склизкая тьма которой Брайан готов за тебя бороться и я заранее не хочу понимать насколько больна его голова, мне знаешь, своей достаточно, и твоя, к плечу приложившаяся, как награда за то что плечи ещё что-то выдерживают, уживаясь с напряжением.
    Одергиваю себя от манящего этого пути в чужое сознание, догадки, сплошные догадки и меня пугает то, насколько бездонной ощущается эта пропасть. Есть простая правда.
    Удар об дверь.
    Я понимаю на что будут похожи эти обсуждения, что всё что Брайан не выплеснул здесь, он несомненно выплеснет там, на тебя. На тебя! Как и всё чем он недоволен, всегда на тебя. В этом нет смысла, в этом нет никакой сука логики. И ты готов принимать любую злость, любые эмоции, от него, от меня.. свои давно изолировав в лесу, потеряв их там. Прости что он нашелся, что дверь оказалась открыта.
    Выхожу за порог, поднимаю по лестнице через ступеньку, поднимаюсь на ваше крыльцо.
    Ты не должен принимать ничего, знаешь. Кладу руку на дверь, прислушиваясь к приглушенным звукам. Я ожидаю крик или что-то похожее, хмурюсь от вязкой тишины, тяну за ручку, ожидая что она окажется заперта, но она сразу распахивается, взгляд застывает прямо, и я очень хочу, но не могу его отвести. Я хочу ничего не видеть, но вижу. Перекинутое безвольное тело через спинку дивана, Брайана, замершего под моим взглядом, пойманный, удивленный, почти испуганный, косится на тебя, на себя, снова в дверь. Мне срочно нужно сморгнуть то, что мне кажется, но я не могу.
    — Феликс, — голос выходит грудным, с трудом пробиваясь сквозь ужас, которым сдавливает горло и это будто разбивает стеклянный купол полного отрицания. — Феликс! — впечатываю взгляд в широкие глаза Брайана, он распускает руку на твоей спине, упирается чтобы выпрямиться, как в вещь.
    Отдаленно слышу как захлопывается за мной дверь, вцепившись в чертов воротник и загривок его рубашки, отшвыриваю в стену, он припечатывается спиной на подкошенных спущенными штанами ногах, мне глубоко внутри продирает отвращение, перерождаясь в ненависть, умирая как страх.
    Что это вообще возможно. Отворачиваюсь, не успевая понять что вообще происходит, как это возможно, почему..?

