Chihuahua

лекарство от хандры

Я бы гладил твоё колено, совершенно не способный отвлечься от твоей улыбки, — говорю я, сам себя едва слышу, в фантазию окунувшись, она стала странным образом реальной, — когда ты что-то рассказываешь, жестикулируя.. — я ясно это вижу, знаешь, так ярко, что мог бы коснуться тебя там, бликов света костра на твоих ямочках и уголках губ, что в улыбке всегда вверх смотрят, безумно оптимистичные, — совершенно не способный увидеть кого-то ещё, кроме тебя.
[читать дальше]

    The Capital of Great Britain

    Информация о пользователе

    Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


    Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » Код синий


    Код синий

    Сообщений 1 страница 16 из 16

    1


    Код синий
    .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
    https://thumbs.gfycat.com/AthleticEasyAmericantoad-size_restricted.gif

    миссис Освальд, доктор Броули
    31/01/2020

    Verra la morte e avra i tuoi occhi

    https://forumupload.ru/uploads/001a/b2/2a/9/453514.png

    Отредактировано Charlotte Oswald (20 Июн 2022 22:10:40)

    +1

    2

    Я должна позвонить.
    Сизый дым тонкой струйкой пробирается к высоким потолкам, и, осторожно задевая деликатную подсветку кухни, плывет себе дальше к размеренной вытяжке - умирать.
    В опустошенной банке из-под томатных бобов покоится нервная груда обгоревших фильтров с ментоловыми разгрызенными кнопками. Пошлость и безвкусица, но пепельницы в этом доме нет, она спрятана где-то в недрах шкафов, на случай визита внезапных гостей. Где именно - Шарлотта не знает. Это мог бы сказать только Джон, мог бы, но теперь не скажет...
    Прекрати немедленно!
    Противно от всех этих слабостей, от безволия, от отчаянных страхов и испуганно дрожащих рук, от губительного бездействия. Ведь так нельзя, в самом деле. Нельзя даже в самых сокровенных и кошмарных мыслях, рвущихся в голову навязчивых предположениях, думать про это самое "мог бы", "узнал бы", "сказал бы".
    Никаких дурацких частиц отчаяния! Никакого чертова "бы"!
    Не в этот раз. Пожалуйста. В этот раз нужно лишь набрать необходимый номер, зажмурить глаза и до бесконечности верить в лучшее. Но вот какая штука: чем больше хочется верить, тем сильнее затягивает в пучину ненависти и безысходного страха, и этот страх пощады не знает - он глушит любое спокойствие и здравомыслие, и даже топчет под своими железными копытами самонадеянное "Я же говорила!"

    Говорила, ну да. А как сейчас это важно? Насколько?
    Она не просто говорила, о нет. Она буквально умоляла Джонатана посетить плановый медицинский осмотр, сдать все необходимые анализы, лечь в стационар, придерживаться диеты, уехать на отдых, в конце концов, в любую точку мира, лишь бы хоть что-то да помогло. А не помогали даже строгие увещевания и нерадужные рискованные перспективы - Джонатан ненавидел больницы всей своей душой. И сейчас ненавидит, да только уже выбора нет…
    «Я должна позвонить… Должна позвонить...»
    Отбойным молотком стучит в висках, ожидание тяготит болезненно, подкуривается очередной сигаретой, едва лишь успела истлеть старая. Хочется что-то делать: неистово стучаться по все двери, обивать пороги больничных кабинетов, судорожно переворошить интернет в поиске любых специалистов — от лауреатов Нобелевских премий до шарлатанов-гомеопатов. Но вот доходит до дела, и Шарлотта едва не воет от отчаяния. Последняя их встреча с Реджи так и не состоялась — миссис Освальд придумала тысячу веских причин, и не пришла на званый ужин. Спасибо Мадлен, в очередной раз указавшей на ее место. И бойкая на язык Чарли даже здесь стушевалась — что ни говори, как не оправдывайся, а опасения жены Реджинальда — небеспочвенны, хоть и напрасны.
    Но до умозаключений Мадлен теперь уже никому нет дела, кроме нее самой. И выдохнув, Шарлотта уверенно жмет на вызов знакомого контакта.

    А вообще, это все походит на какую-то шутку, дурацкую и несмешную. Такие показывают в какой-то второсортной юмористической передаче, и Шарлотта не понимала никогда, в чем забава — до полусмерти кого-то напугать. А нынче, ишь ты, сама не прочь стать участницей подобных эпизодов. Лишь бы не тянулись в трубке гудки так долго и томительно…

    - Мой ангел, я так тебе рад! Я сплясал бы от радости чечетку, а они двигаться не разрешают, - даже на больничной койке Джон никогда не терял оптимизма, а жена его лишь цокала и хмурилась в ответ. Скрещивала руки на груди, буравила пристально этим своим несносным «Я же говорила», а теперь кусает губы, чтобы сохранить хоть каплю самообладания. Разговор предстоит не из легких.

    Только возьми трубку, Реджи, ради всего святого, возьми наконец уже трубку!

    - Так и не двигайся, Джон! Ну пожалуйста, услышь хотя бы раз… Никуда не денутся твои проекты, Глазго ты не потеряешь, Дели тоже тебя дождется. Джонни, ну ведь ты не титановый! Нельзя так со своей жизнью, понимаешь, нельзя...
    Как же хочется придушить себя за эти испуганные истеричные нотки в голосе.
    - Ангел мой… - до чего же ледяной оказалась его ладонь, - А сколько у нас ее осталось-то, этой жизни?

    Шарлотта закусывает палец — как не хочется напоминать себе капризную и плаксивую девчонку, как не хочется этих дрожащих губ и раскрасневшихся глаз. Джон бы ей такого не простил. Впрочем, вздор! Он простит ей что угодно: ее сердитое недовольство, ее изматывающий испуг, суету и маету. Простит малодушное неверие — он ведь обещал, что никогда не оставит своего ангела, и ни разу за годы брака ей не доводилось уличать его во лжи.
    Так что же теперь?

    Теперь в трубке тишина. Какая-то удивленная, настороженная, слишком не по-английски звучит это немое приветствие. Не нужно быть и прорицателем, чтобы догадаться, кто на проводе.
    - Мадлен.
    Даже интересно, а кого еще ты рассчитывала услышать?
    - Шарлотта.
    Трубка тянет разочарованно, и почему-то совсем не удивленно.
    - Послушай, я… -
    Проклятье! Меньше всего хочется объясняться с его женой, когда предательски дрожит голос, а сердце крошится и истирается в невесомую пыль.
    - … Я понимаю, что слишком неудобно. Но мне очень нужен Алан.
    Его второе имя — нечто особенное. Как маленькая тайна, бережно хранимая в чертогах души. Однажды она так назвала сына, первый раз, когда взяла младенца на руки, сразу и поняла. Разглядела в глубоких чистейших глазах.
    К другу она никогда так не обращается. Запрещает себе. Кажется, что стоит забыться — и рухнет трепетная тайна, обмусолится в разговорах, обрастет возмущениями, выдаст все то, что заботливо лелеялось все эти годы. А что хуже всего — Джонатан будет ужасно расстроен. Нет, он к ней безмерно добрый, он не осудит, все поймет. А вот себе Шарлотта простить уже не сможет.
    - Ты там пьяна, или что? - рассерженной коброй шипит трубка. Мадлен ее тоже никогда не простит. Даже абсолютно не имея никаких доводов и фактов — тьфу, да покажите хоть одну женщину, которой они и в самом деле нужны! - Совсем не знаешь, который час?
    И ей аргументы без надобности.
    Чувствует.

    Снова тишина. О времени Шарлотта прекрасно знает, но на всякий случай снова смотрит на часы - одиннадцать минут первого. Говорить не может — кусает тонкие пальцы, чтобы не раскиснуть. Как угодно, но только не перед этой скверной женщиной. Поспешно смахивает подступившую слезу — страшно, обидно, унизительно, но ради Джона его супруга сдержится.
    Мадлен тоже рассерженно молчит, но трубку почему-то не вешает. Банальная вежливость? Нет, в ее деликатность миссис Освальд не верит. Наверное, растягивает эту трагикомедию, чтобы на утро вдоволь высказаться Реджинальду, и хоть в каком-то моменте своей жалкой жизни себя обелить.

    - А ты не думаешь… - вот и все. Крепость пала. Заходи, враг, бери что хочешь. Недолго продержалась, но странно, что хоть сколько-то хватило терпимости этого ненавистного дня. - Совсем не думаешь, что может произойти что-то страшное? И что у меня нет другого выхода?

    Тише. Тише. Только не кричи…

    - Чего ты хочешь, Мадлен? Извинений? Да, мне стыдно за поздний звонок. И я извинюсь за него хоть тысячу раз.

    Проклятые нервы. Ей не нравится, когда так. Не нравится нервно ломать в руках  сигарету, не нравится падать беспомощно в кресло, не нравится терять лицо и буквально цедить из себя каждое слово, чтобы по убитому голосу Мадлен ни о чем не догадалась.
    Но она все равно услышит — с этой женщины станется. Не потому ли продолжает молчать и наслаждаться ее беспомощностью?
    - Один-единственный разговор. Черт бы тебя побрал, разве я каждый день об этом прошу?
    Сейчас отключится. Наверняка бросит трубку. Шарлотта бы поступила так же, будь по натуре такой же сколопендрой. А у нее в этот момент жизнь закончится. И что случится с Джоном — неизвестно...

    +1

    3

    Реджинальд стоял у зеркала в ванной и наблюдал глазной тик. Весьма досаждающая вещь. Он пальцем надавил на веко и взглядом скользил по лицу: от высоких залысин к запавшим глазницам, по отросшей седой щетине к раздражению на шее. Он весь в каких-то пятнах, то ли старческие веснушки, то ли что-то еще, но в симптомах кожной сыпи не было. Не было же? Тик не проходил, хотя перед глазом уже плавали цветные круги, слишком сильно надавал. Он включил холодную воду и принялся намывать руки.
    Нельзя поддаваться эмоциям, нужно подходить к ситуации рационально. Это не отчаяние, он просто не нашел пока вариантов. Он не тратит попусту время, он... Горло сжало спазмом. Мистер Броули с двойным усердием принялся скоблить руки, особенное внимание уделяя ногтям, подстриженным под ноль. Закровило, но он не обращал на это внимания. Не тратит время попусту, он ищет варианты. Сегодня не стало еще более безнадежнее, а появилась дополнительная информация. Отсутствие плохих новостей вполне себе новость, не правда ли? Завтра будет новый день и он сделает еще пару звонков. Придут результаты анализов, будет понятна динамика. Завтра новый день. Не помогли в Лондоне, помогут в Европе. Не помогут в Европе, есть Америка. Не помогут в Америке...
    - Черт! - выругался он, наконец осознавая, что чрезмерно увлекся и то, что он попытался выдрать, было ногтем. Преуспешно. Кровь из-под вывороченной ногтевой пластины лениво сочилась по пальцу и капала в раковину, руки тряслись. Нужно ложиться спать, завтра встанет пораньше, все выяснит и свяжется с американцами. Или прямо сейчас позвонить? Сколько у них там нынче? Восьмой час вечера только, а если прямо сейчас? Только кому? И куда? И с чем?
    Реджинальд прижал выдранный ноготь обратно к лунке и надавил. Нет, лучше лечь спать, завтра получит все результаты на руки, спросит рекомендаций и контактов, а во второй половине дня сделает чертов звонок. Но если завтра объявят локдаун, все же к этому и идет. Если он попросту теряет время из-за своей нерешительности, когда просто нужно...
    Пусть она сегодня не придет, пожалуйста, пусть она сегодня спит в своей спальне. У него нет сил делать вид, что все под контролем. Все сыпется из рук. Он опять медлит, не видит, упускает, опять задыхается. Ему нужно поспать.
    После того, как Мадлен сказала ему про рак, она часто приходила и спала с ним в комнате. Ложилась рядом, он ее обнимал и все бы ничего, он так любил, когда она рядом, он так хотел её обнимать, но... Он не мог так спать, он слушал её дыхание, он мучился от духоты в комнате, потому что она мерзла с открытым окном и его необходимо было закрыть, он боялся лишний раз двинуться, и он бесконечно думал. Поэтому, вздорно, но было бы лучше, если бы сегодня она не пришла. Он выключил воду и прислушался. Тишина. Может, уже легла?
    Реджинальд приоткрыл фрамугу и наконец лег, на спину. Стервятниками набросились мысли, опасения, риторические вопросы, снова сжимало глотку, но он пытался размерено дышать, закрыл глаза и сосредоточился на ощущениях в теле. Как ныла спина и сводило икры, дергало палец, ухала кровь в ушах, пищало в затылке. Словно плитой придавило, по телу разлилась немощная слабость, мысли спутались и скакали с предмета на предмет, что-то гудело. Все смешалось, он провалился в тяжелый сон. Будто звонили, потом он куда-то бежал, что-то выяснял, пытался понять и сообразить, но все ускользало, не схватить. Плакал бессильно, бил кулаками по стеклу, кричал, все без толку, даже с места не сдвинулся. Но потом появилась бабуля и положила свою тонкую, почти невесомую ладонь ему на плечо, и стало полегче. Она всегда сидела в кресле с глубокой спинкой, он ее звал, а она не реагировала, а тут вот пришла. Как он скучает по бабуле, драгоценная его, обожаемая.
    Щелчок дверной ручки с плотью вырвал его из сна. Он открыл глаза и подорвался на локоть.
    - Мадди, - Реджинальд прищурился. - Что-то случилось?
    Мадлен не ответила, а стояла все так же молча. Мистер Броули плохо видел без очков, поэтому не мог понять по её лицу, что происходит. А она не отвечала.
    - Что такое, дорогая? Тебе стало плохо? - сказал он, не в силах выдержать эту паузу и принялся высвобождаться из-под одеяла, чтобы спустить ноги на пол. - Я сейчас.
    - Нет, просто там... - наконец сказала Мадлен, вошла внутрь и прикрыла за собой дверь. - Не вставай. Все хорошо. Просто...
    - Да? - Реджинальд уже почти выпутался из-под одеял, когда она подошла к краю кровати. - Что? Что случилось?
    - Ничего, - Мадлен огладила его волосы каким-то трепетно-ненавязчивым жестом и внутри все упало. - Просто хочу побыть рядом.
    Он полусонно покивал, все еще пытаясь сообразить, что происходит. А она тем временем скинула теплый халат, оставшись в шелковой пижамке, и нырнула к нему под одеяло.
    - Точно ничего не случилось? - еще раз переспросил Реджинальд хмуро, а после встал и закрыл фрамугу. Понятно, спать он сегодня снова не будет.
    - Точно.
    - Хорошо.
    Он лег обратно и моментально оказался в цепких объятиях. Руки вот опять холодные.
    - Люблю тебя, - как ножом в сердце и глаза блестят в темноте. А внизу, в зеленой гостиной, трубка стационарного телефона отложена на тумбу. А в трубке гробовая тишина.

