Sounds of London

Безмятежным, говорю я, и думаю с легкой иронией, что ни один день с тобой таким не был и близко, едва ли час среди всего нашего времени можно таким назвать хотя бы приблизительно. Безмятежность мне представляется центром шторма, просветом среди туч, островом в бушующем море, чем-то настолько иллюзорным, насколько заезженным сам образ. Безмятежным, первое что приходит мне на ум, когда ты спрашиваешь о желаниях, потому что это снова что-то недостижимое и недоступное, как обычно с моими желаниями и бывает.
[читать дальше]

    The Capital of Great Britain

    Информация о пользователе

    Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


    Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » Одно сегодня стоит двух завтра, часть II


    Одно сегодня стоит двух завтра, часть II

    Сообщений 1 страница 18 из 18

    1


    Одно сегодня стоит двух завтра, часть II
    .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
    https://i.imgur.com/7ZMw8J8.jpg https://i.imgur.com/AEbmccO.jpg

    Шарлотта и Реджинальд
    09 августа 2022 г., Лондон

    Порадовались, а теперь страдать. Потому что, ну какие дети в 60?

    +1

    2

    С Аланом все происходило точно так же. Спала она очень плохо - то ворочалась с боку на бок, то открывала форточку, мучаясь от духоты, то закрывала ее обратно, безнадежно замерзнув. Воротила нос от яичниц, горячо любимых сыров и молочных продуктов. Могла вот так же проснуться посреди ночи, могла не ложиться вовсе. Джонатан ворчал без устали - переживал за жену и ребенка куда больше, чем она переживала за себя саму. А переживать-то было не о чем, какой он, веский повод для страхов, когда тебе всего-то навсего тридцать лет, тебя уговорили на безумие вступить в брак вторично, а последующая беременность стала таким желанным и значимым событием, что Чарли порой не находила себе места. Еще до появления на свет любимого сына, Освальды объездили Хэмлис, Либерти, Паддингтон. Посетили даже Бенджамина Поллока в Ковент-Гардене. Особенно сходил с ума Джон, закупаясь ползунками, чепчиками и игрушками в таких количествах, что малыш Алан за всю свою жизнь не успел переносить и переиграть. Но что им вещи? Добрая часть досталась племяннице Мелиссе, другая часть, слишком уж мальчишеская, ушла на благотворительность в канун Рождества, и миссис Освальд этому страшно радовалась - хорошо же, когда есть с кем разделить новообретенное счастье. А первый, с кем это самое счастье она решилась разделять, оказался Реджи. Помнит до сих пор, как сидела на теплом коврике, скрестив ноги по-турецки. В одной руке - заключение врача-гинеколога, в другой - трубка телефона. И его уставший после дежурства голос на другом конце провода.
    А после - девять месяцев томительного ожидания и непередаваемого счастья. Ей так нравилась новоприобретенная роль материнства. Нравилось порхать по дому беспечной стрекозой, нравилось опустить вожжи бесконечного контроля и стремительной карьеры старшего рекламного агента. Нравилось каждый день кривляться перед зеркалом, отмечая малейшие изменения: как пикантно увеличилась в размерах грудь, сколько новых дюймов появилось на тонкой талии. Нравилось уплетать за двоих пирожные, смешно перепачкав нос, и сводить с ума супруга кулинарными экспериментами, навроде тостов с авокадо и беконом. И в зеркале отражалась совсем другая Шарлотта Освальд - молодая, прекрасная, смеющаяся. Не такая, как сейчас...
    Сегодня в зеркале совершенно жуткое зрелище. В соседней спальне спит Реджи, а она, стараясь не растревожить его сон, пробралась в эту сиротливую обитель, когда-то принадлежавшую Мадлен. Оглядывает себя с ног до головы, потакая минутной слабости беременных привычек, и задерживает пристальный взгляд на талии.
    Никаких изменений. Будто ничего не произошло. Будто все эти тягомотные справки, анализы, обследования сговорились против нее, чтобы сыграть самую злую на свете шутку. И словно наваждение, в чем Шарлотта готова была поклясться, за спиной раздался тихий треск, потянувший за собой стайку испуганных мурашек вдоль позвоночника.
    - Уходи прочь, - шепчет в зеркальную пустоту, не отображающую ровно ничего, кроме собственного отражения - осунувшегося и замученного, - Я родила и вырастила сына. И я, черт возьми, была счастлива. И счастлива сейчас, нравится тебе это или нет, Мадлен.
    Гасит тусклый свет прикроватной лампы и глухим стуком закрывает за собой дверь. Хватит с нее этого нелепого ночного кликушества. В этом старом доме не водится совершенно никаких призраков, по крайней мере тех, кто способен ее всерьез напугать. Все что мешает заснуть, все что вызывает нескончаемый суетливый страх, находится на первом этаже, на тумбочке в прихожей. Собранная папка с документами, заботливо подготовленная Реджинальдом как самое главное, чтобы не забыть. Вот она, скромно дожидается своей участи, неспешно перелистывается ловкими пальцами, а для чего и зачем - непонятно. Ничего здесь не прибавится за одну ночь, если уж содержимое этой папки Шарлотта заучила едва ли не наизусть, куда ловчее, чем гистологию и латинский язык в медицинском.
    И следовало бы вернуться в спальню, не в ту, где скрипят дверцей гардероба вымышленные призраки прошлого. А туда, где ее ждет Реджи, уже порядком дольше, чем "я сейчас дочитаю и приду, здесь последняя глава осталась".
    Но, минуя лестницу, Чарли проходит на кухню. И здесь темно, хоть глаза выколи. Только светит пара фонарей в занавешенные окна. Горит голубая кнопка набранного чайника. И надо бы включить свет, но не хочется. Ей так проще - удобнее слиться с этим колченогим стулом, усесться на нем безмолвной тенью, и безотрывно смотреть в окно. Дождаться тихого щелчка и плеска бурлящей воды, достать первую попавшуюся в темноте чашку, не задумавшись ни на секунду о том, какая там у нее любимая. Отсыпать себе сахара - много не хочется, всего лишь половину ложки. И размеренно постукивать по бортикам, так и не сделав ни одного глотка. А после вернуться обратно, смотреть на неподвижный двор, дремлющий в ночи. Делать что угодно, придумать себе тысячу хронических бессонниц, лишь бы не отправиться наверх и не заснуть, едва коснувшись головой подушки.
    Завтра ее ждет непривычно ранний подъем.
    Завтра ее ждет палата патологии в родильном отделении.
    А сейчас ей хочется, чтобы это самое завтра так и не наступило.

    Отредактировано Charlotte Oswald (28 Авг 2022 04:54:39)

    +1

    3

    Она стояла перед ним и озорно улыбалась. Такая трогательная и нежная, с разлохмаченными косами, что спускались до самых локтей. В футболке с порванным воротником и спущенным плечом. А на скуле какая-то ссадина. И нужно бы обработать, чтобы шрама на лице не осталось, поэтому он осторожно тянется к ней, предлагая платок, а Чарли улыбается и делает резкий шаг навстречу. Он касается её и в тот же миг картинка меняется - она лежит а реанимации на аппаратах. Глаза еле видны под опустившимися веками, взгляд такой тяжелый и пустой. Голова на бок, фиксатор трубки отошел и надо бы поправить, да только не может он отпустить её изуродованную катетерами руку. Пугается такой резкой смены, отшатывается, подлетает на ноги. Снова картинка меняется и она уже спокойная, с закрытыми глазами и расслабленным синевато-бледным лицом, в котором еле-еле узнаются знакомые заостренные черты. В гробу лежит на белой синтетической подушке. А лакированное дерево бортика такое теплое...
    Реджинальд кашлянул, тяжело переворачиваясь со спины на бок и поводил рукой по холодной постели. Что-то было не так. Не найдя Шарлотты, открыл глаза и приподнялся на локте. Внутри сонной горечью гнездился страх, что её и вовсе нет. Он тяжело сглотнул, ободрав иссушенную глотку и спустил ноги с кровати, одел очки и посмотрел на часы. Пять утра. Еще раз обернулся на пустую половину кровати, зацепил взглядом женскую мелочевку на тумбочке с её стороны: крем, маску для сна, какой-то пенальчик, капли для глаз, стакан воды. Нет, значит она есть. Он мотнул головой, растер глаз, раскашлялся. Потом тяжело поднялся и пошел её искать.
    Сначала заглянул в соседнюю спальню, но Чарли там не было. Пошел вниз. Нигде свет не горел и это порядком нервировало. Заглянул в гостиную, что выглядела светлее всего из-за не задёрнутых занавесей и света с улицы. Мистер Броули плохо видел в темноте, поэтому ему понадобилось время, чтобы отделить все пугающие тени от вещей. Хотел было её позвать, но вместо того снова раскашлялся. Дернул в прихожей цепочку и включил один из настенных бра. Стало полегче.
    Где она еще может быть? Кухня осталась. И в ванной не проверил. Мистер Броули пошел на кухню, держась стенки. Почему-то смотрел на пол и вовсе не потому что боялся запнуться, другого боялся. Заходит на кухню, попутно размышляя, что не видел полос света из-под дверей ванной, а значит вряд ли она там. Кухня тоже выглядит пустой и он всерьез начинает нервничать, резким движением включая свет и прищуриваясь с непривычки. Воды нужно выпить и позвать её.
    Но вот, нашлась. Слава богу, облегчение какое...
    - Что.. кхм, - хотел было сказать он, но горло снова сжимает каким-то спазмом и Реджинальд начинает кашлять. Отмахивается от чего-то, подходит к ней, глотает кашель, обнимает тихонько, касаясь щекой. Проверяет. Если и снится, то очень уж реально это все. Потом, прикрывая рот рукой, откашливается снова, идет за водой. Наконец пьет, попутно выправляя на подставке чайник, чтобы кнопка была ровно посредине. Становится немного полегче. Возвращается, ставит на стол початый стакан и садится рядом.
    - Что случилось, дорогая? - сипит он почти без голоса. Да что за напасть с этим горлом? - Что-то беспокоит? Болит? Почему ты не спишь?

    Отредактировано Reginald Brawley (28 Авг 2022 15:05:55)

    +1

    4

    Но сколько не бодрись и не сдерживайся, вся накопленная усталость, все нервное напряжение, накопленное за целую неделю, рано или поздно даст о себе знать. И ты сама не заметишь, как задремлешь под собственные безрадужные мысли. И будут сниться сны: серые, некрасивые, тяжелые. Будто кто-то преследует, кто-то шастает по пятам, наступая на щиколотки острыми когтями. И страшно - но на крик не остается никаких сил. Голос твой будто в густом вакууме, вязкой слизи, и все так ярко, так реально, будто не сон вовсе. Будто веришь всерьез: выхода нет.
    Но реальность гораздо хуже и страшнее. Во сне выход все-таки есть, и он один: проснуться. А в жизни тоже так хочется. Поморгать глазами, и чтобы все твои кошмары унесла растаявшая ночь. Но этого не будет. И пробуждение не принесет ни малейшего облегчения...
    Тем более, такое.
    Вспышка света, и Шарлотта вздрагивает. Потирает слипшиеся глаза, потратив бесконечные доли секунд на попытки осознания: где она, кто она, и что вообще с ней происходит. Страшно кружится голова, ноет шея и колется онемевшая рука миллиардами иголок. И она зачем-то на кухне, перед ней - чашка с давно остывшим недопитым чаем, и небо за окном уже бледнеет, через час или два наступит утро. А за спиной - сухой кашель, и Чарли вздрагивает снова. Колотится сердце, даже когда Реджи подходит к ней и осторожно обнимает.
    Но это ничего. Это пройдет. Так ведь всегда бывает, после усталости и весьма тяжелой ночи. Следовало бы сразу отправиться спать, но как не хочется накалять всеобщую тревогу. Ему ведь тоже непросто, хоть он и мужается. Но Чарли вспоминает, прокручивает в голове, как пленку винтажного романтического кино: как он рассматривал эти серые пятнистые фотографии, как водил пальцем по неровностям и окружностям, с каким восторгом и удивлением в глазах осознавал - это его, от него и для него. Вот таким вот сказочным чудом, вот в такие немолодые годы, и все же...
    Все же садится рядом. Спрашивает ее о самочувствии, и слышно по сбивчивому сиплому голосу - волнуется.
    - О, нет, - тянет медленно и еле слышно, - Ничего со мной не случилось. Ничего не болит.
    Опускает глаза, скользнув по ночной рубашке - врет же, и каким донельзя отвратительным образом. Болит и еще как, отдается слезливым скулежом куда-то в нутро жалобно воющей души. Но вот же парадокс: существование такого органа она давным-давно поставила под большое сомнение, ну а медику как о ней расскажешь?
    - А ты почему проснулся? Уже пять часов, да?
    Сверяется с настенным тиканьем - так и есть, почти угадала. Неловко сделалось: обещала ведь не задерживаться, а сама безнадежно пропала в кухонной темноте, в череде безрадостных мыслей, в сжимающем горло страхе и невыносимой горечи предстоящего. Момент оттянуть не удалось, а ведь она так хотела... Посидеть в тишине и одиночестве. Коснуться теплой рукой пока еще плоского живота, излить все свое горе, и даже не задуматься на секунду, насколько это глупо.
    Вы не волнуйтесь так, - сказала ей однажды медсестра после очередного осмотра и полученного направления. Это ведь еще даже не ребенок. У него нет ни ручек, ни ножек, ни сердца, ни разума.
    Тут же осеклась, встретившись с ее пристальным взглядом. И не то чтобы Шарлотта была с ней не согласна... Подумаешь, обыкновенная доброкачественная опухоль. Кусок мяса и клеток, которым даже не будет больно.
    Но лишь сейчас, когда до клиники осталось всего лишь несколько часов, она понимает: больно будет, и еще как. Ей самой.
    А пока можно беззастенчиво лгать. Извиняться, за то что случайно задремала, пока пила зеленый чай. Делать вид, что ничего не происходит. Подумаешь, аборт - какие, в самом деле, пустяки.
    - Ты так сильно кашляешь. Еще не измерял температуру? В аптечке были леденцы и пара микстур. Принести тебе что-нибудь?