    — Феликс? — поднимаю за плечи, выпрямляю тебя, но будто марионетку, совершенно безвольную пустую, успеваю бояться худшего хотя едва ли мог представить хуже, чем есть. — Феликс, Феликс, посмотри на меня, — придерживаю лицо на себя обращенным, бегаю глазами, оно всё в слезах, глаза — пустые провалы в какой из них ни заглядывай, — Скажи что-нибудь. — оседаешь мягко, перехватываю за плечо снова, пытаюсь удержать, — Пожалуйста, Феликс. — прошу, голос дрожит, пальцы тоже. Дико, неподконтрольно, непослушные вытирают мокрую кожу, будто это что-то может исправить.
    — Феликс, Феликс, — доносится голос от стены, оборачиваюсь, захлебываясь в ярости которой больше, чем воздуха в легких, смотрю как Брайан пытается выпрямиться и справиться со штанами. — Не лез бы ты не в своё дело, или хотя бы стучался, — натянуто выдает он смех, опираясь рукой, смотрит исподлобья, я вскипаю, отпускаю тебя насколько возможно бережно и дрожь в руках тут же превращается в злость.
    — Тварь, штаны надень прежде чем приглашения блять раздавать, — сгребаю его за грудки, остервенело несколько раз ударяя спиной, — Что ты с ним сделал? — какая разница, я всё видел, ничего блять хорошего, челюсть сводит от того что хочется просто орать, но ещё и выдавить нахуй его поганые глаза которые тупо смотрят. Тупо и всё наглее. Впечатываю спиной снова в стену, Брайан хватает за руки с силой и давит их вниз, не смотря на то что я не разжимаю пальцев и ткань трещит от напряжения.
    — Да он всем своим видом так и напрашивается, виляет хвостом постоянно, буквально умоляет взять. Поведением своим нарывается на всё, что с ним делают. — Брайан улыбается одной половиной рта, говоря всё это, меня ужасает что он по-настоящему начинает в это верить, что ему нравится, что это похоже на извещённые обрывки моих собственных мыслей, я отрицательно качаю головой, упрямо давлю на него обратным взглядом.
    — Нет, — выплевываю коротко, — Не оправдывай себя, больной ублюдок.
    Взгляд Брайана меняется резко и кардинально, он вжимается затылком в стену, смотрит с затравленной ненавистью, тисками сдавливает запястья, рывком от себя отдирает, пуговицы от его ворота разлетаются редким градом.
    — Заткнись, — дыхание выбивает ткнув кулаком в бок, — Проваливай я сказал, не лезь, блять. — тупо повторяет, убеждение снова оказывается кулаком в рёбра, отвечаю ударом в грудь, он резко выдыхает вблизи, кивнув низко шеей, третий удар остаётся попыткой и приходится мне в выставленную руку, часто дышу, сбитой диафрагмой нагоняя ошалевшее сердцебиение. Брайан легко ориентируется и бьёт с другой стороны зеркально.
    — Ты не знаешь во что ввязался, и было бы за что. — насмешкой, рукой хватает за лицо, задирая подбородок к потолку, выворачиваюсь, не понимая как будучи настолько пьяным, чтобы не справляться со ступеньками, он может.. он оказывается способен на всё. — Признайся, признайся, мне можно, я тебя пойму, признайся, что сам хотел не раз как следует ему влепить, скрутить руки и заткнуть рот. Скажи, скажи пра.. — перехватываю за локти, не глядя ударяю коленом, Брайан захлебывается последним словом, отпускает руки, беру его за шиворот левой и бью в челюсть больше от бессилия что-то исправить, сквозь зубы выдыхая, рывком отправляю прочь, по стене в сторону кухни, обрушивая злость на стену двумя кулаками там, где только что было его лицо. Этого недостаточно. Рамки на ней вздрагивают, стукнув о поверхность.
    Оборачиваюсь в его сторону хищно.
    — Я искренне хочу вырвать тебе глотку, Брайан. Есть только одна причина почему я этого не сделал до сих пор.
    Он косится на тебя, хмурится, скептично переводит взгляд обратно, угадываю новую насмешку и вызов, угадываю что всё это ему начинает нравиться. Жаль, что мне тоже.
    — Лучше заткнись. — жму кулаки до побеления, глядя как он поднимается, припав на пол вдоль стены.
    —  Всё что он тебе говорит, ложь. Он любит всё это, а ты слишком тупой чтобы понять.
    — Неправда, — фыркаю, обнаруживаю что разговариваю с конченным человеком, в наивной надежде что он что-то поймет, что-то изменится.. ничего не изменится, всё страшнее и хуже, чем я вообще мог помыслить даже в самом страшном сне. Осматриваю Брайана от побагровевшего лица до незастегнутой пряжки ремня, возвращаюсь обратно к глазам или тем черным точкам, которые ими должны быть. Ничего не вижу, думаю о твоих, совершенно пустых и потерянных, страх проваливается в глубину там, где живут ощущения, где было много тепла, где было больно, где что-то билось, но теперь, теперь там хуже чем пусто. Я знаю что ничего не исправить, и мне просто хочется мстить. Ярким проблеском прорезает мысли это желание, затмевая рассудок, затмевая ответственность за то, что я не сдержался, что полез, что не могу принять, не могу отстраниться, что все эти сожаления захлестывают, пробираясь сквозь ил, поднятый со дна, и я готов принять всё происходящее, как свою вину. Твой укор это подстегивает, чуть веду головой в твою сторону, согласен встретить что угодно кроме отсутствующего взгляда, не успеваю, потому что Брайан толкает в плечи, надеясь что его веса хватит чтобы, повалить на пол, упираюсь стопами, накидываюсь снова взяв за грудки, отшвыриваю назад, подаваясь вслед, бью в челюсть уже отмеченную, отворачиваю его пасть от себя, получаю удар в пах, перестаю понимать что происходит и нахожу себя придавленного к паркету за горло. Брайан нависает сверху, капает кровью и слюной, я не понимаю, в глазах плывет от острого желания выкашлять кадык. Пытаюсь поддеть его ладони и отлепить от шеи, меня обдает тяжелым дыханием и мелкими брызгами, отворачиваюсь, упираясь взглядом в стену вашей гостиной с памятью, о том, чего у тебя больше нет.. Где ты познакомил меня со своей мамой, где обнимал меня со спины, уютно пристроив подбородок на плече. Где мы смеялись, нам было хорошо. Закрываю глаза, отпускаю пальцы, скользнув от ладоней Брайана к локтям со внутренней стороны, открываю глаза на тебя в дурацком галстуке, на семейный портрет где ты со стороны матери стоишь, а отец..
    А твой отец задыхается в своём же восторге.
    — Почувствовал себя мужиком? Так у вас, педиков, роли распределены? Заигрался, сосунок. Бьешь как баба, может ты и есть баба? — почему-то липко проводит ладонью по лицу, вызывая дикое отторжение. Я думал, что понимаю  мысли в его голове, но только теперь до конца. И проваливаюсь в ужас. Надсажено выдыхаю, понимая на самом деле почему его отражения казались мне смутно знакомыми.. что такого было в его глазах перед пощечиной, в интонациях после. Он уже давно решил кто ты ему и почему должен быть рядом, отчего наш с ним конфликт отдаёт больной ревностью с самого начала. Всё это больше чем неправильно. И из темной пасти, пачкаясь по локоть в ржавчине и отравленной тине, обдирая кисти о клыки, я достаю то, что бьет сильнее кулака. Мне это не должно нравиться, но..
    Кашляю, почувствовав каплю свободы, давлю на локоть в сторону, снимая хватку с шеи окончательно. Веду головой, вытягиваясь, достаю его под затылок, рывком придвигаю к себе вплотную, вынуждая упереться руками в пол по сторонам.
    — Она это сделала из-за тебя, да?
    — Что? Кто? Ты о чем блять? — Брайан рвется обратно, забывая, что только что хотел меня очень по-мужски придушить.
    — О Селесте. Твоей жене. Матери Феликса. — Держу двумя руками под затылок не давая отстраниться, — Она сделала это из-за тебя.
    — Заткнись, заткнись сука. Это неправда. — почти кричит, задыхаясь и пытаясь вырваться.
    — Правда. Скажи правду, станет легче. — возвращаю слова, сиплым голосом, почти шепчу в доверительной близости, где воняет водкой, потом, очень тяжело и жарко. Очень противно, мерзко, но меня бьет холод изнутри, какой-то кромешный мрак того, что я понимаю, но ещё не осознаю.
    — Ты и Феликса хочешь довести. Своего собственного сына.
    — Нет. — слабо протестует Брайан, в его глазах смесь ярости и страха.
    Отталкиваю в сторону его голову, спихиваю коленом в бок.
    Отползаю на руках, не чувствуя их вовсе, всё тело бьет нервная дрожь. Между вами становлюсь, не отпуская Брайана с привязи своего взгляда. Качаю головой, предлагая не вставать, не шевелиться вообще, а лучше исчезнуть.