    Снова не выспался. Отвык уже от этого состояния, к тому же в шестьдесят это совсем не то же самое, что в тридцать. Встал до будильника, чтобы Мадлен не беспокоить. Мерз, туго соображал, злоупотреблял кофе. Аритмия всегда по утру кажется меньшим злом, чем вот это состоянье. Слабая воля, слабые нервы, слабый вот желудок, который, кроме кофе, ничего не согласен принимать. Ну, может, сигарету.
    В клинику приехал в шесть утра, еще ночная смена на рецепции не поменялась. И вдруг докладывают, что к нему визитер без записи, но с очень настойчивым стремлением. Реджинальд на автомате отмахивается, не до упрямых ему визитеров, запись до конца месяца, он принимает в определенные дни, все должно быть по правилам. Идет в кабинет, побеждает кофемашину, стаскивает печенье, которое Шерил будто специально на виду оставляет, идет к себе. До начала рабочего дня два часа, надо поднять историю Мадлен и сообразить, что делать. Но звонит телефон, рецепция.
    - Я вас слушаю, мисс Коул. Да? Настойчивость похвальна, но правила изобрели не просто так... Вы считаете? Что ж, я склонен с вами не согласиться. Не думаю, что мне это что-то скажет. Освальд, превосходно, ну и что далее, по вашему мненью? Нет. Я принимаю по четвергам каждую третью неделю месяца, расписание доступно у миссис Келли, и, обращаю ваше внимание, что нынче десять минуть седьмого. Погодите, Шарлотта Освальд? В самом деле? Тогда прошу простить, вы действительно правы и это меняет ситуацию, будьте так любезны пригласить миссис Освальд. Да, прямо сюда. Да, конечно приму. Нет, можно не записывать. Благодарю.
    Он нажал отбой на трубке и хмуро посмотрел на дверь. Что здесь делает Чарли и почему, черт возьми, нужно прорываться через рецепцию? Предчувствие было гадкое. Или это послевкусие их последнего разговора аукается? Волнами накатывала тревога, поэтому он встал и вышел в приемную, снова наткнувшись на чертово печенье.
    - М-м-м, Чарли, рад тебя видеть. Прости за эту... сцену на рецепции. Прошу, - Чарли, по закону подлости, вошла ровно тогда, когда он сдался и пытался побыстрее умять печенье. Он открыл дверь, приглашая её в кабинет. - Печенья хочешь? А к нему чай, кофе?

    +1

    4

    - Печенья, говоришь?
    Словно целенаправленный удар под дых: хочется ли ей печенья? Реджи, Реджи...
    Все, чего ей действительно хочется - не получается. Ей хочется оставаться в своем счастливом браке. С живым и здоровым мужем. Даже если не совсем здоровым - плевать, переживет, справится. Она ведь сильная, и Джон тоже, чтобы он, да у нее чего не смог...
    А выходит все иначе, все до омерзения абсурдно и безнадежно.
    Врачи даже телефон ему не передали, чтобы ничего не беспокоило пациента. Состояние ухудшилось, говорят, какие уж здесь звонки? А что ей оставалось делать с этим равнодушным навороченным гаджетом? Никогда не приходило в голову копаться в сообщениях супруга - смысла не было, да и поводов ни малейших. На экране телефона ее фотография и номер в быстром дозвоне, чего же еще надо? И все же, она прошлась по целой веренице многочисленных деловых контактов, вдруг что-то из этого могло бы помочь? А вышло так, что даже Алану набрать не смогла - что, черт возьми, она скажет сыну? Прилетай, мол, отец совсем сделался плох...
    Глупости! Джонатан справится, и в этом Шарлотта оставалась непрошибаемо уверенной. Ровно до момента, пока не обнаружила в истории запросов тысячу ссылок на сердечно-сосудистые заболевания, и едва ли не завыла от отчаяния.
    Хотелось рвать и метать, хотелось переломать всю мебель в дорогой квартире, хотелось вырвать на себе волосы, и отлупить себя по щекам до кровоподтеков, нанести множество увечий, получить любую встряску, любой болевой шок. Это было бы в разы проще, нежели уложить в голове простую и жестокую истину: он знал. И знал далеко не первый месяц.
    А она - набитая дура. Ей мерещилось разное, накручивалось всякое, и даже, черт возьми, она начала думать о том, не появилась ли у Джона любовница - помоложе, покрасивее, без комплексов, без царя в голове и без обременяющих моральных принципов. Ну как оно обычно бывает у всех статусных и состоявшихся мужчин?
    А оказалось, никого у него не было. Только вот эта боль, с которой он жил все время, и которую не смел разделить со своей женой. Терпел молча, мрачнел взглядом, совершал какие-то таинственные конфиденциальные звонки. Дарил ей цветы и подарки, отказался от выгодного проекта ради их совместного отпуска. Шарлотта лишь хмурилась в ответ, слишком уж все походило на извинения и раскаяния. А теперь, когда все стало предельно ясно, она себя ненавидит, и вряд ли сможет когда-нибудь простить подобное малодушие.
    А нынче, когда правды уже не скрыть, оставалось что-то делать, предпринимать, куда-то бежать, стучаться в сотни тысяч закрытых дверей! И действовать приходилось в одиночку - кто ей поможет? Беспечный сын прямиком из Франции? Неповоротливый и безразличный Перец? О, а может быть, позвонить силиконовой секретутке Джонатана, вдруг и в ее несуразной голове окажется какая-то дельная мысль? Это кажется полным безумием, но не безумнее вчерашнего ночного звонка.
    Трубка то и дело оглушала кромешной тишиной. Дрожали руки, и тянулись медленные секунды. Складывались в минуты, а минуты - в вечность. Шарлотта ждать умеет, хоть и не любит. Но после выкуренной сигареты, после двух выпитых бокалов вина становилось яснее ясного: она не дождется. Можно было даже не пробовать звонить снова.
    И как она ругала себя, просто на чем свет стоит, когда такси везло ее в клинику Реджи. Оказаться навязчивой - хуже всего на свете, и стоило хотя бы раз понять, насколько неуместны ее просьбы, то проще было бы себе отрезать руку, чем...
    Но выхода нет. Гордое упрямство Джона не спасет, а в дальнейшем Шарлотта будет корить себя за каждую сорванную попытку. И по сравнению с этим неприступный бастион Харли в лице дотошной регистраторши оказался лишь кошкиными слезками. И, сверкнув на прощание жемчужным оскалом, миссис Освальд направилась к кабинету, натягивая по пути протянутый халат.
    Это ничего. Надежда есть. Пока еще...
    - Нет, доктор Броули, я не буду ничего.
    Ей хватило премерзкого утреннего кофе, выпитого на ходу. Обычно по утрам у нее свежевыжатый сок, тосты с авокадо, и какой-нибудь изысканный завтрак. Готовит его исключительно Джон - неотъемлемая часть их семейной традиции. А сегодня утром она этого лишена, как и самого утра - так ведь и не ложилась...
    Для полного ощущения сломанной и разрушенной жизни не хватало еще лишиться мужа. Но полно. Не в этот раз. Хватит с нее на сегодня лишений!
    Кипящая ярость переругивания с рецепцией начисто игнорирует предложенный стул, и Шарлотта направляется к окну - тусклый и унылый пейзаж рабочего утра, самый отвратительный за последние годы всего ее замужества. То ли атмосфера места так удручает, то ли душа терзается, кто ж теперь разберет.
    - Они отказались его брать, ты понимаешь? - голос дрожит и обрывается. Говорить тяжело, и каждое слово с неимоверной болью вырывается из сиплого горла. Но еще тяжелее обернуться, встретиться глазами с некогда близким другом и позволить себе пораженчество - бессильную истерику, признание собственной безысходности, его деликатное "мне очень жаль, но шансов никаких".
    Давай же. Вдохни глубже. У Реджи всегда открыта форточка - это замечательно. Это всегда выручало.
    - Сказали, что ситуация не стабильная. Врали про предстоящий локдаун. И что пациенту шестьдесят шесть - таких сейчас в первую очередность не возьмут.
    Новый вдох. Дрожащие руки ищут опору в подоконнике, но ей это почти не помогает. Хочется отцепиться от хрупкой соломинки и рухнуть вниз, разбиться самой, посыпаться осколками, но кто тогда спасет Джона? А кто - ее?
    - Я звонила тебе вчера ночью, но М...
    Мадлен. А вот молчи про Мадлен. Ты же знаешь, она в его глазах непогрешима. Он оправдает любую подлость, любой ее скверный поступок - и не такое оправдывал. Говорят, настоящая дружба сильнее любви, но никак не в случае с Реджи. Либо она настолько ужасный и ничего не значащий друг, либо...
    - Но вы, наверное, спали и не услышали. Извини меня за несдержанность, я должна была дождаться утра. Все моя мнительность и напрасные страхи.
    На подоконник опускается папка, успокаивающего синего цвета. Вот только успокоения она не принесла еще ни разу, сколько бы документов, направлений и выписок Шарлотта не отдала ей на сохранение.
    - Здесь его анализы, динамика и все необходимые сведения. Есть ли шанс?
    Спрашивает у него, а взгляд устремлен в едва-едва светлеющее небо.
    - Хоть один...