    +1

    5

    Все еще какое-то дурно-сонное состояние и свет слепит глаза. Горло саднит, а еще она не хочет говорить. От этого уже зажимает в груди.
    - Хорошо, - кивает он нервным жестом, принимаясь устало растирать глаза под очками. - Хорошо.
    Причесывает пальцами лохматые волосы на макушке и неловко озирается. Ничего хорошего, собственно. Он прекрасно знает это чувство, когда сидишь рядом, а человек так далеко, что сдохнуть охота. Вот и оно, скребется. Реджинальд неуверенно поднимает на Чарли глаза, когда она спрашивает про него. Вздыхает. Банальный же перевод темы. Начинает крутить сустав на безымянном пальце.
    - Плохой сон приснился, - ответил он, покашливая и опуская взгляд. - Поэтому проснулся и... Ты и не ложилась, получается? Пойдем хотя бы пару часов поспишь? Я могу развести успокоительных капель.
    Ну и что делать, если она сейчас его отошлет и захочет "побыть одна"? Все же нормально было, они поговорили, обсудили варианты, оба пришли к решению, что надо этот процесс прерывать. Он досконально объяснил, почему лучше это сделать до седьмой недели и почему не стоит затягивать. Фармакологический аборт самый безопасный и щадящий для её организма, не требует хирургического вмешательства - потенциальных осложнений куда как меньше. Ему казалось, что все прошло спокойно, что они поняли друг друга. Но вот она сидит на кухне, не поднимается наверх и не ложится с ним, не говорит с ним, отдаляется. А виной всему ну понятно что... Женские сантименты. Хотя правильнее сказать - гормональная перестройка, совершенно бесполезная.
    - Ерунда, просто горло пересохло, - отрицательно мотает он головой, хмурясь. Он уже тысячу раз пожалел, что тогда дурака свалял и не сдержался, что все так вышло. Смотрел варианты вазорезекцию сделать, чтобы уж окончательно с этим всем попрощаться, чтоб никаких больше неожиданностей и разъедающих надежд. С него хватит, с этим вот разберутся и хватит. Он хочет спокойно спать ночами, наслаждаться обществом друг друга, любить, а не сидеть в начале шестого на кухне и смотреть в её пустые глаза.
    - Это безопасно и не больно, две таблетки, два часа в клинике, потом домой вернемся. Я приготовлю ланч. Что ты хочешь на ланч? Пережаренный бекон на авокадо? Можем выбрать куда поедем осенью. Посмотри на меня, пожалуйста, - он с трудом прекратил выкручивать себе сустав, который уже болел, и рвано протянул к Чарли руку через стол. - Я люблю тебя. Будь со мной, пожалуйста.

    +1

    6

    Потянешь нить - за ней следом тянется клубок. Какой-то совершенно отвратительно, перепутанной и махровой лжи, окутывающей их с головы до ног, вяжущей в хитросплетенные сети. Они ведь знают оба: ничего хорошего. Ни капли.
    Хорошо - просыпаться по утрам в одной спальне, кому во сколько привычнее. Когда первым поднимается Реджи, смотрит на нее, спящую, бережно убирает с лица пряди волос, осторожно целует, чтобы не разбудить, и тихо выходит заниматься своими делами. Хорошо - когда просыпается и она, наполняя сонную размеренность дома теплотой улыбок, внутренним уютом и красотой. Вот тогда действительно хорошо.
    А сейчас - ничего. Только ложь, за которую невыносимо стыдно. От которой хочется бежать на край света, и бесконечно ругать себя, за то что дала именно такой ответ. Реджи ей, конечно, не поверил - давно научен горьким опытом. Жизнь ему в свое время немало открыла глаза и объяснила вполне доходчиво, и взяла за это неизмеримо дорого. Чего уж скрывать - сама Чарли ему и объясняла. Так какой смысл во всех этих увертках, даже тех, что следовать должны во благо?
    Весьма сомнительное, причем, благо. Он ощутимо нервничает, глядит растерянно, перебирает пальцами волосы, еле сдержанно теребит сустав, всерьез полагая, что это незаметно. Да и ей не легче. Она в ответ только и может, что вертеть головой, отказываясь от сна и успокоительных. Несмотря на смертельную усталость, спать ей уже больше не хочется. И никакое лекарство не в состоянии ее успокоить, приглушить хоть как-то раздирающую изнутри боль.
    Она ведь и так держится. Делает, все что может. Проявляет недюжинное мужество, стоически посещает все эти медосмотры, с каменным лицом выслушивает постановления врачей. Соглашается со всеми доводами Реджи, вне зависимости от того, насколько они претят ей самой. Старается не накручивать себя, думать обо всем поменьше. А теперь вон оно как - не хватило какой-то малости, чтобы довести все дело до конца. Переждать самый страшный из дней, перетерпеть, и снова радоваться жизни, окунуться в их позднее и такое трепетное счастье. Чтобы все было как раньше, как на протяжении этого восхитительного совместного месяца.
    Но так ведь и будет, правда? Реджи с ней рядом, не выходит из кухни, безропотно проглотив ее лживое "ничего не случилось". Он же все понимает. Чувствует. И сердце сжимается в порыве благодарности. Черт возьми, что ей ланчи, что ей поездки, что ей все эти возникшие неурядицы, когда хочется лишь его заботливой руки. Его ладонь она подносит к лицу, утопая щекой, украдкой целуя запястье. Смотрит на него - как и просил...
    И даже если в глазах отражается лишь застывший страх - они солгать не смогут, в отличие от сдержанных слов.
    - Но я же здесь, Реджи, вместе с тобой. И я тоже тебя люблю. Ты знаешь это. Но просто...
    Снова ложь: это совершенно не просто. Она думала об этом целую ночь напролет, под размеренное тиканье часов, цеплялась за каждую ниточку, вплетая в единый узор. И получалось рвано, получалось сомнительно и страшно - не передать словами, как ей было страшно! Ну а то, через что ей придется пройти уже сегодня, вот буквально через пару часов - это ли не страшнее? Не опаснее?
    - Просто я подумала, что... - оборвался голос, и она снова сжимает его руку, пытаясь удержаться на плаву и сохранить остатки хоть какого-то спокойствия, - Я знаю, это прозвучит весьма безумно, но ты, пожалуйста, выслушай. Мы ведь можем попробовать. Можем рискнуть, и хотя бы попытаться что-то сделать. Нет-нет, Реджи, не говори ничего! Я знаю, что ты скажешь: эти риски совершенно того не стоят, и ты никогда не согласишься поставить под угрозу мою жизнь. Но ведь в свои шестьдесят я неплохо себя сберегла - чувствую себя вполне здоровой, и не заработала ни одной хронической болезни, которая могла бы обернуться ужасным осложнением. И несмотря на то, что шансов очень мало, они все-таки есть. Да, что ты, что врачи приводили множество аргументов, с каждым из них я полностью согласна. И как-то глупо с моей стороны идти на попятную, когда нас уже ожидают в клинике. Но ведь речь идет не про какую-нибудь кисту или раковую опухоль. Мы говорим о жизни человека, Реджи. Тем более, родного для нас человека...

    +1

    7

    Шарлотта берет его руку, не отстраняется, не закрывается. Реджинальд тихонько оглаживает её большим пальцем по скуле, рассматривает жадно. Такая уставшая, но до безумия красивая. Мягкая. Но вместо облегчения щекочущее чувство невесомости, будто перед падением. Она здесь. Рядом с ним. Любит. И не наглядеться, так хочется застыть в этом моменте навсегда.
    Реджинальд улыбается. Опускает устало голову, поджимает губы, но слушает. Не перебивает. Кивает, правда, но только в одном месте, что мол да, никогда не согласится. Не убирает руки, хотя и приходится застыть, одеревенеть, сдерживаясь вцепиться второй рукой себе в коленку. Накрывает какой-то чистой и холодной злостью. Из всего того, что она сказала, вывод один - все, что он говорил или мог бы еще сказать, все без толку. Не работает логика, разум, наука, доводы. Работает чертова вера. Терпеть не мог эту дребедень. Ненавидел!
    - Думаешь, если бы были хоть какие-то шансы, я бы тебе об этом не сказал? - тихо спрашивает он, отмирая и заботливым жестом убирая волосы ей за ушко, а после легонько сжимая её руку. - Попытаться сделать что? Пустить все на самотек и рисковать тобой? До каких пор, дорогая? Где та черта, где ты скажешь, что ты сделала все, что могла? Когда ты сможешь четко понять, что мы испытали все возможные варианты и ты готова его убить? Поверь мне, этот момент не наступит... Ни когда на одиннадцатой неделе скажут, что ребенок с тяжелейшим синдромом и инвалид. Ни на двадцатой, когда откроются патологии внутренних органов. Ни когда он умрет, либо внутри тебя, либо сразу же после родов - даже тогда ты будешь думать, что ты сделала недостаточно, что могла бы сделать больше. Лучше уж закончить все сейчас, пока этот эмбрион лишь умозрительная концепция, пока он не развился и не чувствует ничего. Пожалей себя.
    Он опустил взгляд и принялся гипнотически поглаживать её руку.
    - Я понимаю тебя, понимаю. Тебе так тяжело, моя девочка, так сложно. Этого не должно было произойти. Это моя вина и я не хотел, я не думал, что так может выйти. Это было так глупо с моей стороны, я такой дурак. Я ужасно сожалею, что тебе приходится переживать все это. Но это гормоны, дорогая, всего лишь гормоны и фантазии. Это пройдет, через пару недель это все пройдет. Станет легче. Я обещаю. Все станет как раньше, - Реджинальд наклонился, поцеловал её руку и прижался щекой, повторяя её же жест. - Мне... он не нужен. Только ты. Мне никто не нужен, только ты.

