Sounds of London

Джо держала в руках упаковку с какими-то пирожными и думала, что наверное стоило взять их. Джекки обещала заглянуть и загладить вину, что так часто стала кидать свою подругу. В последнее время девушки отдалились, и Хэрроу совершенно не понимала причины такого поведения девушки. Вроде бы могла принять, что у той была работу, сама Джо тоже пропадала в книжном магазине временами, стыдясь, что вместо работы зачитывается литературой по конному спорту в надежде найти какие-нибудь полезные советы для практики.
[читать дальше]

    The Capital of Great Britain

    Информация о пользователе

    Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


    Вы здесь » The Capital of Great Britain » Листы безумия [AU] » End of innocence [Rome]


    End of innocence [Rome]

    Сообщений 1 страница 4 из 4

    1


    END OF INNOCENCE
    [Rome]

    .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
    https://i7.imageban.ru/out/2022/04/06/1481ee5aab065128d4d1315a08243ce4.jpg

    Octavianus Septimus Maxiбn // Julia Publicola
    год спустя от прибытия Юлии ко дворцу

    Власть - сладкий кусок пирога, о котором многие мечтают до тех пор, пока не дерзнут укусить. Кто-то обломает зубы, но кто-то достигнет успеха. Юлия Публикола слишком поздно начинает догадываться, в какую игру впутался её младший брат, но хуже то, что консул Октавиан давно об этом знает и держит молодого амбициозного человека на прицеле у стрелы. Вот только реальность заговоров такова, что нельзя обезопасить близких: соглашаясь покуситься на власть, ты ставишь их под удар. Что ждет матрону и её детей, если вина брата будет доказана? Сможет ли она отказаться от горячо любимого, но допустившего такую фатальную ошибку брата ради сыновей или понадеется на то, что у нее хватит сил обмануть врагов, не отрекаясь ни от кого?

    [nick]Julia Publicola[/nick][icon]https://i7.imageban.ru/out/2022/04/06/219f15b5c8176ca4f841dd3617ec884b.jpg[/icon][lz]<div class="lz"><div class="lzname"><a href="ссылка_на_анкету">Юлия Публикола</a></div>вдова 28 лет от роду, мать двоих сыновей, племянница императора</div>[/lz]

    Отредактировано Rebecca Menger (28 Июн 2022 17:10:26)