    Отредактировано Charlotte Oswald (6 Июл 2022 14:19:03)

    +1

    5

    Реджинальд понимающе кивнул на отказ, автоматическим жестом указывая на стул в качестве невербального приглашения, а после засовывая руку в прорезь халата. Неприятно резануло это формальное "доктор Броули" из её уст и то, что она не села, а пулей к окну. Он потупился, чуть отвернувшись, закинул в рот остатки печенья, достал платок и принялся протирать очки. Вопиющее нарушение всех ритуалов вежливости, на месте которых нынче жесткая пауза. Да и как строить коммуникацию со спиной, ему было не сильно понятно, учитывая на какой ноте они расстались в прошлый раз.
    Мистер Броули, откровенно говоря, не простил Чарли степень прямоты, которую та ему "с дружеским участием" выказала. Он не хотел тогда правды, потому как она выступала подтверждением самым худшим его предположениям. Он хотел заверений своим иллюзиям и в том видел задачу "дружеского участия". Но что ж, заблуждаться ему предстояло в одиночестве, ибо никто из так называемых "близких" не выказал ему ни капли поддержки, выступили единым обвиняющим Мадлен фронтом. Пришлось со всеми сократить общения до открыток на большие праздники. Но Чарли единственная посмела сказать ему это в лицо. Все сбылось, все было очевидно еще двадцать лет назад: ей, кузине Эксетер и, наконец, в глубине души, ему самому. Но слова в голове "ты ошибаешься" теперь произносились голосом Чарли, а это простить уже невозможно.
    Первая после паузы фраза Чарли особенно суть визита не прояснила, но от интонаций спазматично зажало глотку. Захотелось протереть очки еще раз и задать уточняющий вопрос. Однако вместо этого он тихо поправил стул, выставив его ровно к приставному столу, и подождал. Последовало второе пояснение и стало чуть понятнее: по всей видимости, у Джонатана проблемы со здоровьем. Возможность категоризировать запрос в рамки заштатной рабочей консультации помогла расслабиться и следом нахмуриться в раздраженном непонимании, зачем нагонять столько туману и темнить? Неужто не сказать прямо, тем более навык имеется. И так нервы не к черту, а еще вот такие представления! Он скользнул взглядом по столу, цепляясь за чашку кофе с печеньем. Черт подери, он хочет есть.
    С этой простой и понятной мысли мистера Броули снова дернули на поле сложных догадок. Пропущенных звонков от Чарли с ночи у него не было, телефон внизу он не слышал, хоть и не спал - а коль не спал и не слышал, значит и не звонили. Но тут же он вспомнил, что с утра возвращал трубку на рычаг, ибо она почему-то упала. В общем, какая-то скользкая тема, дальнейшие рассуждения о которой он счет раздражающе бессмысленными.
    - Локдаун и вправду вероятно вскоре объявят, уже введены ограничения по плановым операциям, тут тебя проинформировали верно, - отметил он и выдвинул стул. Затем развернулся и пошел в приемную. Оформил чашку чая, докинул туда печенье, вернулся, поставил на стол. Так у него будет индульгенция, чтобы наконец приступить к своей порции кофе, даже если Чарли предпочтет метаться по кабинету припадочной ланью, что он терпеть не мог.
    Мистер Броули подошел к окну, наконец заметив синюю папку. У него тоже была такая папка под Мадлен, правда белая, больничная, ненавидел её содержимое, потому как там ни единого шанса не виднелось.
    - Я посмотрю, - сказал он, забирая папку. - Выпей пока чаю, печенье вправду вкусное, не знаю где Шерил его достает, нужно спросить...
    Мистер Броули сел за свой стол и отпил кофе. По рукам пошли мурашки удовольствия, хотя горький был до ужаса. Поменял очки, зевнул и погрузился в изучение папки. Все перепутано, поэтому пришлось сначала разложить по порядку, потом прорываться сквозь неунифицированные формы. Сначала лепил стикеры на интересующие выписки, потом уж это достало, взял ручку и принялся на автомате что-то чиркать, помечать, исправлять. Подрезал уголок ленты ЭКГ, чтобы не вылезала за пределы папки. Один раз звонили, он отвечал - прийти с утра на работу, как видно, не гарантия спокойствия. Разблокировал компьютер, нашел по фамилии лечащего врача, понял что за клиника. Посмотрел на часы, да, еще рановато звонить Майклу. В синей папке не хватало двух документов для полной картины, проще было их достать через звонок главврачу клиники, в которой нынче лежал Джонатан.
    Мистер Броули снова зевнул, прикрывая рот рукой и пытаясь сделать это незаметно. А сразу после заметил на себе взгляд Чарли и понял, что он сильно увлекся документами.
    - А почему сразу не лег на операцию, здесь картина явно застойная и запущенная, она не могла бессимптомно проходить, и при первом обращении явно должны были предложить? - спросил он. - Сейчас-то намного сложнее будет. На аппаратах уже лежит, да? Сколько?

    +1

    6

    В конце-концов, может быть, все не так уж и плохо? Случаи бывали разные: она о них читала. Да и Реджи в свое время рассказывал немало, хотя он не из тех, кто только и знают, что безостановочно болтают о работе.
    Может быть, все еще образуется? Конечно, будет страшно и тяжело - Шарлотта не привыкла тешить себя наивными надеждами. Нужна операция, ее, увы, не избежать. А потом нужна адаптация и восстановление. Так она готова, ее руки не опускаются, ведь чего ради ей здесь находиться, если не за этим?
    Ей бы только услышать... Что-то такое основательное, компетентное, профессиональное, что могло бы успокоить. Что она совершенно напрасно волнуется, что случай пустяковый, что такое вполне успешно лечат, а вся эта мнительность и отчаянные споры на рецепции - попросту смешны и непонятны. Что надо лишь немного потерпеть, и скоро Джон окажется дома. А потом они уедут, далеко-далеко, и никто не будет знать, куда. Они продадут свою квартиру в оживленном квартале, найдут уютный домик - может быть, на берегу моря, а может быть, высоко в горах. Где угодно, лишь бы он сидел на скамейке в саду, читал вслух красивые книги, а она, в летнем сарафане и широкополой шляпе, будет сажать любимые астры. И подавать в сад душистый чай. А когда свечереет, они будут смотреть на низкие звезды, слушать пение ночных птиц и тихую мелодию, что-то про "Ты придешь опять..."
    Все обязательно будет. Она пришла сюда, чтобы это услышать. Чтобы перестать тиранить звонками лечащих врачей. Чтобы не сходить с ума от гнетущего страха. Чтобы Джонатан оставался живым, и неважно, чего это будет ей стоить!
    Но тикают размеренно внутренние часы напряженного ожидания. Она молчит, молчит и Реджинальд. И вся умилительная бравада, все наивные мечты и умиротворяющие планы, вместе с астрами, звездами и шляпами, летят вниз и разбиваются о гладкую дорожку. Там, неподалеку, курят санитары. Лица у обоих хмурые, обсуждают что-то важное, а быть может, что-то отвлеченное. Если Джонатан умрет, точно так же будет. Она задохнется от отчаяния, а врачи, могильщики, патологоанатомы будут так же флегматично курить и смотреть на ее горе равнодушными пустыми глазами.
    И говорить хотелось бы себе сколько угодно: все хорошо, все хорошо, все получится, Реджи поможет, Джон обязательно выживет. Шептать как аффирмации, и днем, и ночью. Но снова она видит санитаров, видит, как подбегает к ним третий, говорит что-то бегло, и они бросают в урну недокуренные сигареты, недоеденные бургеры, и остатки ее зыбкой уверенности. Убегают куда-то, торопятся, а у Шарлотты, с таким же протяжным и пугающим стуком, обрывается и падает вниз сердце.
    Но это всего лишь Реджинальд вышел из кабинета. Для чего - непонятно. Как непонятны все эти медицинские проволочки, беспокойства по мифическому локдауну, и откровенное бездействие, доводящее до панического исступления. От заявлений Реджи только и остается что побледнеть и вцепиться в подоконник, будто это способно добавить хоть какого-то мнимого спокойствия в весь этот пугающий и опасный водоворот. И она уже не видит, что происходит за окном. Не слышит размеренного жужжания рабочего компьютера и негромких разговоров за дверью. Не сразу замечает, как подходит Реджи и начинает изучать злополучную папку.
    Предлагает все-таки присесть, и действительно, в ногах правды нет. А в чем она есть - совершенно неизвестно. Да оно и нетрудно, выдать на автомате что-то вроде "спасибо", да так и оставить крошиться печенье и остывать заваренный чай, не думая и притрагиваться к чему-либо. Не до чая ей, и тем более, не до еды - кусок в горло не лезет. Впрочем, немного приятно погреть о кружку похолодевшие пальцы. Все равно Реджи пока занят - то и дело хмурится, вчитываясь в содержимое медицинских справок и выписок.
    Его реакции Шарлотта не понимает. Не хватается за сердце и не крестится - может быть, уже добрый знак? Впрочем, хмурый лоб и блеснувшие профессиональным любопытством дужки очков никакого спокойствия не добавили.
    Она благодарит снова, даже не надеясь получить в ответ на свой еле слышный шепот, хотя бы небрежно брошенное "пока еще не за что". И отчего-то становится страшно, словно она пятилетняя девчонка на приеме у дантиста. Будто бы сейчас последуют вопросы, для которых нужны конкретные и ясные ответы. А у нее таковых нет. У нее бессонные ночи, сваренная каша в голове из самых пугающих мыслей, страх неизбежного, и полнейшее непонимание, как с этим всем жить дальше. А еще позорной дырой зияет стыд за свои малодушные слабости: как она, столь твердая и амбициозная леди, собранный решатель всех проблем, непоколебимо уверенная во всем, может позволить себе застыть на месте, неотрывно следить взглядом за доктором, вглядываться во всю его рабочую документальную собранность, как в единственно возможный шанс на всей планете. Есть же, в конце концов, Анкара и Стамбул, Хайфа и Тель-Авив, Мюнхен и Вена. Все, черт возьми, есть. И клиники, и деньги на лечение. Вот только времени нет - так ей врачи сказали. И уверенности нет, уже ни в чем.
    Поток безысходных и угнетающих мыслей прерывает вопрос Реджинальда. От неожиданности чашка едва не падает из рук, дрожит, и все же оставляет на брюках заметные капли. Но это, право же, ничуть неинтересно.
    - Почему сразу не лег? - хмурится в ответ миссис Освальд, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не сорваться на беспомощный крик или подступающую истерику, - Так может быть, ты и подскажешь, почему? Почему, когда у вас, мужчин, что-то случается, вы об этом молчите до последнего, а потом играете в героев на больничной койке, но только когда уже дело дрянь, и что-то предпринимать слишком поздно? Откуда я знаю, Реджи? Он ничего мне не говорил. Темнил про какие-то важные звонки, улетал в какие-то рабочие командировки, а потом выяснилось, что...
    Резко замолкает. Не хочет вспоминать, как дрожащими руками вызывала скорую. Как ждала от врача хоть каких-то известий. Как бросало в ледяную дрожь и стягивало нутро, когда история запросов выдавала все эти тайны, недомолвки и ужасные вещи. Как видела его в последний раз - посиневшего, ослабевшего, но все с той же привычной нежностью во взгляде, с тихим и щемяще-ласковым "мой ангел". Обнадеживающим "все будет хорошо". Ведь если проснется горькая память, станет совсем невыносимо. Не осилит она этого, не справится. И разделить это будет не с кем...
    - Расстраивать, наверное, не хотел. Слишком любит меня - вот поэтому.
    И снова пауза. Подбор дыхания. Хочется, чтобы было тише. Хочется куда мягче. Хочется, чтобы не прорывалось наружу столько боли и отчаяния - чем это нынче поможет?
    - Прошло уже пять дней и... - пристальный взгляд на наручный циферблат, - Четыре с четвертью часа. Я за все это время двести раз позвонила в клинику, каждый день приезжала лично, дошла до ведущих хирургов и заведующего. Бесполезно. Ничего, кроме "ожидайте" и счетов за платную палату. Но чего мне ожидать, Реджи? Когда его вообще не станет? А вчера они сказали мне, что если я приму решение отключать от аппаратов, то нужно будет подписать... Нет, пожалуй, не стоит об этом. Хватит и того, что от моей брани в Святом Томасе чуть стекла не лопнули.