    +1

    8

    Этого и в самом деле не должно было случиться. Ну серьезно, всему свой черед, всему свой период. Отправиться в счастливый двадцатилетний декрет - абсолютно нормально. В тридцать - просто превосходно. В сорок - почему бы и нет. А их счастье, такое трепетное, такое хрупкое, ждет откровенно других вещей.
    Хватало за глаза того, что в свои шестьдесят они допустили абсолютное безумие. Неделю назад Реджи сделал ей предложение, она согласилась, а вечером на ее пальце красовалось кольцо - старое такое и красивое. Семейная драгоценность. И это было так прекрасно - они смотрели друг на друга, счастливо улыбались, словно подростки-заговорщики, никому даже об этом не рассказали - слишком уж не хотелось портить такую занятную авантюру. И все должно быть именно так, не по-другому. Они должны наслаждаться своим долгожданным и заслуженным счастьем. Должны выбрать дату свадьбы - в сентябре, когда еще по-летнему тепло, или, может быть, прекрасно подойдет октябрь, самое время для шелкового шарфа и белых перчаток до локтей. Должны найти место, максимально далекое от любопытных глаз, где они проведут свой счастливый отпуск, вдвоем и счастливо. А так же подумать, стоит ли брать с собой старую собаку, оплатить ли на половину месяца услуги садовника, или вообще окончательно расформировать оранжерею, в которой никто не горит большим желанием возиться (Реджи неинтересно, а у Шарлотты аллергия на некоторые соцветия, и вот попробуй разберись, на которые).
    Так много мелочей, требующих пристального внимания и постоянных решений. Одна, две мелочи - вот и день пролетел. Сотни, тысяча мелочей - целая жизнь. И это все было бы для них куда правильнее, нежели сидеть вот так, друг напротив друга, с самого раннего утра, и отсчитывать минуты до пугающей неизбежности. Ей ведь тоже хочется, чтобы все было легко. Ей хочется упасть с головой в эту бытовую канительную суету. Хочется переживать, окажутся ли белые туфли по размеру, и не натрут ли ноги. Хочется беспокоиться, не испортят ли в ателье ее нарядное платье. А потом замереть в моменте пережитой суеты, чтобы почувствовать себя самой счастливой на свете - только вместе с ним.
    Но все чудесные ожидания рушатся словно карточный домик, и набатом стучит в висках одно и тоже навязчивое напоминание - скоро все произойдет. Это неизбежно, ты уж прости. У нее единственная опора и защита - это Реджи. Кому еще ей поведать о всех своих тревогах? От кого еще заручиться поддержкой? А там, кто знает, может быть, они действительно справятся.
    Ведь были же случаи - их немало. Она читала, изучала тщательно. И это давало незримую поддержку, веру в себя, сколько бы умников в комментариях не заикнулось о банальной ошибке выжившего. Этой веры, казалось, хватит с головой для них двоих. Ей бы хоть маленькую возможность, хоть каплю его одобрения, а там, кто знает...
    Но вместо этого он держит ее за руку. Задает такие логичные и невыразимо тяжелые вопросы... Боже, зачем он вообще об этом спрашивает? Он ведь знает свою Чарли, как никто больше, с самого детства знает. И понимает ведь прекрасно: нет ее, этой черты. За своих людей Шарлотта стоит до последнего. Делает все, что по силам, и все что выше сил. И сколь бы не холодело нутро при его откровенном "убить", сколь бы не каменела она, выпрямляя затекшую спину, Реджи оказался прав, ответ слишком очевиден, и ей, и ему - в какие бы последствия это не обернулось, она будет стоять до последнего. Нет такой границы, и никогда не будет. Что ребенок? Окажись он сам в инвалидном кресле, в какой момент она согласилась бы усыпить его, как больного пса, чтобы не мучался? И если он всерьез надеется, что для нее когда-нибудь настанет такой момент, и она даже задумается о правильности выбора...
    Но такого выбора вставать не должно. Вообще не должно происходить ничего подобного, но почему-то происходит.

    Помнится, когда-то в детстве они нарушили очень серьезный запрет и залезли в шкатулку его матери. И пока, замерев от восторга, Шарлотта разглядывала блестящие камни на нарядных клипсах, Реджи показал ей кольцо. Вот это самое. Сказал, что семейная реликвия, и что его дарят только тем, на ком собираются жениться.
    - Значит, ты его подаришь мне? - щурясь веснушками, вдруг заулыбалась Чарли.
    - Думаю, да, - отвечал не по годам серьезный друг, - Только ты мне напомни, если я вдруг забуду.
    Все так и вышло. Кольцо на ее пальце.
    А еще в юности она мечтала о семье. Не о такой шумной, как у нее, но о такой же любящей. Мечтала поселиться в доме по соседству, отлынивать от бесконечных семейных традиций, но непременно навещать своих в каждые праздники и по любым совершенно поводам - будь то горе, будь радость. И разве кто-то стал бы утверждать, что сложилось все не так? (У папы, кстати, скоро годины. Надо бы навестить).

    А когда родился Алан, они периодически встречались, чтобы отвести своих детей на площадку. Сидели напротив, пили лимонад, разговаривали о том, о сем. Один из таких разговоров ей врезался в память по сей день: на улице цветет весна, она в светлом пальто, они смотрят умиленно на играющих детей, а Чарли не может оторвать от Евы глаз, и червоточина, словно старая ржа из прошлого, разъедает сердце, ревниво примеряя девчушке и глаза другие, и волосы, и более живой нрав, озорной характер. Все то, чем наградила ее Мадлен, мысленно меняла на то, чем могла бы наградить ее сама. Но все наваждение растворялось совершенно легким дуновением счастливого брака. У них были такие разные пути, разные судьбы. Так кто же знал, что третье заветное желание - растить детей, на него похожих, сбудется именно сейчас, вот таким странным и исковерканным образом? Сбудется и тут же лопнет, как радужный пузырь, оставив после себя лишь пустоту. Конечно же, Реджи снова прав. И конечно же, отчаянный страх толкает ее в этот безмерный оптимизм, любовь к нему - в сущее безрассудство.
    У нее ведь есть Алан - такой уже взрослый, такой восхитительный красавец-сын. Того и глядишь, окольцует уже наконец-то свою свиристелку, и обрадует внуками.
    А кто есть у Реджи? Только воспоминания о малютке Еве, ушедшей от них так рано. Несколько погибших до своего рождения деток. И годы безуспешных попыток за плечами.
    А у них вот так все получилось. Как по щелчку, с одного несдержанного раза. И понятное дело - страшно, и ей, возможно, страшнее: ее организму придется через это все пройти. Но как она посмеет лишить его этого счастья, к которому он так упорно стремился столько лет, о котором так грустил, и которого так хотел. Понимала же, и более чем: даже если действительно случится чудо, и все пройдет относительно хорошо, их дитя обречено. И скорее всего, осиротеет еще до того, как поступит в старшую школу, а быть может, намного раньше. Конечно, через три дома целая куча родственников, которая не отдаст его ни одной опеке, и которая всегда позаботится о нем, как о родном. Но объясни это, попробуй, сироте, кусающему по ночам подушку, и проклинающему своих умалишенных предков, у которых в планах даже он сам непременно захотел бы увидеть аборт.
    И конечно же, это невосполнимо трудно. Это - оторвать часть от сердца, да так и остаться с дырой в груди, которую абсолютно нечем залатать - только прятать под пиджаками и рубашками. И он тоже когда-то прошел по этому сложному пути, расплачивался за семейное счастье ценой жизни своих детей. Но находит сил быть рядом, понимать ее, жалеть. Говорить, что...
    Что?
    Рука, коснувшаяся его лица, замерла и окаменела, пока до Лотты наконец-то дошел смысл сказанных слов. И словно добрый ушат ледяной воды, перевернутый на голову, словно хлесткая пощечина, полученная за здорово живешь, лишает ее способности говорить, о чем-то рассуждать, что-то бесконечно выяснять и переспрашивать.
    Ощущает за спиной испуганные мурашки - вниз, по позвонкам, будто кто-то незримый растянулся в мстительной улыбке и проник через удивленно приоткрытые губы в самую глубину сердца.
    - Ага, - сипит Шарлотта севшим обледенелым голосом, будто бы и вовсе не своим, - Вот оно как... Да, я понимаю, все понимаю.
    "Мне он не нужен". Ну конечно. Ну конечно же, господи!
    Ему нужны были дети, всегда были нужны, только от Мадлен, понимаешь? Только со своей помершей женой он хотел этого продолжения, а с ней - "не нужен".
    Она чувствует, как душит горло. Чувствует, как сводит ноги. Чувствует, как дергается подбородок, и опирает его на подставленную ладонь, чтобы не быть похожей на обиженного капризного ребенка.
    - Конечно. Ты ведь и сам говорил: пара таблеток и все закончится. Сущая ерунда, правда?
    Не страшнее, чем раковая опухоль, правда, Реджи? Не страшнее слабых легких, верно?
    А ты об этом - молчи, и как можно громче.
    Даже если это тихое "мне он не нужен" заглушит в момент твой самый громкий вопль.
    - Наверное, мне и в самом деле лучше пойти поспать. Я чувствую себя уставшей. Буду благодарна, если разбудишь через пару часов. Будильник я сама, вероятно, не услышу.

    Отредактировано Charlotte Oswald (2 Сен 2022 02:14:00)

    +1

    9

    Внутри какое-то странно тянущее чувство покоя. Эта поза, когда он щекой лежит на чьей-то руке, такая знакомо-забытая. Но это было здесь же, в этом доме, правда не в этой комнате. И рука была женской, такой хрупкой, но чарующей. Ему позволялось её трогать, рассматривать, ковырять даже, она принадлежала кому-то важному. И хоть выглядела она, помнится, пугающе, со всеми этими выпирающими синюшными венами и пятнами, но на ощупь была такою мягкой. Когда он лежал щекой на этой руке, то можно было рассказывать сокровенное и его слушали, слышали, по волосам гладили. А еще пахло, старостью, перебитой резкими духами. Это было у окна в алой гостиной больше полувека назад.
    И вот снова. Рука, о которую он по-детски ласкался, окаменела. Реджинальд замер и пристыжено поднял глаза. Он, конечно же, с самого начала понимал, что в этой беседе нет правильных слов. Как ты не преподнеси отказ, это будет отказ. Он не может дать ей то, что она хочет, не мог согласится. Но все же в нем жила надежда, что его отвергнут не в тот самый миг, когда он впервые скажет сокровенное и настоящее. До того он врал, он так привык врать - откуда ему понимать, что она испытывает и переживает? Это, конечно же, его вина, но черта-с-два он жалеет, что тогда впивался в нее на столе, черта-с-два он отдаст это, у него только это теперь и останется. Легче не станет и как раньше больше никогда не будет, это теперь навсегда.
    Все было ложью, но она хотела это слышать и он говорил. Он подстраивался. Но этот жест его смутил и сбил, конечно, и он выдал настоящее. Ребенок ему и вправду не нужен, а она вот очень. И с его-то точки зрения это было глубочайшим признанием - он выбрал её, снова выбрал. Только вот незадача, она окаменела. А это, увы, значит, что она его не выбрала.
    Только-только вышедший из фалоппиевых труб эмбрион, единственным достижением которого значится успешное вростание в эпителий матки, не имеющий никакого будущего, оказался ей предпочтительнее. Что ж, о чем-то таком он подозревал. Такое уже случалось.
    Реджинальд потупился и осторожно отстранился, в последний раз оглаживая её руку и выпрямляясь. Что ж, ему отказывали и до этого. Меняет ли это что-то? Если она только совсем не уйдет, то и не меняет. У него был месяц, этого чертовски много. Целый месяц. Он взял себя в руки и дергано улыбнулся:
    - Не говори так, - отозвался он, дрожащей рукой прочесывая волосы назад и поправляя очки. - Это не ерунда. Но все же наиболее предпочительно и безопасно сделать это сейчас медикаментозным способом. А после будет все как прежде. Месяц примерно на восстановление, а потом будет все как прежде.
    Реджинальд механическим жестом огладил край стола. Гормоны, в ней говорят гормоны. Иных разумных причин всерьез рассматривать этот вариант у нее никаких. Надо просто помочь, поддержать, переждать, а там будет видно. Конечно же ему такого не простят, но может быть найдутся в конце-концов причины и они смогут быть вместе? Она же не отказывается. О, вот если бы отказалась, было бы совсем плохо.
    - Да, тебе следует хоть немного поспать, - кивнул он. - Так будет полегче. Да, конечно, я разбужу, когда придет время. За полчаса? За час? Сколько тебе требуется на сборы?
    Она ушла наверх. Реджинальд сцепил руки в замок и, особенно ни о чем не думая, сидел с прямой спиной. Потом он принялся кусать губы и сковыривать заусенец на большом пальце, но он все никак не обрывался. Когда все звуки наверху окончательно стихли, он замерши прислушивался еще какое-то время, как вдруг стало страшно. Он подорвался со стула и суетливо осмотрелся. Достал стакан, нашел успокаивающие капли, отмерил терапевтическую дозу, развел водой, пошел наверх. По пути понюхал, ему не понравилось, подумал, что не изучил вопрос совместимости препаратов. Застыл на полпути. Очень долго решал, что же делать, думать толком не получалось. В итоге отвлекся на другую мысль и пошел в спальню. Чарли лежала под одеялом, свернувшись калачиком и отвернувшись. Он поставил стакан на тумбочку рядом, осторожно дотронулся до её плеча и сказал:
    - Я развел успокоительное, в стакане на тумбе стоит. Если захочешь, - Реджинальд огладил одеяло, потом прошел к своей части кровати, достал таблетки из ящичка. - Я заберу пса, чтобы не мешал.
    Подхватил сонного Черча, который так и спал клубком в ногах, как Реджинальд его и оставил с полчаса назад, затворил тихо дверь и пошел суетится. Нужно было привести себя в порядок, принять таблетки, выгулять и накормить пса, сделать завтрак. Нужно было запустить день привычной чередой дел, чтобы все как прежде. Все как прежде.