    +2

    2

    [indent] Гай писал ей с юга нежные, полные ласковых и добрых слов письма довольно часто, согревая пребывающую в постоянных волнениях душу; иногда в них проскальзывал подтекст, таящий в себе подобие тоски, призыва, даже мольбы, открывая тем самым,  что отношения меж братом и сестрой, возможно, превосходят всего лишь вежливое сообщение двух близких родственников.   Юлия скучала по нему ничуть не меньше, но старалась быть рассудительнее, напоминая себе, что решив исправить опрометчиво совершенный шаг, необходимо твердо придерживаться нового курса. Наставник сообщал, что отыскал брату прекрасную невесту, молодую, богатую, знатную, красивую, а Гай, уж было согласившись, внезапно взялся упорствовать; в последнем письме она имела неосторожность высказать мысль о необходимости скорейшего заключения этого брака ради упрочнения положения их дома на фоне нестабильности, в ходе войны охватившей политические слои столицы. В ответ получила письмо, полное негодования: брат зачем-то утверждал, что она не слышит и не понимает его, и, видимо, больше не любит, раз таковое случилось.
    [indent] Он был умен, талантлив и имел все перспективы высоко подняться при дворе, прославиться и снискать всеобщее уважение, но, к сожалению, по воле молодости импульсивность нередко брала верх, толкая на необдуманные до конца решения и выводы. То, что она признала случившееся ошибкой, не отметало того, насколько сильно Юлия любила его и переживала о его будущем. Она хотела, чтобы он это понял, но встречала только неприятие; иногда ей казалось, что Гай ревнует к императору, с которым она сблизилась, и, что еще смешнее, к Октавиану, словно они заменили в её сердце его.  Но тревоги стали еще хуже, когда, складывая крошки в мозаику, женщина начала подозревать, что наставник связан с заговорщиками.
    [indent] В столице всегда царят заговоры, это одно из любимых мероприятий патрициев по разгону скуки, но она имела основания предполагать, что Гая вовлекают или уже вовлекли в союз, направленный на свержение императора, и от одной лишь мысли сердце, казалось, замерло, окаменев от ужаса. Возможно, Гай Септимий не был идеальным правителем, возможно, у него были недостатки, с которыми определенная группа людей мириться не хотела, и всё же она успела к нему искренне привязаться, воспринимая как члена семьи, но, даже если бы он был худшим из худших, а в её сердце жила лишь ненависть, Юлия знала, что будет, если заговор раскроют.  Пока в городе не было Октавиана, а Гай находился при ней, можно было на что-то надеяться, но консул вернулся, а брата отправили на юг снова, командовать стоявшими там гарнизонами. Эритры не взять силой, даже с частью войска, не пройти марш-броском от южных границ, тем более, когда в очередной раз прославивший свое имя на севере военачальник находится рядом с императором; скорее всего, заговорщики вынуждены будут затаиться вновь, выжидая момент удобнее,  и тут то она с ужасом поняла, почему Октавиан настоял на отправке Гая на юг до того, как сам покинул столицу.
    [indent] Он знал! Или догадывался, но это никак не спасает ситуацию, она сполна имела возможностей убедиться, что подозрение консула не обещает хорошей судьбы. И не важно, действительно ли брат добровольно примкнул к этой шайке, или его просто используют для отвода глаз, жизнь его висит на волоске. Один неверный шаг, один неуместный вздох или опрометчивое письмо, и этого достаточно, чтобы карающая длань Империи обрубила голову мятежника. О, как отчаянно ей хотелось немедленно уехать туда, к нему, чтобы, оказавшись наедине, слезами, мольбами, угрозами, увещеваниями, но вытрясти правду, только так она могла стать спокойна, только так получила бы возможность, не боясь, с гордо поднятой головой стоять на его защите перед императором и консулом, если до того дойдет. Может быть, они прислушаются….
    [indent] Сумерки неторопливо наползали на дворец, когда она закончила читать письма брата, то и дело прерываясь на волнение, сдавливающее грудь, и слезы, проступающие от особо печальных мыслей. Праздные шумы, наполнявшие дворец, стихали, но Юлия сомневалась, что император уже оставил гуляния и отправился спать, скорее всего, затеял очередное презабавное соревнование, чтобы вдоволь потешиться над алчными потугами сенаторов. Эрис, высланная на разведку, сообщила, что консул, однако, пир покинул довольно давно и отправился к себе.
    [indent] В этом тоже была своя странность, несущая тревогу: прежде Октавиан настойчиво требовал её присутствия в своих покоях вечерами, пока не отходил в объятия Морфея, теперь же, как будто, избегал её общества.  Юлия подозревала, что причиной может быть как раз брат, наверно, видя в нем возможного врага, отнесли к недругам и её, и невыносимо сильно зудело в груди желание объясниться, узнать, не истязаясь догадками, в чем же причина такой перемены.  Вокруг собирались страхи, один другого кошмарнее, и она не находила сил противостоять им.
    [indent] Подойдя к покоям консула, она заметила робкий проблеск огня, на который, чуть позже, и пошла, когда получила от раба переданное дозволение посетить влиятельного родственника. Оказавшись в небольшой зале, находившейся в глубине перетекающих друг в друга комнат, где неровно плясало теплое пламя открытого огня в чаше, отбрасывая янтарно-красные блики на белые стены, Юлия чуть склонилась перед Октавианом, едва увидела его, но близко подходить не стала.
    - Боги принесли сегодня славный день, дядя, - не зная, как начать, она улыбнулась, заведя светский разговор.  – Я слышала, новый законопроект вызвал благодушное оживление в сенате, порадовав императора.  А как вы находите, он многообещающ?