    +1

    7

    Реджинальд метнул взгляд на жалостный фарфоровый звон, что издала кружка в руках Шарлотты. Чуть застыл, выслушивая обвинительную проповедь в собственную сторону, затем моргнул, поднял голову, задрав подбородок. Он понимал, чем были вызваны именно такие интонации, подбор слов, такие формулировки. Понимал, почему были выбраны категории "все мужчины" и он за ответчика. Он видел всю эту сквозящую нервозную несдержанность, даже понимал чем она была вызвана, но в нем она не откликалась ничем, кроме как раздражением. Потому что именно, что понимал, а вот на сопереживание был не способен. Если он только позволит этим чувствам быть, все точно и несомненно разрушится, развалится. Он не должен поддаваться эмоциям, это не продуктивно. И сочувствие извольте выбивать в ином месте. Не здесь, здесь только конкретика.
    Мистер Броули вздохнул и молча вернул взгляд в документы. "Потому что бесполезно вам что-то говорить, вот почему". Хотелось упростить себе жизнь - еще минут с пять полистать бумаги, а потом сообщить, что ничем он помочь не может. Хотелось, чтобы это не стало еще одной его проблемой. Хотелось, чтобы оставили наконец в покое и он посмотрел последние публикации по легочному раку, ради же этого приехал сюда так рано. Хотелось послать её восвояси, предварительно сообщив такую почитаемую и любимую ею правду. А правда заключалась в том, что...
    - Состояние, откровенно говоря, плохое, - начал он тихо, хмурясь и перебирая в руках распечатки. - Держать на аппаратах смысла нет, положительной динамики не будет. В себя он не придет. Либо отключать, либо дожидаться естественной смерти, но она может наступить как через неделю, так и через год.
      Но когда же он делал то, что ему хотелось? Он вздохнул, не отрываясь от документов.
    - Есть вариант прооперировать. Это даст примерно год-два на поиск донора. Однако в таком возрасте и с такими сопутствующими получить разрешение на трансплантацию будет не самой простой задачей, к тому же добавится поиск донора сам по себе. До пересадки, стоит добавить, никакой речи о сохранении привычного уровня жизни не идет: он будет на аппаратах, привязанный к больнице. После... если все пройдет успешно, примерно наполовину уровень жизни восстановится. Выживаемость в течении пяти лет около семидесяти процентов, шестьдесят девять с чем-то.
    И все равно это звучало более обнадеживающе, чем то, что у него лежало в белой папке. Он поправил очки и отвлекся на уведомление на компьютере, заодно посмотрев на время. Понятно какой вариант будет выбран. Придется звонить Майклу и решать все сейчас, в первой половине дня, чтобы завтра посылать реанимобиль. Реджинальд развернулся к экрану и открыл расписание старших кардиохирургов. У Энтони окно на вторник, интересно, это он отпросился? Или как так получилось. О, не тот месяц, нужен февраль...
    - Оперировать в Святом Томасе скорее всего не возьмутся, - продолжил он. - Нужна будет транспортировка. Учитывая состояние, я бы рекомендовал смотреть узкоспециализированные клиники кардиологического профиля в пределах Лондона. И, конечно же, это все страховка не покрывает. Точнее, имеет смысл сначала делать, потом выбивать компенсации, иначе затянется до бесполезности. Хотя трансплантации, вроде, при наличии заключения, страховкой покрывают.

    +1

    8

    Аскетичный рабочий кабинет продолжает сиять чистотой и стерильностью, и доносятся из-под двери, из распахнутых форточек те самые специфические запахи больницы - амбре фенола, медикаментов и какого-то тяжелого безысходного отчаяния. Эти запахи легко узнаваемы своей горькой пропиткой, своей вездесущей угрозой, и даже когда в одной из индийских деревень она неосторожно наступила на разбитую тридакну и распорола ногу, то готова была поклясться - в захолустном подобии местного госпиталя запахи стояли те же самые. И вроде как, это должно успокаивать - так легко сложить со своих плеч груз невыносимого беспокойства, принять равнодушные сочувствия, услышать заверения о том, что шансы все еще есть, и впервые за все время мучительного ожидания вздохнуть спокойно - врачи ведь всегда знают, о чем говорят. Так, быть может, и произошло бы, но вот досада: годы дружбы с вдохновленным доктором и годы жизни под одной крышей с родителем-медиком приучили каждую великую надежду неизменно брать с щепоткой соли. И даже не пытаться откусывать больше, чем можешь прожевать. А она пытается, причем весьма упрямо. Можно же было просто сдаться, счесть доводы докторов из Святого Томаса более чем разумными, выплакать свое невосполнимое горе и поставить закорючку подписи в добровольном согласии на убийство во имя милосердия. И ведь надо же, как безобразно все совпадает, вплоть до мелочей: тот же горький запах, та же уставшая складка на лбу, тот же утомленный взгляд, то же сдержанное раздражение в голосе. И слова - одинаково жестокие, сказанные будто под копирку, их что, на медицинском факультете этому одинаково учат?
    Глупо это - стучаться головой о твердые стены. Глупо совершать одни и те же действия и надеяться на разный результат. Но еще глупее - махать выданным белым халатом и подписанными документами, признавая собственное поражение и принимая предательское клеймо "Сдаюсь".
    Шарлотта холодеет, выпрямляется по траектории проглоченной пилюли отвратительной правды и крепче сжимает руки, не чувствуя абсолютно ничего - ни окружающих размеренных звуков, ни биения собственного сердца, ни следов от ногтей, пронизывающих кожу. Лишь ответный осуждающий взгляд - свой собственный, да скрежет стиснутых зубов.
    - И что ты мне прикажешь делать? Я должна молча ждать? Или, может быть, дать согласие на смерть своего мужа? Ты ведь прекрасно знаешь, Реджинальд, что ни один из этих вариантов меня не интересует. И что абсолютно тоже самое я вдоволь наслушалась от Святого Томаса. Потому-то к тебе и пришла.
    Даже помня обо всех неурядицах, обо всех тяжелых разговорах, покрывших обледенелым инеем былую теплоту их дружбы. Стойко переступив через все обиды, через собственную гордость, она решилась на этот шаг, чтобы услышать хоть что-то обнадеживающее, урвать у судьбы любой нереальный шанс на спасение. И казалось бы, все благоволит, все придает стойких сил и упорства - семьдесят процентов - это ведь превосходно. Сократись этот показатель хоть до пяти - она никогда не опустит руки. И кому, как не Реджи, это понимать...
    - Звучит намного лучше. Но скажи на милость, для чего же так долго ждать, если... - и с равнодушным энтузиазмом, с удручающей невозмутимостью она сподобилась на новый глоток из предложенной чашки. Сжимает крепко, сама того не замечая, как бы не отломить ненароком тонкую ручку - даже слышать возмутительно все эти предостережения по страховкам!
    - Мне плевать на компенсации и страховки, - цедит сквозь зубы. - Мы не на распродаже в Хэрродсе, чтобы думать, как выгоднее сэкономить. И если это потребуется, я отдам последнее и обнищаю, как церковная мышь, но Джонатан будет жить.
    И сводит паническим удушьем саднящее горло - будто бы она сама не знает, как тщательно умывают руки проклятые медики Святого Томаса. Будто бы не в курсе, как сжата по срокам и чудовищно обложена ограничениями подобная операция. Будто бы не ругалась до хрипа, сходя с ума от катастрофической бесполезности подобных увещеваний. Каждый из них считает своим величайшим профессиональным долгом предупредить ее об ограниченном времени, и каждый это же время теряет, взрезая ржавым скальпелем безмолвного ожидания.
    - Речь идет не только о счетах, Реджинальд. В этой папке, как ты видишь, собраны в том числе и мои результаты обследований. О, конечно, хирургия не приемлет никакого феминизма, и приживаемость может усложниться тем, что я - женщина. Но в целом, мое сердце работает как часы. Это славно. Что там еще необходимо? Официальное согласие? Да распечатывай, подпишу хоть сейчас. А ты-то как? Согласишься на личное проведение? По старой-то дружбе, м?
    И ответом - тишина. Долгая, изнуряющая, звенящая. Ему ли нечего сказать? Ей ли ничего не хочется слышать?
    - Зря я, наверное, пришла, чего уж там, - и снова эти судорожные сборы в ненавистную синюю папку. Засунуть обратно все эти выписки, направления, анализы, показатели. И туда же, к ним - собственные надежды на лучший исход. Но такого от нее черта с два кто дождется. Ничего страшного. Пока ей не позвонили из клиники и не огорошили самыми страшными известиями, она так просто не отступится. - В любом случае, спасибо за уделенное время.

    +1

    9

    Бесполезно...
    Говорить бесполезно. Она не слышит. Несет какой-то несусветный бред. О боже, тут еще и все перепутано? Ну кто в одну папку кладет результаты двух людей? Нужно заново раскладывать. Он же нихрена не смотрел на фамилии, не допуская даже мысли... Хотя мистер Броули уже примерно представлял, какие чьи - как раз те, что не вписывались в классическую картину её, их нужно выбросить в корзину "подозрительно безосновательных надежд".
    Вот Джонатан поэтому и не сказал, черт подери. Не хотел, чтобы последние дни превратились вот в это. Хотел оставить как есть и ничего не портить.
    Потому что вместо конструктива какие-то широкие наиглупейшие жесты. Эта вот женская эмоциональность, одетая в обманчивый пиджак сдержанности. Всегда кажется, что если они не вопят и не льют слезы, то они будто контролируют в этот момент эмоции. Но это великий обман, все куда как хуже: они только притворяются, а в самом деле еще более глухи, а еще к тому же потом тебе припомнят эту нечуткость, что ты был настолько циничен, что позволил себе в тот момент говорить с ними грубым голосом разум.
    Когда они вопят и льют слезы, это, конечно же, пугает, это невероятно сложно выносить, однако... Однако это куда как более понятное поведение и они остаются будто бы доступны, если не для слов, то для прикосновений. Когда они плачут, то вроде бы вы как-то вместе, а вот если застывают, то вы уж точно по разные стороны. Мадлен не плачет, а просто смотрит вперед себя и это чуть ли не самое мучительное зрелище в мире. Хотя нет, может быть хуже - когда она начинает насквозь фальшиво скалиться и делать вид, лишая его даже возможности апеллировать к внешнему раздраю. Господи, как это сложно!
    Чарли же не понимала ничего из того, что он ей говорит. А он и не должен был. Снова попался в этот женский капкан. Чарли пришла не для разговоров. Она пришла, чтобы он что-то сделал.
    Можно, конечно же, сказать, что он ничего "не может" сделать, можно даже вполне рационально это обосновать - она никогда и не поймет, что это было вранье. Можно составить подробную карту "по шагам" куда и к кому обратиться, снабженную телефонами и пояснениями. Помочь, вредительски отвлекая. Отправить гоняться за призрачной возможностью найти какого-то другого дурака в Лондоне, кто именно сейчас рискнет. Кто так же упрямо и безосновательно считает, что запреты министерства носят "рекомендательный" характер. А пока она ищет, может Джонатан и умрет - это было бы вежливым  и ожидаемым с его стороны поступком - скончаться в ближайшую неделю. А она будто бы сделала все, что возможно, а не просто ждала. Суета помогает.
    А он пока будет точно так же гоняться за призрачной надеждой найти вариант лечения для Мадлен. И тоже будет потом успокаивать себя той же мыслью, что он сделал все, что мог. Здесь уж с полной откровенностью, кто ж мог сделать больше? Кто ж лучше знает кухню, у кого связи и квалификация по торакальной онкохирургии?
    Но Реджинальд понимал, что это все не сработает. Время только теряют. Была существенная разница меж этими двумя случаями: мужу Чарли он действительно мог помочь - уже по шагам знал как. А Мадлен не мог, хоть и отрицал это со всем доступным упрямством.
    И вот Чарли встает, начинает нервно и обиженно собираться, тянется за этой дурацкой папкой, и будто этим делает выбор за него. Мистер Броули не выдержал:
    - Сядь! - рявкнул он, резким хлопком пригвождая папку к столу. Получилось так сильно, что даже подставки на миг оторвались от столешницы и подлетели, сдавленно звякнув. По руке поползла холодная волна онемения. - Пожалуйста, я не закончил.
    Он отвел взгляд, ненавидящий себя за эту вспышку, пытаясь как-то это все обратно запаковать в контролируемое поле, успокоится. Снял очки и принялся растирать глаза. Рука горела и дрожала.
    Хотелось высказать ей все, особенно подробно остановившись на том, какая же она дура. И как он на нее обижен, все еще обижен, черт подери. И как ему не хочется этого ничего делать. Как он устал, черт подери. Но вот он станет это делать, а она виновата будет во всем. Но что вот толку, что толку? Нужен конструктив. От него всегда нужны действия.
    - Сейчас придет миссис Келли, она поможет отсканировать эту папку и оформить личное дело. После я попрошу Уолтера и вы сделаете пояснительную записку. Начиная примерно с одиннадцати нужно будет обзвонить три клиники, я дам контакты, и спросить... Уолтер скажет что спрашивать. Лучше, конечно, Джонатана сразу направить в клинику, которая занимается трансплантологией, чтобы они вели с самого начала, понимаешь? Я пока позвоню Майклу в Святого Томаса и помогу им составить мотивированный отказ от операции, нужны хоть какие-то формальные основания для транспортировки. Полагаю, что часам к двум соберем всю информацию и примем окончательное решение... Что ж, если откажутся, сделаем операцию первого этапа здесь. Все понятно?
    Он надел очки и тяжелым взглядом посмотрел на Чарли.