    +1

    10

    Что, интересно, он имеет в виду, когда говорит ей "все будет хорошо"? И что, интересно, на это стоило бы ответить ей? Согласиться с маленькой слюнявой надеждой на "как прежде" - просто замечательный исход. Вот только одним гинекологическим отделением здесь не обойдешься. Для таких вещей нужна лоботомия, не меньше. И она даже добровольно даст свое согласие - крайне гуманно было бы вырезать себе часть мозга, в которой будут храниться все воспитания о пережитом. Но такого ей, конечно, никто не предложит - не всегда добра бывает честь. А надеяться - это же так легко. Надеяться, и утираться каждый раз совместной верой "само как-нибудь да наладится".
    Не наладится. Отлаживать сложно. Ломать - это вам совершенно не строить. А как теперь быть, как не подпускать к себе на пушечный выстрел все убогие и упаднические мысли, Шарлотта в упор не понимала. Отмахнуться от них, как от роя назойливых мух, уже не получится. Хватит с неё - за долгие годы передружбы и недолюбви намахалась. И если по молодости, по наивности можно было знатно забивать себе голову, придумывая для него бесконечные оправдания, то сегодня - не получается.
    Ей казалось, что и не придётся. Упоительное единение, простота и легкость, стариковский мир тихого совместного счастья - вот чего ей так хотелось получить, но все выстроенное и приобретенное с каждой минутой трещало по швам, грозило обрушиться под тяжестью неожиданной напасти. А казалось, дай ей хотя бы малейшую возможность, и не будет на свете той беды, с которой она не смогла бы справиться. А теперь не справляется даже с его невыносимым спокойствием.
    - Это не имеет никакого значения, - равнодушным холодом отвечает она, и отправляется в спальню. Малодушно сбегает от столь важного разговора, унося с собой все удары сердечной боли и яркие вспышки праведного гнева, будто бы это, в самом деле, может им очень сильно помочь. Ей совершенно без разницы, через сколько придется проснуться - через час, через два, через сутки, или через десяток жизней, как принцессе Авроре - закрыть глаза, и mors subita. А все то, до чего нынче дело есть, обсуждать совершенно не хочется. Какой в этом смысл? Выплеснуть на его седины всю свою боль, все отчаянные страхи, все ревущее разочарование, а в итоге получить - что? Только груз бесконечного горя и глубочайшую пропасть взаимного непонимания. Неужели так будет действительно лучше?
    Даже в уютной спальне под теплым одеялом легче не становится. Все кажется таким успокаивающим и умиротворенным - мягкий свет раннего утра из-под ниспадающих штор, посапывание пуделя где-то в ногах, а ее все еще колотит ударами проглоченных и невысказанных слов.
    Он снова здесь, такой же успокаивающий, со всей своей суетливой заботой. Для чего пришел - Шарлотта не знает. Пить успокоительное она все равно не будет, не сделает ни единого глотка. И он ведь должен понимать, должен: ничем оно сейчас ей не поможет. От душевной раздирающей боли лекарства еще не придумали. От беспомощного удивления и внезапного осознания всего кошмара - тем более. Но может быть он просто решил проведать ее, под самым благовидным предлогом? Прикоснуться к ней, чтобы понять: это пройдет, и весьма быстро. И будет все как раньше, а возможно, даже лучше.
    Вот только врать у нее получается плохо. И даже пытаться не стоит убеждать его в этом - Чарли и саму себя не убедит. Единственное, что она сейчас может - притвориться спящей. Выровнять дыхание, закрыть глаза, зарыться в одеяло и промолчать. Позволить ему забрать собаку, с которой было вполне тепло, уютно и не так одиноко. А потом и вовсе задремать, подчинившись жуткой усталости и пережиткам бессонной ночи.

    Он не стал ее будить, как это обговаривалось. Не успел. Шарлотта вздрогнула всем телом от какого-то гнетущего и тяжелого сна, села на кровати и, потирая глаза, сверила время на часах. Почти семь, великолепно. Тот еще восторг - отправляться в больницу в состоянии помятой и изжеванной газеты. И торопиться не хочется тоже - вдруг они опоздают, вдруг их вовсе откажутся принимать, вдруг перенесут госпитализацию вообще. А там можно будет опаздывать снова и снова, и переноситься до бесконечности, потом все эти процедуры просто перестанут быть необходимыми.
    Но все это, конечно, глупо, глупее не придумать. Нужно вставать: вести себя в уборную, смывать все остатки тревоги, счесывать обиды, укладывать относительное спокойствие, наносить вместе с макияжем холодное равнодушие. Так ведь проще всего, когда безразлично. Врачам не важно совершенно, что ты почувствуешь в этот момент. Они молча выполнят свою работу, получат за это деньги, а со всем этим придется как-то справляться самостоятельно. Даже если нет совершенно никаких идей на этот счет. Сердце отстукивало что-то утешительное в сторону Реджи, но все эти схемы профессионального хладнокровия он знает наперечет. Научился в медицинском колледже, и отшлифовал навыки многолетним рабочим стажем. Ничего страшного с ним не случится, он-то справится. Тем более, ему вообще этот ребенок не нужен, сам ведь ей признался. Значит, хоть кому-то из них троих повезет, уже сегодня этого случайного последствия не станет. Из нее выйдет окровавленный кусок ткани и клеток, который даже с большой натяжкой будущим человеком не назовешь. И Реджи, наконец-то, будет счастлив. Даже представить себе тошно, насколько. У него все пройдет, и станет как прежде, не в этом ли уверяли ее пару часов назад?
    А вот что касается ее...
    Да неважно, впрочем. В косметичке выискалась тушь - можно нанести и больше не опасаться никаких проявленных слабостей. Сколько раз это спасало от малодушных попыток расклеиться, поможет и сегодня. Наверное.
    Реджи обнаружился в гостиной, привычно суетливый, привычно сдержанный, привычно одетый. Непривычна лишь она, собранная в пучок и натянутая как тетива, в старательной маске холодного безразличия.
    - Я полностью готова. Сколько у нас осталось времени?
    Лучше бы вообще нисколько не оставалось. Не хочется тратить его на выяснения и бесполезные задушевные разговоры, которые, как показало раннее утро, совершенно ничего не изменят. И находить себе важные занятия, чтобы этих разговоров избежать, не хочется куда сильнее.

    Отредактировано Charlotte Oswald (8 Сен 2022 08:46:46)

    +1

    11

    Он поправил подушки на диване наверное в сотый раз, поднял взгляд и улыбнулся, ненавязчиво отирая вспотевшие ладошки о брюки. Встала сама, уже и собранная, как прекрасно.
    - Еще с полчаса есть, как раз на завтрак, - ответил он, для виду взглянув на наручные часы. - Очень вовремя ты спустилась, как нельзя вовремя. Доброе утро, дорогая.
    Реджинальд снова мягко улыбнулся, потупился и пошел в столовую. И вроде все как обычно, да только вот проходя мимо Шарлотты он её не коснулся. Вместо этого он, не отрывая глаз от пола, с легкой вежливой улыбкой сказал:
    - Я подал тебе завтрак в столовой.

    Поехали на такси, которое Мистер Броули самостоятельно вызвал через приложение. Он всегда нервничал на пассажирском сидении, поэтому решил занять себя разговором с таксистом. Обсудили тему лицензируемой деятельности и цены на бензин. Не то, чтобы обстоятельно, ибо ехать было близко. Помог Шарлотте выйти из машины, начал что-то про погоду, но мысли не закончил. На рецепции шутил и спрашивал про то, как дела у детей миссис Гроув, у нее двое школьников. Она в Харли уже с пять лет работает и весьма улыбчива. Оказалось, что все прекрасно. Пожелав каких-то вежливостей, он взял назначения, отвел Чарли к кабинету и усадил на диван. Сел рядом, опять отметив с неудовольствием, что они довольно глубокие и низкие. Посмотрел на часы, вздохнул.
    - Это настоящий цветок или искусственный? - просил он, щурясь. Потом поднялся, подошел, разглядел. Вернулся и сообщил: - Настоящий, по всей видимости. Интересно.
    Снова огляделся, заложив руки за спину поздоровался с проходящим мимо анестезиологом. Тот его узнал и они зацепились языками, мистер Броули снова подтвердил, что возвращаться пока не планирует и что он займется преподаванием. Анестезиолог ему похвастался, что у него родился сын. Мистер Броули оживился и принялся расспрашивать, пользовались ли он услугами нового крыла, как ему и его супруге это понравилось и прочие технические детали, запойно интересные им обоим. Оказалось, что они всем довольны. Мистер Броули принял это на свой счет, на мгновение позабыв, что к этому заведению уже не имеет никакого отношения. Расстались. Он снова сел и почти сразу же Шарлотту позвали в кабинет.
    - Я подожду здесь, - отозвался он, снова вставая и отирая руки о брюки. - У кабинета.
    Мистер Броули подождал пока дверь закроется, неуверенно осмотрелся, будто позабыв что-то и пошел вперед по коридору. Отыскал закуток с автоматом с едой, достал оттуда бутылку воды, потом принялся рассматривать рекламные материалы на стойке рядом. Он думал взять с собой книжку, все же им сидеть тут не меньше двух часов, но что-то растерялся и забыл. Поэтому заинтересованно изучил ассортимент, хмыкнул и взял толстый журнал на околомедицинскую тему. Вернулся к нужному кабинету, снова по пути пристав к папоротнику, даже листочек меж пальцами потер. Настоящий. Поставил воду на столик рядом, сел, поменял очки и принялся читать. Не успел прочесть и половины передовицы, как дверь открылась и вышла Чарли. Мистер Броули поднял взгляд поверх очков, улыбнувшись, а потом перевел его на медсестру.
    - Два часа, хорошо? - продолжила она какую-то фразу, обращаясь то ли к Чарли, то ли уже к Реджинальду. - Дальше по коридору есть рекреация, там оборудована зона отдыха, может быть вам было бы удобнее ждать там?
    - Оу, конечно, - отозвался мистер Броули, снова неуклюже поднимаясь. - Кто придумал такие диваны, это ужасно неудобно.
    Он одернул рубашку, взял воду и подошел к Чарли. Хотел было дотронуться до её плеча, но обе руки оказались заняты.
    - Все нормально? Как себя чувствуешь? Рекреация там чуть дальше.