    [nick]Julia Publicola[/nick][icon]https://i7.imageban.ru/out/2022/04/06/219f15b5c8176ca4f841dd3617ec884b.jpg[/icon][lz]<div class="lz"><div class="lzname"><a href="ссылка_на_анкету">Юлия Публикола</a></div>вдова 28 лет от роду, мать двоих сыновей, племянница императора</div>[/lz]

    +2

    3

    [indent] Предательство всегда обречено быть неотъемлемым спутником власти – чем выше положение, тем больше страждущих его занять, оттеснив предшественника. На счет заговоров, коалиций, сговоров и союзов под тенью величия Императора не приходилось сомневаться – их много – и сколько не истребляла машина правосудия и защиты власти, им на смену приходили другие. Власть всегда сладка, настолько что легко забыться об обратной стороне монеты, которую платят за привилегии. За десять лет, что Гай провел – восседая на троне – являя собой высшую силу государства, его брат сполна напился, умылся и мог бы утопить половину города в едкой воде, смешанной с кровью, что ею смывали – кровью тех, кто так или иначе пытался покуситься на неприкосновенное. Как озлобленный полудикий пес храня верность лишь одному хозяину, Октавиан Септимий Максиан преданно оберегал трон от посягательств извне и изнутри и не имел терзаний. Гай олицетворял империю, а империя – превыше всего, но – отвергни империя Гая – консул, не колеблясь, утопил бы её в крови – не ведя счет жертв —  потому что превыше империи только брат. Так всегда было.
    [indent] Но будет ли? Неумолимое время шло – безжалостное, оно не делало Октавиана моложе и здоровее. Новая война и новые раны как цена побед – они уже не стремились заживать столь быстро, как в прежние дни, болели и ныли сильнее и дольше затягивались. Однако не они особенно яро досаждали мужчине, его тревожила глухая, из глубин души пиявкой сосущая горечь, лишающая его покоя и возможности наслаждаться теми радостями, что служили отводом напряжения раньше. Не находя себе места в часы безмятежности, консул лишился и того скудного покоя, на который была способна его натура, но не мог отыскать изначальной причины тому, что с ним происходило, все – изобличаемое подозрительно – становилось следствием. Все чаще тоскливо блестящие серо-голубые глаза смотрели на брата – упоенно веселящегося как умел лишь он, с самоотдачей – с завистью, а тонкий рот все реже улыбался с приветливым расположением. Особо приближенные к двору сенаторы вскоре подметили перемены, совершенно точно восприняв их настораживающими, но самые шумные из них – привыкшие страх прятать за шуточками – отмахивались на собраниях в кругу друзей, утверждая с двусмысленностью похотливых сатиров во взоре, что консула просто необходимо скорейшим образом женить – жена то его развеселит!
    [indent] Когда Октавиан прознал об этом, его позабавила самоуверенность говорившего, но – наедине с самим собой в чертогах разума – не стал бы отрицать частичную правоту заявления. Как над любым живым существом – пусть совершенно точно обладающим могучей волей и железной самодисциплиной – инстинкты и первородные потребности имели власть, не подлежащую оспариванию. Он ощущал потребность есть, пить и спать, опорожняться как все и – как все – являлся рабом и потребности в удовлетворении надобностей интимного толка, хотя – о чем никто не знал – старался всеми силами избегать частого их утоления по неким – глубоко личным – причинам. Причинами теми – вынуждающими его отличаться в привычках от большинства мужчин – Октавиан не гордился и поделать с ними что-либо давно отчаялся отыскать способ. Не находящие воплощения – неутоленные – желания копились, оседая внутри грузом и консул не льстил себе надеждой побороть их, с печалью признавая, что – совершенно вероятно – жениться и в самом деле наилучший вариант.