    +1

    10

    Распечатанные диаграммы пропитаны медицинским равнодушной безысходностью, и это, пожалуй, была одна из причин, по которой юная Шарлотта Якобсон забрала документы с медицинского факультета. Скандал полыхал в дружном доме синим пламенем, но это было сильнее нее – продолжать изводить себя профессиональным беспристрастием, к которому, как она осознала уже к концу первого семестра, не привыкнуть никогда. Не в ее случае, и не с ее чувствительным состраданием. Такой шаг дался трудно, ну а кто сказал, что делать судьбоносный решающий выбор – это легко? Впрочем, она не жалела никогда, ни единого дня своей жизни. Кроме, пожалуй, сегодняшнего: хвати ей упорства доучиться, получи она такую же работу, как у Реджи, разве стала бы его о чем-то просить? Не пришлось бы выставлять себя клинической идиоткой, не пришлось бы наступать на горло собственным обидам и гордости, этот чай со вкусом сдержанного отчаяния, тоже не доводилось бы вертеть в руке. И возможно, она бы привыкла ко всем этим стерильно-белым бумажкам: с неразборчивым каракульным почерком, с распечатанными схемами, с пестрящей тошнотворной терминологией, которая не содержит в себе ничего утешительного и отдает каким-то совершенно издевательским беспристрастием, будто бы происходящее и в самом деле можно уместить во все эти диагнозы с уродскими названиями. Но в молодые годы ей ни разу не пришло в голову, что спустя годы метаний она встретит мужчину, ради которого не пожалеет жизни, и этот мужчина, поклявшийся быть рядом навсегда, будет медленно умирать на больничной койке. И ему необходимо помочь, приложить все силы, чтобы сохранить жизнь, но в сущности – что она может? Как ее непоколебимое упрямство заставит биться больное сердце?
    Да и Джонатан хорош – ей всегда казалось, что у них нет друг перед другом секретов. Однажды она, искусав в волнении губы, созналась ему в самом заветном, связанном с этим доктором Броули. Страшно было – словами не передать. И горько: даже если бы после ее откровений Джон подал на развод, она бы его поняла и простила. Вот только саму себя не смогла, и быть может, поэтому он и не ответил ей взаимной откровенностью. Не рассказал о той продолжительной сердечной боли, что одолевала его столько времени. Или же не хотел видеть ее горя? Не хотел, чтобы по ночам она привыкала отворачиваться и беззвучно плакать, прикусив одеяло. Он ведь любит ее всякую, и как же счастлив видеть свою жену веселой и довольной жизнью – а с ним это было предельно легко…
    Но он же должен, должен был рассказать!
    Неужели бы они ничего не смогли?
    Неужели бы не справились?
    Ерунда. Полнейшая ерунда. Они обязательно справятся. Вот уже последний лист с анализами поспешно укладывается в папку, мнется в уголках, но плевать. Нет времени на разговоры и рассуждения – она еще не знает, что будет делать, но вот выйдет из кабинета прочь, и тут же примется искать выход, стучаться во все закрытые двери, вдруг ей хоть кто-нибудь, да поможет. Резко и порывисто вскакивает со стула и кивает на прощание с равнодушной вежливостью. Времени слишком мало, она не вправе потратить его на мольбы и слезы.
    И отрывистый крик, схожий с настоящим рыком, в один момент пригвождает ее к месту и превращает в мраморное изваяние – такого поведения от тихого и невозмутимого Реджи она попросту не ожидала. Сердце колотится и холодеет изнутри – ни отец, ни супруг не позволяли себе ничего подобного, и Шарлотта цепенеет, словно маленькая девчонка, пойманная за воровством соседских яблок. И поддавшись малодушному испугу, она послушно садится, не сводя глаз с корня всех своих бед – чертовой синей папки, будто пригвожденной к рабочему столу крепкой рукой. Поднять глаза выше даже и не смеет. Слишком страшно и стыдно – за собственную несдержанность, за несуразные просьбы, за то что знает по собственному семейному опыту – нет более глупого и легкого способа вывести врача, нежели показать хотя бы малейшие проблески истерического отчаяния. А она, черт возьми, стоит на краю этой глубокой пропасти, и неловко балансирует, словно начинающий и неопытный эквилибрист. Реджи никогда не дал бы ей упасть. Перетянул бы обратно, даже если через сопротивление и крики. Но здесь на них белые халаты, здесь разделяет рабочий стол и ее неосторожные слова, сказанные когда-то в сердцах, и вот они – акры непреодолимых разрушений…
    И даже когда он снова нарушил кромешную тишину кабинета, оставалось только неловко и заведенно кивать. И казалось, все мысли давно уже покинули это место, выпрыгнули с разбегу в приоткрытую форточку, но – слушала. Ловила каждое слово, цеплялась за все пояснения, как за соломинку утопающий, и все так же сжимала пальцы и кусала губы.
    Лишь бы только не заплакать от боли, облегчения и усталости. Только не здесь и не сейчас – Джон был бы ужасно расстроен. Невыносимо хотелось закурить, но она этого не сделает. Обещала же ему, что больше не будет.
    - Спасибо тебе, - звучит убитый, абсолютно чуждый ей голос. Не ее будто. Слишком сломанный. Слишком глухой и вымученный.
    - И прости меня за это все. А еще… прости меня за Мадлен. Я совсем не должна была…
    Но все-таки почему-то сделала.

    +1

    11

    Ну вот и что теперь? Он отводит усталый взгляд вниз и принимается протирать очки. Теперь ему этим всем заниматься, боже ж ты мой... Если он не найдет решения для Мадлен это только потому, что навесил на себя дополнительной работы. Вот так всегда - он бежит от проблем в работу. Даже от проблем в работе он берет еще больше работы. Так всегда.
    - Не за что еще спасибо, - буркнул мистер Броули себе под нос. И все-таки было неловко, что он повысил голос и был так не сдержан. Это, с его стороны, конечно же, недопустимое поведенье. Он что-то совсем нынче раздраженный и вспыльчивый не по делу. Надо бы извиниться. К тому же пауза подходящая. Реджинальд сделал глубокий вздох, надел очки и поднял на Шарлотту взгляд. Но не успел, она сделала это первее. Он сначала раздраженно цокнул, расстроенный тем, что его опередили, а потом только до него дошел смысл извинений и мистер Броули замер.
    Конечно не должна была. Разве не ясно было, что после таких слов ему придется разорвать все сношения и контакты? Разве не очевидно было, что он выберет Мадлен, снова? Он всегда выбирает Мадлен. Да, не должна была, черт подери! Потому что он сам все знал и не надо было его еще раз в это дерьмо тыкать носом. Нужно было смолчать и остаться рядом, хоть кому-то нужно было остаться с ним рядом. С беспросветным дураком, который сам себя загнал в такую яму, что вылезти оттуда живым не представляется возможным. Да, не должна была, потому что он сотню раз после хотел позвонить. Но произнесенные, эти слова все меняли. А он не хотел вставать в униженную позицию "ты все правильно тогда сказала", не хотел признавал себя идиотом (коим он по сути являлся, но признать это? ни за что) и просить прощения, а хотел просто позвонить, потому что ему бывало до ужаса плохо и мерзко от самого себя и ему хотелось, чтобы хоть кто-то рядом был. Чтобы кто-то его понимал, без слов, без обвинений, без правды. Как он устал от этой правды... И всегда, в его мыслях, это была Чарли, но после того разговора он не имел никакого права ей звонить. Потому что она сказала это.
    Но в фантазиях он с Чарли разговаривал, он её фантому плакал и жалился, он у нее совета просил. И, с одной стороны, это хорошо - никто не был свидетелем его слабостей, нытья и унижений. Никто. Он сохранил лицо, никто не знает. Но, с другой стороны, это "никто" значило, что он, черт возьми, один! И он справился один. С Мадлен. В конце-концов, у него есть серьезные шансы, что это все скоро закончится и он не переживет её. Кардиограммы внушают уверенность. У него, кроме Мадлен, ничего и никогда не было. Может в конце концов она его полюбит и это все обретёт смысл?
    Надо заняться наконец делом, он тратит время. Мистер Броули, выйдя из ступора, нервно огляделся по сторонам. А, оу, он не ответил?
    - Ты не могла поступить иначе, - ответил он, натягивая фальшивую улыбку. - Мы оба не могли поступить иначе.
    Мистер Броули встал из-за стола и подошел к Шарлотте, автоматически принимаясь разминать ей плечевой пояс.
    - Но это все дела давно минувших дней, нынче есть вопросы насущнее. У нас есть план, будем его придерживаться. Главное не замирать меж этапами. Когда кто-то близкий находится в такой ситуации очень легко бросить все силы туда, совсем позабыв про себя. Все обычные действия кажутся бесполезными, а все смыслы громоздятся в одном месте, полном страха и неопределенности. Однако это контрпродуктивно. Загоняя себя делу не поможешь, потому как ты принимаешь решения за двоих в этой ситуации. Поэтому нужно есть, нужно пить, высыпаться, прогуливаться, делать дела по дому... Нужно продолжать жить и заниматься этой рутиной. Поддерживая себя, ты помогаешь и ему. После того как в мыслях меня обругаешь за этот совет, спустись на первый этаж, слева в конце коридора кафетерий. Рекомендую второй завтрак, он самый сытный, и круассан к чаю, сегодня с малиновым джемом. Миссис Келли приходит к половине девятого, иногда раньше, но в любом случае, у тебя есть законные сорок минут и потратить их необходимо не на истерику, не на застывшее ожидание, а на завтрак. Хотя можно совместить. Считай это дружеским советом с нотками приказа.
    Он достал их кармана карточку и положил на стол перед Чарли.
    - По этой карте скидка и бесплатный кофе. Встретимся в приемной в без четверти девять.