    — Феликс, — придерживаю за подмышку, поправляю брюки, понимая, что на них нет пуговицы, понимая что меня всё это нагонит потом ночными кошмарами, зажмуриваюсь, потому что не сейчас. — Пойдешь со мной? — тихо говорю, теряясь в полном непонимании что делать, как вернуть тебя в реальность и сука нужно ли вообще, когда она такая.
    Брайан поднимается с пола, шаркнув пятками, садится, прислонившись спиной к углу тумбы, бросаю на него взгляд, проверяя намеренья, остерегающей выдыхаю в его сторону выпятив подбородок. Не надо, Брайан. Инстинктивно держусь между вами, веду тебя очень послушного, до жути отсутствующего, к двери. К горлу подкатывает вся отложенная паника, сжимаю свитер на твоей спине и с трудом заставляю сведённую руку разжаться.
    — Куда ты его забираешь? — доносится из глубины гостиной, оборачиваюсь на грузный силуэт, он упирается в спинку дивана. — Что ты будешь делать?
    — Что ты будешь делать? —  выплевываю подчеркнуто ты, открываю дверь на улицу, взгляд бросаю на дверь пока ещё моей квартирки, на тебя.. чувствую как бесконечно пуст мой мир, потому что я искренне не знаю где может быть спокойно.

    Отредактировано Thomas Young (17 Ноя 2022 19:37:31)

    +1


    Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » masterpeace