    +1

    12

    Завтрак в столовой. Прекрасно. Тост с авокадо, растекшийся по теплому хлебу перемешанной бледно-зеленой массой с пережаренными сверху полосками. И стакан оранжевой жидкости, напоминающей сок. Зрелище настолько нелепое, отчего-то даже отвратное, что тянет внутри ноющим дискомфортом. Ей не хочется это есть, ей вообще ничего не хочется, кроме как натянуть до подбородка одеяло, смотреть в потолок и обрастать хоть каким-то смыслом. А весь смысл, к сожалению, заключается в том, чтобы быть в это утро максимально собранной, по возможности бодрой, и желательно, пребывать в приподнятом настроении. Как же. Такое событие. Настолько радостное, что даже столовые приборы за сегодняшним завтраком стучат куда громче обычного.
    Но это ничего. Она надеялась услышать тишину хотя бы в такси. Вздремнуть, конечно, не получится - ехать недалеко, даже с учетом утренних пробок, поэтому и смысла нет. Однако, преимущественно молчаливый Реджи отчего-то решил занять водителя светской беседой. Обыкновенная вежливость - странным здесь, пожалуй, ничего не назовешь. Кроме того, с каким разрушающим несоответствием переплетаются все эти лицензии и цены на бензин с ее никудышным состоянием, девчачьей пугливостью и опустошающей внутренней болью.
    Но и это тоже ничего. Вполне выручает равнодушно-собранная маска. Не зря она ее так старательно вместе с макияжем наносила. С ней можно пережить многое - и типично англичанский треп о погоде, и заигрывания на рецепции, и даже все эти умилительные расспросы о чужих детях, что было просто предельно трогательно на фоне их визита - они приехали, чтобы убить собственного. Ах, нет, даже думать подобным образом в этих стенах кажется совершенно непозволительным. Шарлотта же слишком прагматичный и рациональный человек, чтобы всерьез считать аборт убийством. Может быть, еще в церковь побежать, грехи замаливать? Знала она одну такую богомолиху, ей вроде помогало. Потом, правда, один черт померла, но смысл же не в этом.
    - А? - что там на этот раз? Теперь цветок. То ли настоящий, то ли искусственный, то ли из папье-маше, этого Чарли уж точно знать не могла. Да и вообще питала к растениям в горшках какое-то стоическое равнодушие. И он, как казалось, ее в этом вполне поддерживал - не просто же так оранжерея в его доме основательно разносилась по частям, трудами фанатеющей по всякой милой живности Софи и вороха ее многочисленных подруг-единомышленниц, - Да, и впрямь занятно.
    Хотя, конечно, абсолютно ничего занятного она не видит, ни в цветке, ни в этой троеклятой клинике.
    - Что это тебе интересно? - из-под сомкнутых губ каждое слово выводится нарочито медленно, словно взрезы холодного лезвия. И ответа, конечно, не последовало. Оно и к лучшему - обсуждать элементы ботаники и флористики ей сейчас хотелось бы меньше всего. Тем более, Реджинальда отвлёк очередной коллега с очередным светским разговором. Хочется устало закатить глаза, возвести руки к небу, и посмел бы кто осудить её за немыслимое нарушение всех норм приличий. Но было бы куда правильнее не просто промолчать, а оглохнуть внезапно на оба уха, ослепнуть на оба глаза, лишь бы не видеть и не слышать все тонкости их пустопорожнего трёпа. Но нет. Будто в издевательскую насмешку - сиди теперь, и слушай. Смотри на гордость в глазах этого новоиспечённого отца, смотри, с каким радостным оживлением Реджи вновь обсуждает чужих детей, в то время как ей хочется не больше и не меньше, чем спасительного антиаритмического укола. Хочется рвать, метать и раздавать заслуженных оплеух, как того требует бессильная ярость, скулящая изнутри покалеченным недобитым животным. Где и когда она успела провиниться? За что он так с ней?
    Впрочем, понятно за что - за все эти годы бесполезной любви и за доставленное в итоге разочарование: как она вообще посмела надеяться на что-то более значимое, чем было у него прежде? Как вообще могла влезть в его сложную, но вполне привычную и налаженную жизнь, и надеяться, что там найдется место для всех ее дурных амбиций? Дети... Ну надо же было такое придумать!
    А если уж все-таки придумалось, то и выхода не остаётся. Только подняться с места, кивнуть в ответ и смерить его остутствующе-холодным взглядом. Глупо надеяться, что он передумает. Глупо надеяться, что в итоге все риски волшебным образом себя оправдают. Одно лишь вселяло окончательную уверенность в правильности их трусливых решений: даже если вдруг случится чудо, и всё пройдёт без серьёзных последствий для здоровья, и её, и малыша, каково ему будет расти в ощущении собственной ненужности?
    Чарли знать такого не знала, в обоих её семьях - и родительской, и замужней, детей хотели, ждали и любили. Не душили заботой, не возносили на неоправданный детоцентричный пьедестал, но чтобы вот так, избавиться и всё, жить дальше спокойно и не мучить себя напрасными угрызениями совести...
    Так что ж, она будет первой. Вынужденно, чего и говорить. Однако, утешение выходило в крайней степени слабым. И вот он - порог медицинского кабинета. Она осторожно прикрывает дверь, и тихий стук отзывается гулким эхом в ушах и кольнувшей болью в сердце. Поздно что-то менять, рубикон перейдёт и назад нет ни единого пути. Да и сил таких нет, как в молодости, чтобы идти наперекор всем увещеваниям и доводам разума. Нет сил бороться, нет сил упорно стоять на своём, ни на что её больше не хватает. И таблетка, любезна протянутая медсестрой, не крутится в руках, не рассматривается удрученно, но проглатывается вмиг, без особых раздумий, без единого повода для сожалений и оттягивания собственного разрушения. Мир не перевернулся. Даже потолок на неё не обрушился. Вообще ничего не изменилось, кроме привкуса горечи на языке.
    Она внимательно выслушала врача, скрупулёзно запоминая всё про ход лечения и про дальнейшие рекомендации. Кивала молча и часто, будто речь шла о каких-то совершенно заурядных вещах, как оформление страховки или покупки плазменного телевизора в кредит. Как ведь обычно говорят в таких случаях? Жизнь продолжается? Даже несмотря на то, что у кого-то она уже завершилась, не успев начаться.
    А в коридоре Реджинальд. Всё такой же ожидающий, гнездующийся в мелочах, вот, разжился уже водой и буклетами, должно быть, смерть какими интересными. И уж куда более увлекательными, чем всё скверное происходящее.
    - Нормально? Пожалуй, да. Насколько это вообще применимо к ситуации. Ты пойдёшь со мной или у тебя другие планы?
    С утра вроде бы таковых не было, по крайней мере, он не предупреждал. Но в чем вообще теперь можно быть уверенной?

    +1

    13

    - Прекрасно, - тяжело выдохнул он, прочищая горло. - Да, я... хотел. Нет, нет у меня никаких планов.
    Голос предательски дрогнул. Реджинальд прекрасно уловил меж строк её нежелание рядом с ним находится, разве можно было сказать еще прямее? И он всегда был к такого рода просьбам внимателен и старался собою особенно не обременять. Знал ведь, до какой степени бывает навязчив и раздражающ. В любой иной ситуации, у него, конечно же, нашлись бы планы и вежливые отговорки, но не сейчас. Нынче дело касалось её здоровья и он намеревался эти два часа сидеть рядом и следить, чтобы никакой аллергии или еще чего не открылось. Хотя тревожное нутро и вопило сбежать, присовокупляя к тому же, что он теперь ей совсем уж не нужен. Обременителен. И как раньше не станет. Но врач в нем был куда сильнее и делал подчас весьма жестокие вещи. Врач был способен на многое.
    - Я избавлю тебя от своей компании, когда вернемся домой, а пока что нет, прости, поприсутствую рядом, - добавил он, с усилием беря себя в руки, но не поднимая глаз от пола. - Разговоры заводить больше не буду.
    Конечно же он заметил её недовольство, когда он разговаривал с таксистом, с девушкой на ресепшн, с анестезиологом. Впрочем, еще большее неудовольствие на её лице было, когда он пытался заговорить с ней. Лучшим выходом тут виделось вообще замолчать, да только сносить тишину было куда как тяжелее. Не особенно даже верилось, что по возвращении домой, от него потребуется избавлять от своей компании. Почему-то он решил, что она соберет сумочку и хлопнет дверью, кинув на прощанье кольцо на консольный столик. А оно будет так звенеть неприятно в тишине по полированному дереву.
    Но это будет часа через два, а пока можно посидеть рядом. Главное не думать. Они дошли до закутка, где стояли два диванчика и опять какие-то растения: драцена, папоротник, какие-то плющи. Реджинальд снова потрогал аккуратно листик, убеждаясь, что настоящие. От комментариев воздержался на этот раз. Поставил на столик с её стороны бутылку с водой, сам сел с другого края. Пригладил волосы, чуть ослабил галстук, поменял очки и принялся читать журнал. Точнее водить глазами по одной и той же строчке, не понимая её содержания, но вскоре увлекся. Примерно через каждую страницу, скашивал взгляд и оценивал состояние Шарлотты. Частоту дыхания, вид кожных покровов, поведение. Все было нормально, насколько это вообще применимо к ситуации.
    Через два часа её осмотрели и нашли состояние хорошим. Мистер Броули еще раз тихо сверился с врачом по поводу возможных осложнений, поблагодарил и они поехали домой. Как и обещано, в этот раз он молчал и в такси. На самом деле ему стало плохо и он пытался этого не показывать, желая скорее добраться до таблеток и облегчить это состояние.
    Дома он первым делом отыскал в кармане пиджака таблетницу, принял все, что посчитал нужным с текущим статусом. Посетила мысль, что зря он, наверное, перестал есть антидепрессанты, надо бы снова начать. Подхватил Черча под пузо и пошел выгуливать того на задний двор. Сидел на крыльце, курил, боролся с тошнотой и головокружением. Через полчаса стало полегче, мистер Броули вернулся в дом. На первом этаже Шарлотты не отыскал, подниматься побоялся - проверил только, нет ли на консоли кольца, и стоят ли её туфли. Не ушла. Либо с кольцом и босиком. Он тяжело вздохнул и пошел принимать вторую часть таблеток. После решил сделать салат, долго не мог определиться с рецептом, минут пятнадцать мыл салатные листья и вырезал жилки. Нож оказался тупым, стал его точить, с этим застрял еще на полчаса. Принялся резать и прямо таки себе по пальцу. Выругался, пошел обрабатывать и заклеивать. Измазал всю раковину, потому что на антикоагулянтах кровь ни черта не останавливалась. Сидел на бортике, задрав руку над головой и злился. Измазал еще и манжет рубашки, но минут через пятнадцать таки остановилась. Крепко замотал. Вымыл раковину, вернулся на кухню. Принялся вытирать за собой, ибо накапал. Пока наклонялся, кровь снова пошла. Выругался еще раз и все бросил.
    Решил, что займется лекциями. Он их забросил на неделю, сроки сдачи все пропустил. Держа палец выше уровня сердца, принялся разбирать почту и печатать ответы одной рукой. В итоге очнулся около шести вечера, так и не написав ни строчки в материал, зато ответив на все письма - даже те, на которые отвечать не требовалось. Поменял повязку на пальце на пластырь, посмотрел на недоделанный салат, испугался. Пошел наверх, заглянул в спальню, Чарли спала. Он даже подошел и понаблюдал, что все нормально. Тихо вышел. Доделал салат, который уже наполовину завял в чашке и заветрился. Есть не хотелось, а ей бы нужно, она с утра голодная - ничего же не съела. Не решившись её разбудить, он с час просидел в гостиной, вслушиваясь в звуки дома. Черч демонстративно обсосал угол камина, ну и черт с ним, мистер Броули даже не встал. Давно нужно затряхнуть это бесполезное создание. Только гадит. Досидел до сумерек, снова сходил на кухню, убрал салат в холодильник, принял вечерние таблетки. Выгулял пса, покурил. Позвонил Генри и поинтересовался, как у них дела. Все вроде бы неплохо. Хоть у кого-то...
    Пошел наверх. Девятый час, его начинало клонить в сон. Чарли все так же лежала отвернувшись. Он было попытался заглянуть и посмотреть, может проснулась, но ничего не разобрал. Положил Черча в ноги, сам залез аккуратно под одеяло. Сон тут же пропал, зато запершило горло и он принялся кашлять. Попил воды, вроде стало легче. Черч суетился, не находя себе места. Захотелось в туалет и снова этот чертов палец закровил. Поднялся. Снова першило в горле, к тому же душно. Оглянулся на Шарлотту - весьма удивительно, что они ее не разбудили. Мистер Броули наклонился, слушая её дыхание. Глубокое, ровное, хорошо.
    Реджинальд взял подушку, хотел было Черча тоже забрать, но тот улегся прямо Чарли под бок. Мистер Броули решил, что ладно, раз лег, так теперь спать будет. Сдерживая очередной приступ непонятного кашля, он тихонько вышел в коридор, притворив за собой дверь. Пошел в ванну и в который раз за день перевязал чертов палец. Кашель был похож на астматический, что крайне странно, не могла же у него опять открыться астма, спустя чертовы сорок лет? Он взял таблетку против аллергии, решив, что заодно и уснет с нее, да пошел во вторую спальню - чтобы не мешать.
    Комната Мадлен встретила его настороженной тишиной. Он открыл форточку и сел на край кровати, осматриваясь. Давно тут не спал. Когда-то это была их общая спальня. Она же много лучше, просторнее, почему они с Чарли ютятся в гостевой? Надо бы переделать тут кое-что и здесь спать. Он зацепился взглядом за гардеробную. Но для этого необходимо что-то решить с её вещами. Реджинальд поднялся, подошел к белым дверцам и несмело заглянул внутрь, включая свет. Пахло так неуловимо знакомо, что он тут же расчувствовался и принялся водить рукой по развешанным на штанге платьям, трогать каждое, рассматривать, вспоминать. Заглянул даже в ящички, нашел шелковый платок, что подарил ей на рождество. Такой приятный, текучий, пахнет её духами, нет, ей. Мистер Броули без сил опустился на пуфик и расплакался, суетливо вертя в руках этот платок. Он скучал, чертовски по ней скучал... И он так виноват, так виноват. Что оставил, что рядом не был, струсил же, что бросил в самый тяжелый момент, поэтому она и... Он разрыдался сильнее, закрыв лицо руками. Так виноват, столько боли ей причинил, столько всего жестокого сделал, считая, что то на благо. Не сберег. Смалодушничал. А теперь и вовсе забыл будто бы, похоронил и будто бы забыл. Но он ведь не хотел забывать. Не хотел, чтобы как с Евой.
    Он вдруг остановился, будто перещелкнуло. Тихо вытер с лица слезы и прислушался. Будто кто-то зовет. Голос еле-еле слышно. Мистер Броули поднялся и выглянул из гардеробной - комната пустая. Он вышел в коридор и встал возле второй спальни, прислушался. Тишина. Побоялся лишний раз заглядывать, снова щелкать ручкой, сколько можно. Но вот опять что-то такое, шепот какой-то. Он проверил ванну, иногда трубы шумели и было похоже, но тоже тихо. Оставалась одна комната. Та комната. Реджинальд прижал к груди шелковый платок, сглотнул, провернул ключ в замочной скважине и открыл дверь - впервые за четыре месяца.
    Странное зрелище. Висящие будто в воздухе стеллажи с её красками и холстами, а под ногами темнота со скалящимися балками. Света с голого окна хватает лишь для того, чтобы выхватить силуэты. Пахнет древесной пылью и старой стружкой, коя засыпана меж перекрытий, хлоркой, какой-то краской. Он посмотрел под ноги и осторожно, подчиняясь внутреннему зову, ступил внутрь. Закрыл за собой дверь. Снова шепот. Реджинальд наклонился, спустился меж балок, сел на одну из них, прижал к себе платок и принялся ветреть головой.
    - Ты здесь, да? - зачем-то сказал он шепотом, потом улыбнулся своим мыслям. - Ты здесь. Вы все здесь. Я очень скучаю.
    Слова будто бы спугнули голоса, те замолчали. Реджинальд нервно забегал глазами, прижимая к лицу платок и вдыхая его аромат. Потому как он уловил какой-то неприятный запах и не хотел тот ощущать.
    - Здесь была мамина комната. Потом моя. Потом её кабинет. Потом детская, ты помнишь? Там стояла колыбелька. Мы клеили обои со светящимися звездочками и вешали балдахин. Синий. Это был мальчик...
    Он вздрогнул всем телом и часто заморгал, испугано оглядываясь. По загривку поползли мурашки. Реджинальд с каким-то непониманием посмотрел на шарф в своих руках, который гадюкой стекал меж ладоней. Снова шепот, требовательный, будто действительно кто-то сзади. Он даже оглянулся, но ничего кроме теней. Кольнуло сердце. Он поднял взгляд и увидел чертов крюк. Блестел сталью в свете уличного фонаря. Опустил глаза на шарф. Улыбнулся.