    +1

    12

    Ну как это не за что?
    За то что не отказал, хотя мог бы. За то что молча слушает, хотя не должен. За то что просто существует - хотя, в этом его заслуги мало, если в общем и целом. Слишком много этих самых "хотя", настолько много, что хочется провалиться сквозь землю. Но что ей оставалось делать? Куда бежать? Как снова обрасти железной гордостью и стальными принципами, из-за которых их общение сошло на нет?
    Она даже не пыталась сделать вид, будто ее нисколько не обижает и не задевает та мерзкая ситуация. Вот была понимающая и всепрощающая Чарли, а потом вдруг резко взяла и кончилась. И никто, совершенно никто, заметьте, не выказал ни единого возражения. Джон пытался поговорить. Объяснить про темный лес чужой души, про избушки и погремушки, про "под каждой крышей разные мыши". А она молчала в ответ. Презрительно фыркала, едва заметно, лишенная каких-либо сил - даже на то, чтобы разозлиться от всей души.
    Ведь сколько, в конце концов, можно? Сколько предстоит вынести ушата первосортного дерьма, который выливал на себя Реджи за все годы жизни с Мадлен, и подумать только, совершенно добровольно.
    Конечно, самым правильным и мудрым решением было бы держать строгий нейтралитет, объявить себе жесткую политику невмешательства, продолжать и дальше эту многолетнюю дружбу, а с благоневерной своей пусть Реджи сам разбирается. Большой уже мальчик, все-таки, какой по счету десяток разменял?
    Вот только один прискорбный факт выбивал из равновесия, нарушал гармонию общения и благодаря этому факту все у разрушилось: ей было небезразлично. И сколь не пытайся относиться ко всему с равнодушным понимаем - эту комедийную драму Шарлотта не могла разыгрывать до бесконечности. Не хватило ни терпения, ни сил. Да и хватило с нее - она тоже живой человек. У нее тоже душа болит. Искренне ведь пыталась помочь, решить, вытащить - а от нее отмахнулись, как от назойливой мухи. И даже более того - на нее разозлились. А что самое паршивое: внутренне Чарли всегда понимала, почему такое произошло, вот только старалась об этом не думать, чтобы окончательно не сойти с ума.
    И Джон тоже понимал. Он же всегда ее понимает, даже больше, чем она способна понять саму себя. Уж не потому ли взгляд его становился все задумчивее, а улыбки печальнее?
    В сердце остро и болезненно кольнуло - ее нескончаемой виной, его невысказанным ожиданием. Она теперь в лепешку расшибется, но все исправит: сначала вылечит Джона, выходит его, а потом, когда муж полноценно встанет на ноги, и пропадут любые намеки на страшные заболевания, они уедут подальше отсюда: хоть в Непал, хоть в Париж, хоть в Палермо - перед ними весь мир, как на ладони. Ничего больше не будет причинять ему боль, и они доживут вместе свой век, и будут любить друг друга хоть среди снегов Антарктиды.
    Все что угодно, лишь бы этот кошмар поскорее прекратился... А иначе, как ей дальше жить? Чего ради?
    Реджи улыбается в ответ, некрасиво, фальшиво, неискренне. Не так, как она привыкла видеть и непременно теплеть сердцем. Говорит какую-то пустую, совершенно ничего не значащую фразу, и Чарли не находит, что сказать в ответ. Знают оба: всегда можно все переиначить. Всегда можно сделать так, как надо было сделать, а не так, как посчиталось нужным. И становится куда больнее - хочется встряхнуть его за плечи, смахнуть со стола все эти набившие оскомину документы, и не злости ради, а понимания для: зачем он так? Почему?
    Вопросов, однако, не последовало. Ответов, надо полагать, тоже.
    Только его руки, на удивление крепкие, аккуратно ложатся на плечи и Шарлотта еле слышно стонет от боли - как же много она на себя взвалила в последние дни. Как сгорбатилась, осунулась, и теперь каждая клетка тела жалобно ноет о своей продолжительной усталости... Расслабляться нет времени, нет ни единой возможности, но глаза закрываются сами собой и Лотта замирает в моменте: как же тяжко носиться на этом бешеном родео смертоносного заболевания. Как хочется хоть на миг ослабить хватку, опустить руки, от души прореветься, и быть может, случится маленькое чудо - динамика улучшений поползет в стремительный верх (на что-то большее она теперь и надеяться не смеет). И да, Реджи прав, как всегда прав. Что она сегодня ела? В каком состоянии оставила квартиру? Когда звонила по рабочим делам? Скинула ворох обязанностей на исполнительных заместителей, не слишком ли глупо доверилась? Не слишком ли рано отреклась от контроля?
    Но дела ей не было ни до чего. На кой черт нужна изысканная еда, рабочие проекты, респектабельность жилья, и весь прочий успешный успех, если в любой день, в любой час и в любую минуту она может услышать самые неутешительные новости? Она ведь и так не расстается с телефоном в последнее время, и со своим, и с его - носит оба аппарата, бережно следит за полноценной зарядкой, параноидально прислушивается к тишине, вдруг позвонят? А когда трубки оживают, она дрожит каждый раз, больше всего на свете боясь услышать самое страшное, в виде равнодушных соболезнований.
    Впрочем, Реджи пустых советов не дает никогда.
    - Да... Пожалуй, я так и сделаю...
    И протянутая карта послушно сжимается в руке, и она обязательно спустится на первый этаж, пройдет в пресловутый кафетерий, возьмет этот круассан с малиновым джемом и будет старательно его запихивать в себя, отрывая мелкие куски и пачкая руки. Разве что с кофе схитрит - возьмет не привычный латте, а закажет эспрессо, коим вредным напитком он бы не являлся. Очень боится заснуть - сегодня она так и не сомкнула глаз, но отдыхать ни в коем случае нельзя, вдруг за это время что-то произойдет? И не важно, хорошее или плохое, она в тот же миг окажется рядом, чего бы ей это не стоило!

    Впрочем, крепкий кофе ей не помог. Сперва было даже ничего, появилась минута, чтобы хорошо обдумать услышанное. Впереди изнурительная бумажная возня - это немало раздражает, но таковы порядки. Без лишней бумаги и соответствующего разрешения врачи окажутся скованными по рукам и ногам, и отнюдь не ей их за это осуждать. Потом предстоит сделать множество звонков, ну да это тоже терпимо - Шарлотта и так оборвала все рабочие телефоны Святого Томаса, и все без толку, а так хоть какой-то смысл будет. Окончательны вердикт вынесут к двум часам - это долго, чертовски долго. Сколько раз она теперь будет караулить циферблат, а минуты начнут издевательски тянуться, как липкие спагетти на вилке. Но и это давало какую-никакую слабую надежду. Любое действие, даже самое бессмысленное, гораздо благотворнее ожидания.
    Но вот, гнетущая усталость дала о себе знать, самым бесцеремонным образом убаюкав ее за столом кафетерия, покачивая на подставленной руке - самой шаткой и трясущейся опоре. И лишь каким-то внутренним чутьем она вздрогнула и проснулась, опрокинув чашку и пролив на себя остатки кофе. На ней новые белые брюки, но плевать. Отнесет в химчистку или выбросит вовсе, несмотря на то, что Джону они очень нравились. Нервный взгляд на часы, она матерится сквозь зубы, ругая себя за недопустимое опоздание в целых девять минут. У входа неосторожно расталкивает смеющихся медиков, не слышит никаких ответных возмущений, бросает бессмысленные извинения и торопится к приемной, совершенно не разбирая дороги. Плевать на гулкие удары сердца, плевать на качающийся пол и размытые стены - она должна успеть, просто обязана, даже несмотря на то, что уже непозволительно опоздала!
    - Реджи! - вот она, знакомая спина, закончившая какую-то несомненно важную беседу с коллегой. Такие глупости: они же не на вокзале Кингс-Кросс догоняют уехавший поезд, а нервы крутит похлеще любого опоздания, - Прошу прощения, я очень задержалась!
    Про новости, наверное, смысла нет спрашивать - если бы что-то случилось за столь краткое время, она бы об этом уже узнала. Боже, как устала... От всей этой напряженной суеты, от своего несдержанного волнения, а главное, от затянувшегося молчания. Со вчерашнего дня не поступало абсолютно никаких новостей, с позавчерашнего ее огорошили равнодушным и немного раздражительным "Без изменений". И вот как теперь быть? Как успокоиться в этом информационном вакууме?

    +1

    13

    Советы он давать мастак, а вот следовать им никогда ума не хватало. Вместо того, чтобы нормально позавтракать, Реджинальд снова гипнотизировал взглядом печенье. Миссис Келли, отметив это, невозмутимо достала пакет и наполнила вазочку. Мистер Броули вздохнул и глянул на часы, всего-то начало рабочего дня, а он чертовски хочет спать и ни черта не понимает, что Уолтер ему говорит. В это нужно вникать, а внимания не хватает, там что-то про консилиум и неправильную схему лечения. Мистер Мэй еще такой высокий, шея затекает на него вот так смотреть.
    - Хорошо, я изучу назначения, - ответил Реджинальд неохотно. Хотелось наконец сесть, хотя встал он не далее чем пять минут назад. - Насколько это к спеху?
    - Он уже в интенсивной и это потенциально еще один иск, - ответил Уолтер. - Боюсь, что это крайне срочно.
    - Ладно, давайте попробуем сегодня после эмм... девяти, в девять соберемся у меня. Я изучу назначения и решим, что с этим делать. А с прошлым что, напомни?
    - Двести тысяч компенсации и официальные извинения. Вы не звонили?
    - Пока не довелось, но я помню. Письма мало? Вроде юристы готовили письмо. Кстати, есть еще одна задача... тебе, Уолтер, и к вам, миссис Келли. Нужно собрать карту на пациента и забрать его из Святого Томаса, конечно же, попытавшись пред тем сплавить его кому-нибудь другому, с отделением трансплантологии, к примеру. Но и к нам можно...
    Реджи. По затылку пошли неприятные мурашки. Ну кто еще в этом заведении может называть его этим чертовым панибратским "Реджи". Ненавидел это сокращение. Он медленно повернулся и кивнул, вовлекая Шарлотту в разговор:
    - Ничего. Это миссис Освальд, держатель медицинских данных, речь идет о транспортировке её мужа. Сейчас он в реанимации Святого Томаса, - мистер Броули представил своего заместителя мистера Уолтера Мэя - сухопарого мужчину сорока лет с поджатыми тонкими губами и застылым строгим взглядом, а так же свою ассистентку - миссис Шерил Келли, невысокую полную женщину пятидесяти лет с располагающей улыбкой и старомодной прической. - В два я собираюсь звонить Майклу, к этому времени ожидаю от тебя, Уолтер, информацию. Миссис Келли, поможете миссис Освальд оцифровать досье?
    - А что насчет Уильямса? - уточнил мистер Мэй, двинув бровью.
    - Это приоритетнее, - отрезал мистер Броули, подходя к вазочке и беря печенье. - Шерил, где же вы берете это печенье? Если делаете сами, мне срочно необходим рецепт. Вы пробовали это, Уолтер? Выше всяких похвал.
    Мистер Мэй особенного желания присоединяться в одам про печенье не изъявил, ибо значился умным, но довольно прямолинейным человеком. Понял прекрасно, что печенье ни что иное, как перевод темы. Зато миссис Келли, довольная таким вниманием, с готовностью кивнула и вышла из-за стола:
    - Конечно, мистер Броули, все сделаем. А рецепт печенья я обменяю только на рецепт того слоеного торта, что вы приносили в феврале. Как дела у миссис Броули?
    - Слоенного торта? - протянул Реджинальд задумчиво, откусывая печенье. - А вы умеете торговаться. Хорошо, я передам ваш ульматум. Благодарю, все прекрасно, прекрасно. Сегодня они в клубе обсуждают юнош необычайной красоты, гиацинты то есть.
    Он очертил вежливую улыбку, доставая из кармана жужжащий напоминанием телефон. Врать о таких вещах у него получалось уже на автомате.
    - Как Фицрой после травмы колена? - спросил он вежливо, приопуская очки и подслеповато изучая кучу уведомлений. Мадлен звонила. Сердце пропустило удар и стрельнуло болью. Миссис Келли, обстоятельно взяв досье Освальда в руки, призналась, что гиппиатры нынче дерут втридорога, но с коленом все прекрасно и Фицрой уже назначен в скачки следующего месяца. Мистер Броули задумчиво покивал:
    - Это превосходно. Прошу извинить, - тихо сказал он, нажимая вызов и скрываясь в кабинете.

    Ничего не случилось, Мадди просто звонила спросить, что приготовить на ужин. Все эти уютные разговоры ни о чем, категорически подпорченные горечью опасений. Просила что-то купить, но он прослушал. Пообещал, конечно, приехать к шести, совершенно забыв, что в девять на консилиум. Сердце заболело. Он взял таблетку, с каким-то отчаянием посмотрел на авгиевы конюшни работы, растер лицо и, прицепив бейдж на кармашек, пошел делать обход. Потом совещание, две аудиенции, собеседование, короткий обед, затем еще одно совещание, консультация с юристами, прием пациента на вечер, нужно было подготовиться к завтрашней операции, потом еще этот консилиум, заехать в магазин и домой. Посмотрит статьи по раковым подборкам ночью. Или в обед.
    Конечно же все пошло не по плану, когда такое вообще случалось, чтобы все шло по плану? Обход затянулся, на совещание он опоздал и тоже его затянул, потому что открылись неприятные подробности и пришлось повышать голос, аудиенции наложились друг на друга и от обеда осталось меньше тридцати минут.
    Мистер Броули купил три сэндвича в аппарате, ибо до столовой идти времени не оставалось, налил чаю и пришел в переговорку, в которой с утра находился Уолтер и Шарлотта. Раздал еду, сам, наконец, сел, вытянул под столом ноги, щурясь от боли в спине.
    - С вашего позволения, я поем. Вам тоже рекомендую, - сказал он, приступая к сэндвичу. - Уолтер, с Уильямсом какой-то возмутительный бардак, разберитесь, будьте любезны, иначе послезавтра я начну снимать головы. Это не дело. Итак, что выяснили по Освальду?
    Мистер Мэй раздраженно выпрямился и приступил к рассказу. Мистер Броули жевал и внешне спокойно слушал, хотя внутри бурлило раздражение. Уолтер не понимал, с чего это не их пациент Освальд стал приоритетнее их пациента Уильямса, и не скрывал это за формулировками. Стоило надеется, что с Шарлоттой он вел себя сдержаннее. Впрочем, ничего нового Реджинальд не услышал, все именно так, как он и подозревал. Освальд становится пациентом Харли.
    - Организуйте транспортировку, с Майклом я переговорю. Спасибо, можете быть свободны, - холодно отозвался мистер Броули, утыкаясь взглядом в стол и сдерживая себя от того, чтобы не рявкнуть на мистера Мэя.
    - Что касательно Уильямса... - начал Уолтер.
    - Подскажите, сколько сейчас времени? - резко поинтересовался мистер Броули. - Кажется, что не девять. Я вам уже говорил, что по Уильямсу мы поговорим в девять. Можете быть свободны, мистер Мэй. Благодарю.
    Уолтер скривился, встал и вышел, излишне громко хлопнув дверью. Реджинальд отвел раздраженный взгляд в окно, облизнул губы и поинтересовался:
    - Ты когда-нибудь бывала в Шотландии на отдыхе? Там должно быть красиво, на побережье...