    [indent] Но огорчало его иное – слухи о новом заговоре тщательно проверялись с момента появления и недавно получили подтверждение достаточно весомое, чтобы из пустопорожних сплетен перевести их в статус грядущей угрозы. Не ново событие, только на этот раз одним из попавших под пристальный взгляд Октавиана стал юный Гай Юлий Публикола, его племянник. С ним консул близок не был и никак не затрагивался душевно деянием родственника, но то, что юноша – брат Юлии, внезапно нашло резонанс. Доносчики подчеркивали удивительную сплоченность меж братом и сестрой и тем не позволяли заставить себя не подозревать её в осведомленности планами родича. Мысль о том, что  — приближенная теснее прочих к ним с Гаем – Юлия поддерживала предательство если не делом, то молчанием, сводила его с ума так, словно значила несоизмеримо много. Октавиан мучился этими мыслями, сторонился племянницы – ему достаточно лишь посмотреть в её глаза, чтобы узнать правду и прекратить сомнения, и он желал сделать решающий шаг, но – впервые за долгое время жизни – страшился осуществить. Признать её невиновной после несло в себе меньше облегчения, чем те невыносимость тех чувств что придут, если понять – виновата.
    [indent] Боги решили за него, прислав племянницу поздним вечером по иной воле. В миг первый консул чуть не позволил себе смалодушничать и отослать к ней раба с отказом – мало ли дел у второго государственного лица. Потом совладал с собой и переменил решение, но – ожидая её прихода – сидел на скамье близь очага – грея уставшие колени – в сильном душевном напряжении. К тому же без доспех  — в одной лишь по военному короткой тунике из плотного льна, опоясанной ремнем, и сандалиях  — привычно защищающих его от мира, Октавиан чувствовал себя голым и елозил по скамье, пытаясь сесть так, чтобы это неприятное, чем то будоражащее мысли и тело чувство стало менее явным. Едва же женщина появилась из-за пелены занавесей, он замер и приветствовал её в ответ так же вежливо – но сдержанно.
    — День воистину славен столь редким согласием меж нашими уважаемыми сенаторами, — слабая улыбка едва уловимо тронула губы мужчины. – Чем я  — так же как наш сияющий – доволен. В мудрости законов, что светлый ум нашего императора рождает, сомневаться я не властен  и потому ожидания мои обещают лишь мир и достаток империи.  – Светские речи, полные витиеватости, лести и патоки, всегда давались ему с трудом, потому словословия на публике консул старался избегать без веской причины раскрыть рот, чтобы не напрягать себя риторикой и попытками всех ублажить, но отказать племяннице с первых минут общения в толике словесности не смог.   – Но ты, надеюсь, не мучить меня политическими дебатами пришла? — произнес он с притворной мольбой, чуть склонив голову набок и пристально глядя на гостью. – Иди же! Сядь рядом!  — широкая, загрубевшая от постоянного контакта с оружием ладонь похлопала по скамье с того краю, который консул любезно освободил, отодвинувшись к другому.  – Расскажи лучше, все ли ладно в доме? Здоровы ли дети? Доволен ли брат?