    +1

    14

    - Как знаешь...
    Сил нет спорить, выяснять и что-то доказывать. Особенно в стенах Харли, его былой вотчине, это кажется глупым и бесполезным. Кто, как не врач, знает толк в ценности человеческой жизни. А уж если отказывается от борьбы, то дело такое очевидное: пациента уже ничего не спасет, никакое чудо. Их ребенок был обречен, и с этим Шарлотта даже не рискнула бы поспорить. Но вот случайная мысль, горькая, нежданная, проникает в нутро замершего сердца: Джон никогда бы с ней так не поступил. Представить только - окажись их мальчик настолько же нежизнеспособным, разве сказал бы он, что только она одна ему и нужна, а ребенок нет? Услышав подобное, Шарлотта ушла бы от него в тот же день, а на следующий бы звонила адвокатам и подавала документы на развод. Вот и ответ, честный и постыдный: Джон ее любил, а вот она его - недостаточно. Как бы не пыталась. Сколько бы нежности и тепла не дарила ему. Какой счастливой не ощущала бы себя рядом с ним. Всего этого было ничтожно мало. И он это - понимал. Знал прекрасно, чье имя носит Алан. Знал, и все равно приходил с ней на званые ужины, весело шутил, вел интеллигентные беседы, помогал выбирать лучшие подарки на праздники. И ни разу, ни словом, ни делом, не давал ей понять, чего все это ему стоит.
    А она лишь зажмуривает глаза, и гонит прочь любые попытки сравнений и воспоминаний. Освальд бросил ее. И ладно, если бы к ушел  другой женщине. Все гораздо хуже: он там, откуда никогда не возвращаются.
    Вот и она не станет его возвращать, даже когда в повисшей тишине становится так невыносимо. Даже когда Реджи громко молчит, уткнувшись в чертов журнал, не удостоив ее ни единым взглядом. И как же хочется вскочить, выбить у него из рук это увлекательное чтиво, но все нутро полыхает адским пламенем и стягивает жуткой тянущей болью. А значит, ей только и остается, что стискивать зубы, впиваться в собственный кулак до синевы, лишь бы не издать ни единого стона.

    Еще ранним утром она отдала бы все на свете, чтобы здесь не появляться, а теперь ей не хочется уезжать. Не хочется слышать эту всепоглощающую тишину. Не хочется, чтобы Реджи соблюдал обещанную последовательность, и начал бы избегать ее общения. Все, чего ей по-настоящему хотелось, так это перевести стрелки назад, и вставить тысячи пустых и отвлекающих реплик в их разговор, чтобы не сходить теперь с ума от боли и до кучи от жестокой правды. Или совершенно нереального - чтобы Реджи перестал даже думать так.
    Но этого не случится, никогда и ни за что. С ней случится только кровать, в которую он сегодня не придет. Не обнимет ее, не назовет своей девочкой, не будет убирать с лица пряди волос, не соврет о том, что любит ее и так сильно в ней нуждается. Так и вышло, все так, как она опасалась. Слышала же, просыпалась по нескольку раз, растревоженная тоскливыми серыми снами. Прислушивалась к тишине дома, в попытках осознать - где он, отчего не приходит, почему не проверяет, повинуясь если не состраданию, то хотя бы привычной суетливой заботе, не слышала ничего, падала снова в свои тягомотные сновидения. А когда за спиной послышалось привычное копошение, спокойствия хватило ненадолго. Понятное дело, зачем ушел. Как, должно быть, невыносимо засыпать рядом с ней, после всего пережитого, и вскрытой наружу гноящейся раны горького разочарования - она не та, совершенно не та, за кого он ее считает...
    А вот ей уже заснуть удастся вряд ли. И, укутав себя в плед, она ступает вниз - попить, почитать, покурить без страха навредить чьим-то несформированным маленьким органам. Сделать что угодно, лишь бы не ворочаться с боку на бок, под сонный скулеж собаки, лишь бы перестало перевязывать изнутри болезненными узлами и колоть в сердце какой-то беспричинной тревогой. Впрочем, дойти не удается даже до лестницы - осторожно хлопает соседняя дверь, должно быть, Реджи сегодня останется в соседней спальне. В той самой, где скрипит дверь гардеробной, душит сонный паралич, а из-под рамы зеркала выглядывают смутные черты обезображенного лица. И надо бы зайти следом, если не спит, придумать на ходу любой благовидный предлог, неважно какой. Главное - убедиться, что все в порядке, и отправиться восвояси - много ли надо?
    Но спальня пуста, все так же заправлена, гладко и ровно. Зачем-то распахнута дверь гардеробной, и, едва сдерживая гнев, Шарлотта проходит и захлопывает ее обратно. Вряд ли Реджи окончательно сошел с ума, решил вспомнить детство и поиграть сам с собой в семь минут на небесах.
    Но что-то же, однако, хлопнуло, она это вполне отчетливо слышала. В ванных комнатах тишина, и остается одна только дверь... Но прикасаться к ней страшно, заходить - еще страшнее, будто бы в замке Синей Бороды. Однако, здесь осталась тоненькая щель, и Шарлотта замирает, прислушиваясь к звукам.
    Он там. Его голос. Надорванный, пугающе отстраненный, не его будто вовсе. По телефону, кажется, звонит, но это глупости - кому звонить в такое время, и уж тем более, говорить такие вещи? И ей, наверное, следовало бы отправиться вон. Не вниз. Не обратно в спальню. А совсем покинуть этот дом, навсегда. Обходить десятой дорогой, собрать веще даже в доме брата, и уехать к себе, обратно в Сити. Достаточно с нее кошмаров. Ему куда предпочтительнее все эти потрескивания, еле слышимые шаги, тени ушедшего прошлого, чем ее живое присутствие, что тоже весьма и весьма очевидно.
    Дернула за ручку - плевать, что в эту комнату они никогда не заходят, плевать что на дворе уже ночь, и слишком поздно для побега. И заикнуться об этом - значило бы знатно поссориться, но, черт возьми, не в этом разве смысл ухода?
    Стучит костяшками пальцев по древесине, и, не дождавшись приглашения войти, распахивает дверь. Он здесь один. Это хорошо. Это просто замечательно, увидь она здесь воочию потустороннего собеседника, наверняка бы решила, что тронулась умом.
    - Я тебе не помешала? - спрашивает она, даже не надеясь на честный ответ. Следит за его напряженным взглядом, и переводит свой туда же, - Какой добротный крюк. Мистер Пруэтт, папин друг из патологоанатомии, говорил что на таких чаще всего и... Ладно, прости. Я совершенно не об этом хотела поговорить.
    Он лишь молчит в ответ, не задает никаких вопросов, и не торопится с преждевременными ответами. Тишина пугает удручающей неизвестностью: может быть, он ее просто не услышал, может быть, держит свое обещание и принципиально молчит на нее, пообещав не докучать разговорами (хотя она его об этом совершенно не просила). Может быть, снова ушел в себя, что с ним довольно часто бывает. А может быть, вообще не желает ее видеть. Но ведь сам предложил съехаться, а теперь ощущает огромную неловкость перед перспективой отозвать собственное предложение.
    Шарлотта медленно присаживается на диван, снова смотрит на него, на гладкий шарф в его руках, переводит взгляд на свисающий крюк и отчего-то холодеет.
    Ей так хочется выговориться, так хочется выплакать всю свою боль, излить душу близкому и любимому человеку. Рассказать о том, как ей страшно, горько и обидно, как больно ранили его неосторожные слова.
    Но вот именно сейчас, именно в этот жуткий момент она понимает твердо - не станет. Его же потери гораздо важнее. Его горе намного весомее и значимее. Она и так позволила себе лишнего, проявить на целые сутки растерянность и слабость, поддаться собственным переживанием, позабыв про все на свете. Про то, что Реджи живой человек, у него тоже есть чувства, и эти чувства на подобное поведение даже не знают, как реагировать.
    А со своей болью она сама как-нибудь справится и обойдется. Сама как-нибудь себя вытянет, ей такое не впервые. Сколько раз ее сердце разрывалось от невыносимой боли - не разорвалось же. А если забить его, как ватой, всеми своими страхами и потерями, всем внезапными сегодняшними осознаниями, то получится ничего себе - вполне удобная игрушка из плюша. Чем не забава?
    - Неважно. Я всего лишь пришла уточнить, как скоро ты отправишься спать. Без тебя одиноко и холодно.
    Лишь бы подальше от этого шарфа, подальше от этой скверной комнаты, подальше от опасного крюка. А завтра она попробует поговорить с ним о небольших хозяйственных работах - может быть, есть способ его и вовсе как-то снять. Либо залепить чем угодно - хоть абажуром, хоть осиным гнездом.