    +1

    14

    На мгновение она замирает и сердце испуганно ухает вниз. Ненадолго, всего-навсего пара затянувшихся мгновений на растерянность и попытки осознания ситуации. Дольше нельзя - времени нет, да и не должна она. Ей предстоит быть собранной. Включенной. Слушать внимательно каждое слово, вспоминать изученное в медицинском и услышанное от отца. Она от этого всего так далека, но может быть, сумеет составить хоть какую-то общую картину, даже если она весьма и весьма тревожна. Это ведь лучше, чем не понимать совершенно ничего, понадеявшись на незнамо какое чудо.
    Реджинальд представляет ее коллегам, и Шарлотта - одно сплошное чуткое ухо. Вежливо улыбается в ответ миссис Келли, сухо кивает и прячет улыбку от Уолтера Мэя - тот не слишком любезен. Извлекает из кармана телефон, поспешно открывая заметки. 14:00 - звонок Майклу, ст.Томас. Уолтер Мэй - информация (???). Шерил Келли - оцифр. досье. Уильямс - печенье приоритетнее.
    Стоп.
    Последнее бегло перечитывается и стирается вовсе. Шарлотта знать не знает, кто такой Уильямс, но вероятнее всего тот, кто к ее возникшей проблеме не имеет ни малейшего отношения, и было бы слишком невежливо даже вслушиваться в разговоры об этом незнакомце. Медицинская тайна, и все такое... Но причем тут, черт возьми, печенье?
    Они с мистером Мэем замерли как две статуи в молчаливом ожидании, переводя безэмоциональный взгляд с одного на другую. И это было воистину прекрасно, да так, что хотелось выйти прямо в окно, особенно когда эта самая Шерил запросила рецепт слоеного пирога. Оставалось лишь молиться, что разговор не перерастет в ток-шоу "Лучший пекарь Британии". И конечно, терпеливо ждать окончания тягучей кулинарной лести.
    После - дежурный вопрос о миссис Броули. То есть, о Мадлен. Как всегда, о Мадлен. Будто бы она - пресловутый Рим, к которому ведут все дороги. И это уже даже не раздражает нисколько - за долгие годы их брака успела привыкнуть и смириться. Тем более, что следом шел какой-то травмированный Фицрой, отчего Шарлотта заметно напряглась, и едва не взвыла от осознания, что он - всего лишь скаковая лошадь. Нелепый день. Нелепые разговоры. Все до ужаса нелепое, из разряда того, что происходить не должно, но по какой-то жутчайшей иронии происходит.
    А потом Реджи и вовсе ушел. Оно понятно - работа. Даже если для Шарлотты не оставалось никаких иных забот, кроме здоровья собственного мужа, это совсем не значит, что для всего мира должно происходить тоже самое. Жизнь продолжается, разумеется, без каких-либо участий с ее стороны. И совершенно невзирая на то, что с каждым часом смысла в этом оставалось все меньше и меньше.

    Поначалу все шло более-менее сносно, если это определение вообще хоть как-то применимо к подобной ситуации. И сводилась эта сносность к тому, что ее тактично не докучали разговорами, и это, признаться, немало радовало. Можно было собраться с духом, найти  себе множество поводов для веры в лучшее, придумать тысячу чудесных планов о том, что они будут делать, когда весь кошмар благополучно завершится. Ведь это закончится - к чему сомнения? И даже вернувшийся мистер Мэй не смог ее в этом разубедить, и Шарлотте странно, почему он вообще пытался. Хотя, может быть, ей всего лишь показалось. Но не понравился этот Уолтер до чрезвычайности. Скверный тип - вел себя так, будто бы она ему в утренний кофе плюнула, не иначе. Рассказывал о рисках. О последствиях. Зачем-то об успешном опыте зарубежных коллег, чего Шарлотта абсолютно не смогла понять и осмыслить. И все как-то сдержанно, сквозь зубы, что не оставалось ничего другого, кроме как сводить все беседы к минимуму и демонстративно уткнуться в экран телефона. Хотя, ничего - ни рабочие беседы, ни почтовый ящик, ни новости в Фейсбуке, ни резюме в Линкедин не могли ее заинтересовать в той мере, на которую бы следовало отвлечься.
    А после началось оживление. Этот пренеприятный с виду Мэй будто бы перебудил одним-единственным весь размеренно спящий и равнодушный Томас. Ей позвонили оттуда несколько раз, чего за время обращения никогда еще не бывало. Присылались формы для заполнения, бланки согласий и отказов, потребовалось даже ее личное присутствие в стенах больницы. Это было не вполне удобно, занимало лишнее время, и приходилось просить водителя такси делать крюк - выбросить дома испорченную одежду. Так надеялась, что ей дадут повидаться с Джоном, и как она перед ним предстанет такая: невыспавшаяся, замученная, чудом не сломленная, да еще и в перепачканных брюках. Ну вот куда такое годится?
    Впрочем, делом это оказалось бесполезным и совершенно неважным. Ей не позволили. Водили из кабинета в кабинет, снова подсовывали бумаги на подпись, отчитывались о проведенных процедурах, совершали какие-то важные звонки. А вот посмотреть на мужа запретили мерами, продиктованными тем самым новомодным вирусом, о котором практически никто не слышал, но ажиотажа столько, что будто бы им способен заразиться весь мир. Это добило, и немало. Но миссис Освальд держалась, как могла, утешая себя единственным: дело тронулось с этой чудовищно мертвой точки. Будет операция. Джонатана спасут, обязательно! И в Харли Шарлотта возвращалась вполне стойкой, хоть и прилично вымотанной - казалось, прошло не менее недели, а на часах всего-то навсего доходило два послеполуденных.
    А там и Реджи подошел к оговоренному времени, принес сэндвичи и чай. Шарлотта благодарно кивнула, но разворачивать не стала - слишком сильна суета пережитого, чтобы обозначить себя хоть как-то голодной. Да и для чего это все? Ее интересовало малое - лишь информация по супругу, хоть какие-то жалкие крохи. Но даже в эти крохи мистер Мэй пытался вставить что-то значимое про некого Уильямса, будто бы, как и она сама, являлся беспокойной женой тяжелого пациента. И в какой-то мере она даже сочувствовала происходящему, но знать не знала, что за свистопляски происходят в стенах Харли. Вдруг дело какого-то сомнительного характера...
    Но даже в полнейшем незнании становится весьма неловко. Она даже бросила на строгого Уолтера сочувствующий взгляд, но он, разумеется, не обратил на это внимания и молча вышел из кабинета, оставив громко хлопнувшей двери высказать за него все отношение к происходящему.
    - Странное дело, - отвлекает пристыженный разум на вопросы о Шотландии, - Но никогда не была. Джон довольно часто летает в Глазго по рабочим делам, а меня возит на совершенно другие побережья. Ну знаешь, Тунис, Барселона, Кипр... А почему ты об этом спрашиваешь? Вы с Мадлен планируете отпуск? И вот еще что...
    Она наклонилась поближе, чтобы вдруг миссис Келли не услышала ее смущенного шепота.
    - Я сильно много проблем создала для Харли своей просьбой? Кажется, мистер Мэй не вполне доволен такими перспективами, и признаться, это вышло весьма неловко... Но ты даже не представляешь, в каком я отчаянии! И если бы только у меня были другие пути решения....

    Отредактировано Charlotte Oswald (19 Сен 2022 02:41:51)

    +1

    15

    Внутри тяжелой плитой давило раздражение. По-прежнему хотелось спать, но теперь организм сигнализировал не прямолинейной сонливостью, а чем похуже. Мистер Броули поправил очки, откинулся на спинку стула и с усилием расслабил плечи, принимаясь считать на вздохи. Хотелось курить. Он поел, сейчас станет получше. Полегче.
    Простейший вопрос обернулся болезненным уколом. Джон возит её по теплым побережьям и это правильно, ведь что делать в долбанном Глазго? Там погода не лучше, чем в Лондоне, а то и хуже. А он не может супругу отвезти никуда с чертова острова, потому как он ненавидит перелеты. И все эти названия ему ни о чем ровным счетом не говорили, только то, что это чертовски далеко и на самолете. Планирует ли он отпуск? Вовсе нет, он просто хочет оказаться не здесь и не собой, скинуть халат, все тягомотные обязательства, нервы и выдохнуть. Да хоть бы в Глазго, не в Лондоне же. Сидеть на берегу, смотреть на воду и больше ничего, никаких обязательств.
    Он поднял чуть рассеянный взгляд на Шарлотту, пытаясь понять о чем она. Прищурился. На первый вопрос он, пожалуй, отвечать не будет. А во втором уточнении мистер Броули профессионально углядел свой функционал, поэтому отозвался:
    - Знаешь, если все хорошо, об этом месте и не вспомнят, ко мне и не придут. В этом месте без проблем не бывает. А мистер Мэй человек такого склада, что предпочитает проблем не допускать... совершенно иногда упуская из виду, что решение проблем его прямая должностная обязанность. Поэтому если он был не сдержан и позволил себе лишнего, я прошу прощения. Этого не повторится.
    Мэй работал в клинике полгода, недавнее приобретение, но Реджинальд уже сообразил, что допускать его к взаимодействию с пациентами не стоит. Слишком уж он правильный. Для документов - прекрасная черта. Для взаимодействия с людьми весьма сомнительное качество.
    - Поешь, пока есть возможность, они неплохие, - кивнул он на сэндвич, доставая телефон из кармана и пододвигая к себе досье. Поменял очки, полистал папку. Вот теперь все именно так, как нужно разложено и всего достает, прекрасно. - Прошу простить, мне нужно сделать звонок.
    Мистер Броули подслеповато разблокировал телефон и довольно долго искал номер. Этот аппарат у него был больше года, но он так в нем до конца и не разобрался. Хотя бы звонить научился и то ладно.
    - Майкл! Добрый день. Как у вас дела, как Мишель? О, превосходно, счастлив слышать. Спасибо, я рад, что вам понравилось. Да, в апреле-мае примерно. Конечно, я передам. У нас все замечательно, правда пес требует пристального внимания. Да-да, мочекаменная, к тому же почки. Ну не скажи, не скажи. Как вы, кстати, находите эти новые пояснения департамента? Что говорят ваши юристы, мне интересно. Какой ригоризм, Майкл. Конечно же нет, однако все, мне кажется, понимают, что эти нормы весьма устаревшие, с шестидесятых многое поменялось. Да, склонен полагать, что они перестраховываются, им нужно было что-то такое выпустить, а времени на создание нового не было, поэтому они отредактировали старое. Тут как посмотреть, мой дорогой. Да, как всегда все на страх, риск и свободу усмотрения. Но ты знаешь мою позицию - лучше сделать и получить иск, чем не сделать и получить иск. Да, Освальд. Тебя уже ввели в курс дела? Какие спорые коллеги. Да? Я могу по секрету дать контакты поставщика, у которого я закупал тестовые системы. Две недели поставка, сейчас может уже дольше. Ну, иногда я перестраховываюсь. Нет, двух недель у нас нет, к сожалению. Хорошо. Я могу подключить своих юристов, пусть они поговорят на своем голубином языке. Но давайте до конца дня это решим, ибо разрешения все подписаны и формально он уже моя ответственность на твоей территории, весьма нервная ситуация. Это уже другой вопрос. Хорошо, да, благодарю тебя.
    Мистер Броули нахмурился и нажал отбой, потом под нос пробурчал "кретины" и набрал еще раз.
    - Питер, вы знаете юриста, что работает при Святом Томасе? Прекрасно. Вы не могли бы сегодня до четырех сделать звонок этому джентльмену и обменяться позициями на предмет разъяснений департамента, а то они там в глаза долбятся. Покорнейше благодарю. Мне нужно, чтобы они отдали нам пациента. А по Брендину мне это что ль, звонить и официальные извинения приносить? В самом деле? Письма им недостаточно? И почем нынче мои унижения? Неплохо. Да, давайте завтра назначим этот звонок, через миссис Келли пожалуйста. Сымпровизирую что-нибудь, но можете написать мне текст, если не доверяете.
    Он снова нажал отбой, опустил телефон в нагрудный карман и поменял очки. Это не в Святого Томаса упертые бараны, это такого рода тенденция к перестраховке. А значит с онкологией дела обстоят ничуть не лучше и, кроме борьбы непосредственно с болезнью, ему еще предстоит состязание с бюрократией и осторожничеством. Как он устал. Хотелось курить, а еще позвонить Мадлен, чтобы она про цветы рассказала. Просто голос её послушать хотя бы. Но она же не будет рассказывать, черт возьми.
    - Я предлагаю тебе поехать домой и отдохнуть. Транспортировка, скорее всего, будет завтра. Или в понедельник. В зависимости от этого, операция либо во вторник, либо в четверг. Скорее в четверг, там у меня окно и успеем перепроверить данные. Если что-то понадобится, тебя наберут с ресепшн и сообщат, - он тяжело поднялся со стула. - Миссис Келли, я завтра во второй половине дня приду, только никому об этом не говорите.