    [nick]Octavianus[/nick][status]брат императора[/status][icon]https://i6.imageban.ru/out/2022/04/04/ebface74f2183c6565a304431261092d.jpg[/icon][lz]<div class="lz"><div class="lzname"><a href="ссылка_на_анкету">Октавиан, 31</a></div>Родной брат Императора, консул, командующий войск.</div>[/lz]

    +2

    4

    [indent] За время, которая она провела во дворце, Юлия успела свыкнуться не только с особенностями жизни тут, но и с обитателями, даже самыми странными, а, свыкнувшись, начала привыкать и привязываться, создавая неосознанно себе привычный или близкий к нему комфорт существования; жить среди тех, кто ей неприятен, для неё всегда было слишком тяжело, и она готова обманываться, лишь бы успокоить душу.  Так вышло и с вторым дядей: изначально Октавиан ужасно, до дрожи в коленях, пугал её, она едва могла постичь, что кроется за его умными, но всегда мрачными голубыми глазами, теперь же, хотя справедливые опасения никуда не ушли, парализующего ужаса в его присутствии женщине не испытывала.
    [indent] За вечера, проведенные в его обществе наедине, Юлия, от природы чуткая, заметила: дядя бывает чаще печален и явно угнетен какой-то томящей разум мыслью, чем зол, а ясный взгляд его, иногда подолгу останавливающийся на ней, не наполнен недобрым отношением.  Иногда, конечно, в этом взгляде появлялся какой-то странный, неприятный оттенок, похожий на жарко тлеющие угли, готовые снова разгореться в любой миг, но, привыкнув к тому, что Октавиан не относится к открытым, как книга, людям, предпочитая таить все мысли и чувства, она успокаивала себя тем, что поводы, провоцирующие это изменение, с ней не связаны. Мало ли забот у государственного мужа?
    [indent] Она неспешно подошла, с достоинством и грацией опустилась на скамью рядом с родственником и отчетливо вздохнула, смиренно складывая ладони на коленях.  Новый, нежно-голубой хитон, опоясанный на эритрийский манер широкой полосой золотистой, почти прозрачной ткани, в несколько оборотов обхватывающей тонкий стан женщины под грудью, по талии и почти на линии ягодиц, спускающейся концами до самого пола спереди, и широченный, плотный палантин, удерживаемый только на сгибе локтей, были единственным, что прикрывало тело от нескромных взглядов и прохладных вечерних ветров, и Юлия порадовалась, что не оделась, вопреки рекомендациям Эрис, в более яркое и роскошное платье, которое сделало бы честь любой из местных модниц; поступи она иначе, на фоне скромно одетого дяди смотрелась бы вычурно.
    - Благодарю, все, кажется, благополучно, - слегка наклонив голову, как в поклоне, сдержанно  и негромко ответила она, не переставая терзать себя мыслью, как поступить. С одной стороны, Октавиан был единственным, кто мог знать положение дел лучше, не считая, разумеется, самого брата, с другой, открывая свои подозрения и переживания, даже из желания помочь, она все равно предавала Гая.  – Дети живы, здоровы и веселы, - сердце неприятно и болезненно защемило, при мысли, не намек ли это на то, кто пострадает, если она окажется недостаточно умна, но Юлия заставила себя улыбнуться.   – Доволен ли брат, право, не знаю. Он сетует на жару  и досадует, отчего я и племянники его не навещаем и редко пишем, да и только. О, Гай, милый, милый Гай! За что ты так безжалостно поступаешь со мной? Разве плохо тебе живется? Разве дом не роскошен, а еда пресна и однообразна? Разве покой и благоденствие не то, о чем надлежит мечтать? Зачем ты слушаешь всех этих алчных стариков, одержимых желанием положить себе в сундук еще больше золота, о, Гай, зачем?!
    [indent] Женщина, кротко взглянув на Октавиана, отвела взгляд и опустила его в пол, на свои ноги, чувствуя, как былая решимость тает, превращаясь в дым; не находила она в себе сил, чтобы просто и прямо задать вопрос, который мучил. Нервно покусывая внутренний краешек нижней губы, уже чувствуя на языке металлический привкус крови, она начинала отдаваться во власть былому страху, проявившемуся, наконец, в том, что её тоненькие пальцы мелко задрожали.  Сердцу в груди стало тесно, и каждый удар его, частый и быстрый, как набатом бил прямо в ребра, заставляя прикладывать усилия, чтобы не затрястись всей, подобно листу осины, и не расплакаться.
    - А что же вы? Я давно вас не видела, уже невольно думать стала, не случилось ли новой беды в Империи.... - к великой радости, голос прозвучал все так же ровно и спокойно, не выдав её тревог.

    [nick]Julia Publicola[/nick][icon]https://i7.imageban.ru/out/2022/04/06/219f15b5c8176ca4f841dd3617ec884b.jpg[/icon][lz]<div class="lz"><div class="lzname"><a href="ссылка_на_анкету">Юлия Публикола</a></div>вдова 28 лет от роду, мать двоих сыновей, племянница императора</div>[/lz]

    +1


    Вы здесь » The Capital of Great Britain » Листы безумия [AU] » End of innocence [Rome]