    Отредактировано Charlotte Oswald (10 Сен 2022 00:00:52)

    +1

    15

    Реджинальд крутит в руках этот шелковый твилли, так очевидно похожий на удавку. Мадлен привела его сюда для того, чтобы напомнить о себе? Зовет к себе? Никогда не верил в эту второсортную мистику, но вот сейчас почему-то очень хотелось так считать. Ему же всегда было проще делать что-то, что от него хотят, нежели чем самому принимать решения. И вот он все никак не мог принять решение повесится, а вот если бы она это сказала... Он поднял глаза на крюк.
    Нет, это будет отвратительное зрелище. Это же Чарли придется его тело снимать, службы все эти вызывать, давать показания. Нет, он совершенно не хочет, чтобы она проходила через все это. А если он как отец, еще и не умрет до конца, когда найдут? Нет, это совершенно мерзкое зрелище. В смерти нет никакого смысла, пусть будет хоть порядочность. Хватит с этого дома двух висельников. Ни к чему эта излишняя театральность, чувство вины, незакрытые вопросы. Он, в конце концов, умрет от инфаркта, нужно просто пару раз забыть принять таблетки. Или принять не те. Ничего сложного. Технически ничего сложного. Естественная смерть без лишних вопросов, а когда на вскрытии обнаружат - так старый был, вполне мог и перепутать.
    Не Мадлен его сюда привела. Он сам пришел. Быть может хватит приписывать ей мотивы? Она мертва и в ее уста можно играючи вложить любое намерение - в эту игру они играли на похоронах. Через одного гости были не прочь заявить что-то вроде "она тебя так любила" или "ей так нравились васильки". Этим же домысливанием он сам занимался в первый месяц - почему она повесилась? Потому что он ушел и она не смогла без него? Или потому что её испугало ухудшение в анализах и она попросту не захотела еще раз проходить лечение? Записки нет, он никогда не узнает, не сможет спросить. Впрочем, она даже живая на вопросы отвечала неохотно.
    Он не испугался стука, просто повернул к двери голову. Все будто во сне. Чарли смотрится в сумерках этой комнаты так естественно, что это пугает. Видимо и она этого же хочет. Иначе к чему о крюке заговорила? Ради Чарли бы он, конечно же, это сделал. Так себе поступок, но если она того хочет. Нет? А чего же тогда она хочет? Поговорить о том, что она уходит конечно же.
    Но она ведь приняла эти таблетки? Вняла голосу разума... Хотя нет, женщины не так устроены, совсем не так. Она сделала это по какой-то другой причине. Может та причина ультиматум, что он ей выставил? Посмел же сказать, что ребенок ему и не нужен, а она без ребенка-то вполне. Он действительно не хотел всех этих насквозь просроченных и не к месту переживаний - возраст отнимает у процесса естественность, переводя в сферу медицины. Если цель от эмбриона избавиться простая и быстро реализуемая, то цель выносить и родить была бы на манер второго рака. А чем этот плод лучше раковой опухоли? Растет за счет организма матери, выматывает, по итогу нежизнеспособен. Он не хотел проходить это все ради инвалида, которого он даже не воспитает. Зачем? И, самое главное, он не хотел Чарли ни с кем делить, даже если это его ребенок. Потому что она, конечно же, переключится на это создание, а о нем позабудет напрочь. Он станет функцией и обслугой. Эмбрион меньше ногтя, а уже равноправный участник диалога, он уже их умудрился рассорить. Даже мертвый. Он надеялся, что тот уже мертвый.
    И самое во всем этом вздорное, что Реджинальд чувствовал, что она все равно отдаляется. Тот мертвый, а между живыми пропасть все шире. И как с этим быть? Панически неясно. Он вел себя как обычно, но это не помогало, что-то было не так. Чертовски не так, он чувствовал это нутром. Настолько не так, что он банально боялся к ней подходить даже. Потому что Чарли вела себя не так, как... Мадлен. Точнее наоборот, как раз так себя и вела. Но она совершенно же не Мадлен. Для Мадлен вот так застыть и отстраниться было решением, а не проблемой. А вот с Чарли это было как раз проблемой, а не решением. Потому что она эмоциональная, черт подери. Каждый раз когда Чарли застывала, у Реджи все нутро сворачивалось в священном ужасе. Ему была более понятна Чарли, которая смеялась, которая плакала, которая ругалась, да даже которая в его кабинете истерично предлагала вырезать свое сердце и всадить его в грудную клетку Джонатана. А вот такая как сейчас была очень непонятна. Но он чувствовал, что ей очень плохо, что причина-то в нем. А он так не хотел быть причиной её боли... Такая хрупкая, что если дотронется, то все рассыплется и он окончательно все испортит. Он её сломал. Всего лишь месяц, а уже сломал. И в этот раз не он "что-то не то сделал", а именно "что-то не то" это и есть он.
    Вот, еще одно подтверждение, что она не Мадлен. Мадлен бы промолчала и ушла. Мадлен бы не пришла. Это вот куда более ему понятно. А Чарли пришла, смолчала и позвала с собой спать. Ложь какая. Да, ему именно этого и надо было, чтобы пришли и позвали, но вот смолчать и делать вид... От этого почему-то стало обидно. Опять слезы потекли. Он отвернулся, трусливым движением их вытер и выпрямил спину. Повернулся, посмотрел на неё, да опал плечами:
    - Я сделал салат, - сказал он тихо, потом от злобы и бессилья поднял глаза к потолку, снова зацепившись взглядом за этот чертов крюк. - Я сделал салат, а должен был что-то другое. Я не понимаю как тебе помочь, кроме как... Поговори со мной? Пожалуйста.

    +1

    16

    Кутается в тёплый махровый халат, съежившись то ли от сквозняка, то ли от пробежавшей по телу нервной дрожи. Наблюдает за шарфом в его руках и даже не пытается держать лицо - слишком устала, да и в такой застывшей полутьме кто её увидит?
    Бьёт набатом тревога, размеренным гулом в оба уха, пока Реджи предаётся каким-то известным ему одному воспоминаниям, переминая и перекатывая в руках струящуюся ткань. И тихо так, словно в склепе. Это, пожалуй, и есть самый настоящий склеп, как конец всему - настоящему, будущему, но ладно, повезло хоть прошлому. Сколько раз она чувствовала на себе эти тени - тревожные, зовущие, пугающие. Сколько раз отмахивалась от них, и продолжает до сих пор - ерунда ведь, и мракобесные выдумки. Вот только в руках его злополучный шарф, оттого и молчит, лишь протягивает тонкую кисть и осторожно забирает себе, зачем-то складывая в аккуратные ряды всё то, что отчаянно хотелось скомкать, разорвать и выбросить в окно.
    - Это хорошо, - отвечает устало. - С грибами или шпинатом?
    Хоть какая-то иллюзия смысла при полнейшем его отсутствии. Все спрятано за бесконечными бытовыми привычками, словно показывая старательно: ничего, черт возьми, у нас не поменялось.
    Мы все те же.
    Мы все так же.
    Об этом она могла бы начать спор, но мешает треклятый шарф, сложенный на коленях. Такой бы она себе не купила никогда - простоватый, безвкусный и совершенно не подходит ни к чему из ее гардероба. Он не связующая нить, что удерживала бы их рядом, цепляла за воспоминания, навевала мысли о безмятежном будущем. Зачем он, интересно, вообще его вытащил? Делал ночную перестановку и случайно зацепил? Решил, что он может принадлежать Шарлотте, а значит, нужно непременно вернуть? А может быть, что-то заключалось в этом изделии, среди фасонов и расцветок, то, о чем Чарли не знает, и узнать не захочет никогда?
    Может быть, Мадлен надевала его, когда Реджи делал ей предложение? Может, в нем она к нему пришла, чтобы впервые разделить ложе? Может, это был подарок какого-нибудь из ее любовников, и уж конечно, она не придумала ничего глупее и безжалостнее, чем поделиться этим премилым фактом со своим мужем?
    Тысяча версий. Сотня обличающих доводов. И одна-единственная смерть, положившая на это строгий запрет и табу - вот что это такое. Значит, и смысла нет разгадывать очередную загадку таинственного дома. Какой бы не была отгадка, Шарлотте она не понравится. Но сказать об этом она, конечно же, не сможет. Ведь как же так, память о человеке - дело святое.
    А она устала нынче от всех святых дел. Устала от внутренних сравнений. Устала натыкаться на все эти малейшие напоминания. Ну а что оставалось делать, сжечь дом и отстраивать его заново? Хорошая перспектива: вот и нашелся повод не умирать и не вешаться еще как минимум два десятка лет. Конечно, процесс можно было бы и ускорить, ради такого Шарлотта готова была немало вложиться, но помнит прекрасно взгляд Реджинальда, когда она внесла предложение переделать за свой счет ненужную и увядающую оранжерею в красивую летнюю столовую.
    Да и до дома ли ей сейчас?
    Нет здесь никаких призраков, их же попросту не существует. А вот внутренняя боль - очень даже. Это высосавшее все нутро ощущение пустоты и горечи. Даже на языке отдает, смешавшись с послевкусием принятых еще в больнице таблеток.
    Но вот, он хочет поговорить. Просит ее об этом. Жаждет помочь, но будто бы она сама знает, как такое вообще возможно. Вернуть все на свои места, как было еще вчера? Изобрести машину времени и отправить их во времена далекой молодости, где была возможна хоть шумная толпа этих детей? А если бы инженерия шагнула настолько далеко вперед, что бы она тогда сделала? Неужели бы высказала это пожелание молодому отцу Евы, находящемся в таком глубоком и начисто безвылазном браке? Как они друг другу в церкви говорили? "Пока смерть не разлучит нас"?
    А она испортила эту чинно-благородную сказочку. Пришла, и нескончаемым вихрем осквернила все, до чего только дотягивались руки. Прогнала пауков на чердаке, растревожила антикварную посуду, перетаскала мебель, и все улыбалась, радовалась - здесь теперь так красиво, так по-домашнему уютно, лучше чем когда-то было в детстве. А еще это безумие с ребенком... Что мешало ей набраться смелости, и решить этот вопрос куда деликатнее? Ничего не говорить Реджинальду, никак не тревожить их новообретенное счастье, продолжать дарить ему заботу и ласку, видеть, каким счастливым он становится рядом с ней. Но лжет себе, и весьма неумело - она всегда была с ним предельно откровенной, даже несмотря на то, как фатально пришлось за такое расплачиваться.
    - Я бы хотела извиниться. Главным образом, за то, какой холодной была сегодня с тобой. Несмотря на всё то, что ты для меня сделал. Хочу извиниться за свою нелепую обиду. И за то, что пока отдыхала в спальне, на полном серьёзе раздумывала оставить это кольцо на прикроватной тумбочке, и уйти, ничего не объясняя. Знаю, это была совершенно гнилая мысль.
    Рука касается фаланги, той, на которой и красуется то самое кольцо - красивое, старинное, удивительным образом подошедшее по размеру, что с Мадлен, что теперь вот с ней.
    - Но ты, наверное, удивишься, если узнаешь, что дело было вовсе не в ребёнке. Точнее, не в нём одном. Помнишь, как я рассказывала тебе, что мечтала всю жизнь растить детей, на тебя похожих? А помнишь, как ты хотел того же самого, вот только совершенно с другой женщиной? О, конечно, сравнивать такое даже глупо - то были другие годы и то была молодость. Мне бы стоило это понимать. А ещё прости за то, что солгала тебе. Целый месяц я делала вид, что меня это совсем не беспокоит. Целый месяц надеялась на то, что смогу хоть как-то заполнить твою пустоту.
    И хорошо, что так темно. Хорошо, что в этой темноте он слышит дрожащий голос, но не видит этих постыдных предательских слез.
    - Но этого не будет. Когда-нибудь ты поймёшь, что я - не она. Жалеть начнёшь, что мне не хватило великодушия и сострадания уйти сейчас. И наверное, никогда мне не сможешь простить - ни эту слабость, ни то, что я так сильно тебя люблю.