    +1

    16

    Даже жалко, что он не захотел ничего отвечать. Шарлотта всегда обожала путешествия и могла бы рассказать столько всего... Про то, какое в Коста Гаррафе тихое и глубокое море, совсем мало туристов (ибо одинокие курорты очень на любителей, на таких, как они с Джоном), про то, какой мелкий на побережье песок, про то, как здорово прокатиться на арендованном авто, любуясь роскошными местными видами. Могла бы рассказать про золотые пески Махдии, лазурные воды, шумное оживление пляжных торговцев, про тени раскидистых пальм на шезлонгах и местных умопомрачительных напитках, которые пьются прямо так, внутри фруктов через соломинку. А если не планировать тур далеко от аэропортного города, то над головой будут изредка пролетать крупные гудящие самолеты. Это не всегда и не всем удобно, но каким интересным становится времяпровождение. А иногда, посреди местного колоритного балагана мог показаться самый настоящий верблюд, теплый и смешной, с уставшими глазами, но вполне добродушный. А про Кипр не слышали? Про его загадочный пляж из белых камней, где нет никаких лежаков, никаких вальяжностей и удобств, где никто не предложит местных сладостей, зато есть бушующее море - дикое, взволнованное, синее до умопомрачения. А когда солнце ложится спать, вечерний закат окрашивает все вокруг золотистыми и сказочно-розовыми красками.
    Но ничего. Все пройдет. Сейчас какие-то проволочки с наземным транспортом, ей Алан рассказывал, но это, Чарли уверена, не более чем слухи и нормы для лишней перестраховки. Когда Джон поправится, когда придет в себя и восстановит здоровье, они снова уедут на побережье. Может быть, на какой-нибудь курорт, где ему все близко и знакомо - так спокойнее. Может быть, попробуют что-то совершенно новое - так интереснее. Но даже если слухи правдивы, ей на них наплевать. Она готова быть с ним рядом где угодно, хоть в оживленном и ярком Брайтоне, хоть в хмуром и дождливом Глазго.
    Надо только подождать, самую малость. Дело сдвинулось с застоявшейся точки - это же очевидно. А значит, все было не зря, надежда есть, и она огромная, куда больше этого кабинета, да и всей Харли.
    И, наперекор всем несуразным восторженным мечтам, слышен голос, несмотря на разногласия и размолвки, все еще такой же родной, такой же заземляющий. Сейчас он раздается будто бы укором деланного равнодушия и Шарлотта опускает глаза. Наверное, Реджи имеет в виду совершенно другое, вовсе не то, о чем ей подумалось. Но как не хочется, даже совершенно ненамеренно, корчить из себя диву, и жаловаться Реджинальду на коллег (даже если в ответ на это получит хотя бы маленькую толику ласковой суетливой заботы). А еще не хочется, чтобы разговор повернулся именно таким образом. Но ничего не поделаешь - ее друг снова прав, как часто оно и бывает. Можно придумать тысячу оправданий их долгой размолвки, можно было придерживаться последовательности двух замолчавших друзей, можно было все что угодно, а факт остается фактом: Шарлотта пришла, лишь когда это ей критически понадобилось. Когда тяжесть самолюбия и собственной гордости превратилась в песчинки перед гнетом вынужденной необходимости. И тогда миссис Освальд нарушила целый ворох данных себе обещаний и стойких принципов. Никогда больше не влезать в отношения супругов Броули. Никогда не вытаскивать Реджи из болота супружеской грязи, особенно когда он тонет в нем с блаженной улыбкой на губах. Понять и принять то, что любовь всегда будет гораздо важнее дружбы, для него так - точно. И никогда не звонить ему первой. Никогда не показывать свою боль, не говорить о том, как скучает, справляться самостоятельно с нанесенными обидами. Ведь кому бы стало от этого легче? Что полезного смогло бы это принести, кроме тяжкого горя для всех четверых?
    Поэтому да. Когда с Джоном было все хорошо, она не пыталась позвонить, не пыталась как бы невзначай оказаться в клинике, под любым благовидным предлогом какого-нибудь профилактического осмотра. Не пыталась и воспользоваться визитом, чтобы вывести его на обеденный перерыв, попить чаю в ближайшем кафе, или лимонад в зеленом парке. Он платил ей совершенно тем же, отмахиваясь от долгих лет крепкой дружбы, от ее почти уничтоженных руин праздничными шаблонными открытками - все как под копирку вежливые, бездушные, отстраненные. Каждую хотелось разорвать и выбросить, но такой грубой роскоши Шарлотта позволить себе так и не смогла. Не поднималась рука уничтожить единственные связующие ниточки, вяло напоминающие о том, что когда-то они друг у друга были. И что никто, совершенно никто им не нужен был вовсе. Что когда-то они могли открыть друг другу любую тайну, рассказать самый жуткий секрет, посвятить в такие подробности, в которые не посвятили бы никого и никогда, рассказать о себе ту правду, в которой было страшно признаться даже самим себе. А теперь не могут даже найти в себе сил, чтобы просто позвонить или прислать в мессенджер кратчайший вопрос о делах.
    Вот тебе и дружба длиною в жизнь...
    И так на протяжении долгих дней, в течении миллиона попыток и бесконечных внутренних пояснений, почему нельзя. И очень хочется внести былую легкость и ясность, хотя бы сейчас, в стенах этого стерильного кабинета, терять-то уже нечего. Рассказать, как она скучала, сколько тысяч раз успела пожалеть о своей несдержанности, как боялась все окончательно разрушить, как тяжело ей далась эта размолвка. Но в ответ лишь стиснутые зубы и сдержанный кивок. Молчи, грусть, молчи. Не твой сегодня черед...
    И ведь нисколько не прогадала - это вполне его устраивает. Что вежливое молчание, что сдержанность в эмоциях, что отсутствие повода вернуться к сложному и неприятному инциденту. И дабы совсем успокоить и умаслить любые неловкости, Шарлотта послушно отщипывает от сэндвича микроскопический кусок, дабы создать хоть какую-то видимость нормы и здорового аппетита.
    И хорошо, что пристально он того не заметит - слишком увлечен дежурной беседой, справляется о чьих-то делах, рассказывает о своих непростых. И хочется вслушиваться по привычке, хочется влезть и задать тысячу вопросов. Как оно вообще, черт возьми, может случиться так, что кто-то может знать о нем что-то больше, чем сама Чарли? Но снова делает над собой усилие и сдержанно молчит. Это уже давно вошло в их общую привычку пагубы - научиться обходиться и справляться друг без друга. Сжимает руки в плотный замок, сосредоточенно нахмурившись своим мыслям. Досадно, но делать нечего - слишком уж многое они упустили, многое разрушили и выбросили за ненадобностью, как теперь вернешь и склеишь? И пробегает по позвонкам ее имя, Шарлотта вздрагивает и за долю секунды включается в разговор самым внимательным слушателем, стараясь не упустить более ни единого слова. Не время, право же, падать в печаль и уходить в себя, пока состояние Джона не станет хоть каким-то стабильным и не настолько тревожным. Признаться, страшно хочется поддаться горю, прореветься навзрыд, запереться в каком-нибудь темном и тесном подвале, но на подобное она не осмелится. Как можно, если от ее собранной решимости зависит почти все, в том числе и жизнь супруга. Правильно говорит Реджи, ей сейчас необходим покой и твердость. Ей сейчас принимать решения за двоих. И ей холодеть каменным изваянием, слушая вот такие нервные вещи, как вполне спокойный и добротоварищеский звонок между двумя коллегами. Это ведь только ему кажется, что все чинно-благородно, и что все под контролем, ну а ей теперь как быть, со всем этим изводящим нервным напряжением?
    И снова он солгал ей. Дал понять, что все в порядке, что в этом месте без проблем не бывает, но видимо, она с легкой руки добавила клинике новых, а уж в особенности, самому Реджи. И ладно, если бы все дело обстояло исключительно в сложности операции...
    Папа, сколько она помнит, терпеть не мог таких вещей, такой омерзительной побочки благородной профессии врача. Но ничего другого, кроме медицины, он для себя даже не рассматривал, вот и приходилось терпеть. Значит, и Реджи вытерпит, памятуя о его заветах. Вытерпит и Лотта, изгрызая себя впоследствии чудовищными неловкостями и запоздало найденными вариантами, которыми она могла бы воспользоваться, не привлекая старого друга к этому делу.
    - Значит, завтра? Или в понедельник? - едва сдерживая волнение, произносит она. Поднимается с места, давящее чувство вины придает сверхмерной чувствительности и такта. Ей крайне мягко намекнули на то, что пора бы и честь знать, но действительно, отдохнуть не помешает. Очередной бессонной ночи она уже просто не осилит.
    - Все, что скажешь, доктор Броули... Я вызову такси, приеду домой и обязательно отдохну. По крайней мере, попытаюсь. Только у меня снова есть просьба...
    Боже, он ее наверняка сейчас убьет. Это точно.
    - Прошу тебя, это же такие пустяки, ну, по сравнению с этим вот всем... Врачи в Святом Томасе категорически запретили любые контакты, даже вернули мне его телефон. А я так скучаю по нему, Реджи, так переживаю и мучаюсь... Мне бы ненадолго... Если нельзя будет навестить лично, я хотя бы просто посмотрела через оконце.
    И ей бы тогда, как в беззаботном юношестве, прижаться к его груди, выговорить все свое горе, чтобы самый лучший друг помог, пожалел, утешил, погладил по волосам, словно маленькую девочку. Но нет больше детства. Давно выросли оба, и даже успели состариться. И привычного тепла уже больше нет. Все разрушено той давней вздорной ссорой. И пусть эмоции поулеглись и поутихли у обоих - куда деть всю последовательность и взаимообидные привычки?
    И Шарлотта лишь осторожно касается его плеча.
    - Пожалуйста, если это возможно, хотя бы на одну минуту... Я так хочу увидеть мужа до операции. Сказать ему, что все будет хорошо. И... что я его очень сильно люблю.
    Свою робкую просьбу ей пришлось практически шептать в самое ухо, лишь бы не услышала вдруг миссис Келли, и чего доброго, внезапно вернувшийся Мэй.
    - Потому что если он не выживет, я... Впрочем, глупости это. Все ведь пройдет в лучшем виде, правда? Нет-нет, не отвечай, прошу. Я не хочу больше слышать про проценты риска и динамики. И не хочу вариантов, при которых с моим мужем случается все что угодно, кроме выздоровления.

    +1


    Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » Код синий