    +1

    17

    - С фетой, вроде, - нахмурился он, то ли вспоминая правильное название сыра, в видах которого пришлось нынче разбираться, то ли от раздражения бессмысленностью этого вопроса и ответа на него. Отобрали платок, поэтому он сцепил руки и принялся сковыривать ногти. Зудели.
    Молчание нервировало. С чего, в самом деле, он решил, что она с ним поговорит? Что скажет рецепт как поступить и как все починить? Откуда он решил, что она знает? Оставалась надежда, что она хоть что-то скажет. А если нет, он спросит про чертов шарф, нравится ли он ей или еще какую-нибудь ерунду.
    Чарли принимается говорить и начинает с извинений. Реджинальд недоверчиво вскидывает бровь, поворачивая к ней голову. Стоило дождаться "но", которые всегда следовали за такого рода начинаниями и все проясняли, однако и до того он слышит важное - то, что она действительно думала уйти. Внутри, как ни странно, спадает напряжение и становится будто физически легче. Он даже прекращает портить руки и делает свободный глубокий вздох. Не надумал, не спутал, он действительно правильно все почувствовал. Его переживания подтвердили и они будто обрели смысл, ценность какую-то, их не придется заталкивать внутрь, отменять и изживать через самоненависть и самообвинения. Стало легче.
    Что ж, раз так, то она хотя бы объяснит, быть может? Реджинальд потупился и снова принялся за ногти. У него было ощущение, что она спрашивала - почему Мадлен, а не она. Почему сейчас, а не тогда. И они возвращались к тому первому разговору на кухне. Видимо ей это было действительно важным. И стоило бы признаться, сказать как есть. Еще одна Мадлен ему не нужна.
    - Ты не Мадлен, конечно же нет, - буркнул он, - Мадлен не заменит никто. Её невозможно заменить. Это не работало, когда она была жива. Это не сработает и сейчас, когда её не стало. И я не... Впрочем, и я совершенно точно не Джонатан. И, как бы не старался, я не заменю тебе его. Я и не думал этого делать, честно говоря, быть может зря.
    Он вообще не думал об их отношениях в таком ключе, это было что-то новое. Реджинальд слишком плохо знал Джонатана, чтобы пытаться его заменить - только одно, собственно, он о втором муже Шарлотты знал, что рядом с ним Чарли была счастлива.
    - Но это же тот вопрос на кухне... Почему я тогда не сказал и выбрал Мадлен? Чарли, я не знаю... Я смотрел тогда на тебя на качели, слушал одну из многих историй о том, как оплошала очередная звезда района в попытке добиться твоего расположения, и с ужасающей четкостью понимал, что у меня нет ни единого шанса. Ну что я могу предложить, кроме плесневелой родословной, кучи долгов и сомнительных перспектив? Ничего, только глупые чувства. Там я не выдерживал никакой конкуренции, но вот в дружбе с тобой я был будто на своем месте, один такой странный друг, и я очень хотел сохранить это, боялся испортить дружбу признаниями.
    А Мадлен подходила моим амбициям. Она была такой красивой и ей-то я мог кое-что предложить. Для её семьи моя старомодность и дом в Хаммерсмите что-то да стоили. Остального, я думал, что смогу добиться. Ошибался, конечно... Я весьма плох в конкуренции такого плана.
    В тебя я влюблялся с десяток лет и смог отказаться от этого не то, чтобы легко, но сумел. В Мадлен я влюбился одномоментно и не мог отпустить её всю жизнь. Я, конечно же, ужасно по Мадлен скучаю, мне ее дико не хватает, но я так рад, что это все... закончилось. Любить её живую было до невозможности тяжело. Мертвую полегче, полегче.
    И если бы ты сейчас не призналась... я и не думал, господи, что такое возможно! И моя порывистость была следствием не радости от быстрой подмены одного на другое, а скорее от подтверждения тех старых, внезапно живых еще чувств, в новой плоскости. Но стоило бы сдержаться, эта порывистость многого стоила. Месяц всего лишь, а тебе плохо, ты плачешь и я тому виной. И я же по-прежнему ничего не могу тебе дать. И не знаю что делать...
    Реджинальд поднял очки на макушку, смахнул быстро слезы, а после обнял себя за плечи и сгорбился, уставившись под ноги.
    - Когда я Мадлен видел в последний раз, я, знаешь... наговорил ей всякого. Вообще, я, конечно же надеялся, что она позовет меня обратно, но она промолчала. И, видимо, в этот момент все-таки полюбила наконец. Я ей тогда сказал, что не любил ее на самом деле. Нет, я просто хотел взаимности - упрямо, как осел, я хотел, чтобы она меня любила. Это же чертовски разные вещи, любить самому и быть любимым в ответ... Сказал, что никогда не чувствовал от неё любви, что-то постоянно, знаешь, мешало, как заноза, - он выдрал ноготь, скривился, прижал его обратно и продолжил, не отвлекаясь: - Но сейчас я понимаю, что соврал. Именно в тот момент, когда я её отпустил, я ее действительно полюбил больше, чем свое эгоистичное желание, чтобы меня любили. Я очень хотел, чтобы меня любили. И, как это ни вздорно, выходит - если любишь, то отпускаешь, а не впиваешься изо всех сил. И ты, моя хорошая, действительно любишь - я всегда это подспудно чувствовал, всю жизнь только с тобой мог откровенно говорить, поэтому и поверил вот сейчас в одно мгновение. Ты так долго была рядом, не держа. Это весьма мучительно, надо думать. Но мне было нужно это время...
    Я не хочу думать о том, сколько меж нами всего упущено. Я не хочу бесконечно переигрывать прошлое в иллюзии, я не хочу его забывать, но я, черт подери, не хочу в нем жить - в коем-то веке я хочу жить настоящим. Соответственно возрасту и силам, чуть-чуть планировать, но не дальше месяца... Потому что рядом с тобой у меня появляется это желание, в твоей компании. И, выходит, я тебя люблю, потому что как бы сильно я не хотел быть рядом, касаться тебя и навёрстывать упущенное, я не буду вгрызаться и удерживать, я не буду тебя душить, я тебя... отпускаю. Потому что мне куда важнее, чтобы тебе было хорошо и чтобы ты была счастлива, важнее чем то, что испытаю я, если ты уйдешь. Еще одну несчастную рядом с собой женщину я не вынесу.

    +1

    18

    С фетой вроде. Снова для неё и про неё, невзирая на то, что этот безобидный с виду продукт вполне способен вызвать у него аллергию, и это было сложно, но есть вариант проще: сказать, на что у Реджи эта самая аллергия отсутствует. И не подумать некстати, будто бы у него аллергия, должно быть, на саму жизнь.
    Но Чарли такое не осуждает - прошёл всего месяц, как она живёт в его доме, а уже зримо ощущается побочка свалившегося запоздалого счастья: вслушивается в скрип половиц, в таинственные перешептывания сквозняков за спиной, вглядывается в зеркала, на доли секунды увидев в них разрез совершенно не своих глаз. До полного помешательства не хватало лишь самой малости, и не будь она собой, рациональной и уравновешенной Чарли, то быть может, и этой малости бы не потребовалось вовсе. А вот он, кажется, точно сошёл с ума. Иначе не пришлось бы теперь гадать о том, каким таким волшебным образом ему удалось привлечь в эту смутную историю Джонатана - того человека, который из всего квартета оставался самым непричастным ко всей сердечной неразберихе.
    - Разумеется, ты ничем на него не похож. Но в этом и смысл. Я с тобой - ради тебя, а не на потребу своим болезненным воспоминаниям.
    Очень странно слышать подобное от человека, которого ей за все годы жизни так и не смог заменить никто. Для чего он так? Действительно верит в подобное? Или вспоминает о Джоне, ради того, чтобы сохранился хоть какой-то баланс в их многолетнем молчании: ты, мол, вполне была счастлива и при муже. Даже при двух. С тебя взятки гладки. А у него была лишь Мадлен, погрязшая в лживой мерзости, так и кому из них должно быть тяжелее? Какое она имеет моральное право становиться недовольной и что-то требовать?
    - Интересно же ты рассуждаешь. Красиво и благородно, - отвечает Лотта, незаметным жестом прокручивая кольцо вокруг побледневшей фаланги. - Семье Мадлен чего-то стоил твой дом, а моей семье  так многого стоил ты сам. Как обожала тебя мама, как ценил тебя отец - это, конечно же, ни в какое сравнение не идёт перед статусом и родословной, верно?
    И конечно, месяц не прошёл, а она уже плачет. Хотя, казалось бы, за сорок лет могла бы выплакать все свои слезы и смотреть на него абсолютно сухими и безжизненными глазами. Но вот незадача - она ещё пока слишком живой человек. И это, наверное, её главный недостаток.
    - А ещё странно, что ты заговорил вдруг о конкуренции. С кем тебе приходилось соперничать? С напыщенными индюками, которые даже не могли наскрести проходные баллы на колледж? Да это же попросту смешно. А вот мне приходилось конкурировать долгие годы с той, в которой ты растворился полностью, и ради которой закрывал глаза на всё происходящее. И ты, конечно же, прав, это мучительно - не то слово. Но все мои многолетние переживания невозможно сравнить с тем, что приходится испытывать сейчас. И если соперничать за твою любовь с живой Мадлен было больно и бесполезно, то с мёртвой ещё и чрезвычайно низко. Память о человеке, даже таком, как она, дело святое и непогрешимое. Значит, стоит уже набраться храбрости и признать: даже оставив тебя навсегда, она осталась в выигрышном плюсе. Её жалеют, а вашу неземную любовь возводят едва ли не в священную литургию.
    Одна секунда на прерывистый вдох, вторая - на вовремя замолчать. Третья - обжечь собственный палец холодом металла и снова выдохнуть, ощущая на нём зияющую пустоту размером с глубочайшую рану-пропасть.
    - Тебе не придётся выносить. Никогда рядом с тобой я не чувствовала себя несчастной. Один месяц - это так ничтожно мало, но это было лучшее время за последние годы. Такого случиться не должно - дружить нам получалось гораздо ловчее, хоть и тяжелее намного. Но оставаться друзьями я уже не предложу - после того, что между нами было, это нечестно, некрасиво, да и попросту глупо. И как бы мне не хотелось мудро закончить этот разговор, убедить тебя, что все у нас будет хорошо до конца жизни, я так сделать, увы, не смогу. Видишь ли, я не привыкла к подобным соперничествам. Что Джон, что даже Коллинз - из всех женщин на свете они выбирали меня. Даже несмотря на то, что моё сердце всегда оставалось с тобой. И это было, надо думать, большой подлостью с моей стороны. Я же не вправе позволить так запятнать твоё доброе и дорогое моему сердцу имя. Потому что я действительно тебя люблю.
    А кольцо хоть и старое, переношенное множеством прекрасных женщин, но всё ещё такое красивое и изящное. И вот оно крутится в тонких пальцах, удивительно подошедших к размеру, разглядывается сентиментальной нежностью и прячется в его ладони, и пересохшие губы бережно касаются собственноручно сжатого кулака.
    - Но я должна признать, что любви, к сожалению, недостаточно. Моей точно не хватит, чтобы сделать тебя спокойным и счастливым. И я не переживу того ужасного момента, когда ты начнёшь презирать меня за все недостаточные попытки. Поэтому, прости меня, Реджи. Я не смогу выйти за тебя замуж. Возвращаю тебе это прекрасное кольцо. И шарф. Чудесная вещица, хочу сказать.
    И осторожной тенью, не скрипнув ни единой половицей, она возвращается в спальню. Следом оттуда - через три дома напротив. Завтра будет сложный день - утомительные сборы. А послезавтра - переезд. Обратно, в ту самую квартиру, где перестало быть возможным спокойно существовать.
    Хорошо, что продать не успела, слишком нервно и неудобно было бы отзывать обратно сделку. Но это, это может быть, тоже к лучшему...

    Отредактировано Charlotte Oswald (22 Сен 2022 23:04:20)

    +1


    Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » Одно сегодня стоит двух завтра, часть II