Chihuahua

лекарство от хандры

Я бы гладил твоё колено, совершенно не способный отвлечься от твоей улыбки, — говорю я, сам себя едва слышу, в фантазию окунувшись, она стала странным образом реальной, — когда ты что-то рассказываешь, жестикулируя.. — я ясно это вижу, знаешь, так ярко, что мог бы коснуться тебя там, бликов света костра на твоих ямочках и уголках губ, что в улыбке всегда вверх смотрят, безумно оптимистичные, — совершенно не способный увидеть кого-то ещё, кроме тебя.
[читать дальше]

    The Capital of Great Britain

    Информация о пользователе

    Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


    Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » #1 CRUSH


    #1 CRUSH

    Сообщений 1 страница 10 из 10

    1


    #1 CRUSH
    .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
    https://i.imgur.com/0yk2cxT.jpg

    Ramon Alcaraz & Adam Birch

    gonna give you my heart in spite of my soul

    https://forumupload.ru/uploads/001a/b2/2a/9/453514.png

    +1

    2

    Пустота. В голове, в душе, в сердце, кругом - сосущая пустота. Заливаю ее смесью виски и валиума. Ни на что уже особенно не надеюсь, но делаю глоток за глотком холодного Джеймесона, заедая мелкими таблетками диазепама. Так себе ужин, но на сегодня мой план таков.

    Тепло разливается по телу. Сижу, прижимаясь спиной к каркасу кровати, и мир приятно вращается, словно бы карусель. Бутылку едва удерживаю непослушными пальцами, конечности - мягкая вата. В них бы держать чужую руку - живую, откликающуюся на каждое прикосновение, но вместо этого только стекло, почти не нагретое моим собственным слабым теплом.

    Совсем скоро исчезнет боль. Жгучая ревность, желание невозможного, отчаяние. Все это станет совершенно неважным. Исчезну я сам. Это можно расценивать, как слабость. Как бегство, как неспособность решать собственные проблемы. На самом деле, я хочу показать этому миру средний палец. Выйти из игры, которая лишь причиняет мне боль: наигрался.

    Можно было бы сделать это быстро, но, кажется, у меня недостаточно смелости, чтобы, допустим, шагнуть с высотки или выстрелить себе в голову, оставив ее содержимое на стене собственной спальни.

    Я трус. И вместо патронов у меня круглые белые таблетки, совсем маленькие, но такие же смертоносные в правильной дозировке. Дышать становится все труднее, тяжесть целого мира наваливается неподъемным грузом.

    Я медленно закрываю глаза. И исчезаю.

    ***

    В хорошей компании время летит незаметно. Бокалы сменяют друг друга один за другим, шутки звучат все чаще, смех - громче. Мы не собирались вместе, кажется, целую вечность, и я совершенно неожиданно чувствую себя цельным. Удивительное ощущение принадлежности к чему-то окрыляет и делает меня очень лёгким. Мы собирались встретиться в девять, но все, разумеется, опоздали. Не помню, бывало ли когда-то иначе.

    В половину десятого только-только приезжают самые первые. В десять мы заказываем алкоголь и закуски, попутно обмениваясь последними новостями. В одиннадцать, доедая остывшие гренки, играем в «я никогда не» с самыми, разумеется, пошлыми и дурными вопросами. Суть проста: если ты в своей жизни делал то, что написано на карточке — ты пьёшь.

    Мой жизненный опыт сложно назвать богатым, но к началу первого я чувствую себя изрядно навеселе. За прошедшие полчаса окружающие узнали, что я никогда не изменял в отношениях, что влюблялся в преподавателя, имел отношения с человеком в браке, спал с представителем своего пола, а также с тем, кто старше меня более, чем на десять лет.

    Конечно, я не стал уточнять, что во всех этих алкогольных признаниях речь идёт об одном и том же человеке. О том, с кем я и живу сейчас, кто ждёт меня дома и заботится так, как не заботился никто за все мои двадцать шесть лет. Кто горяч, как само солнце, чьё сердце бьется гулко под рёбрами, когда я тесно прижимаюсь к его груди.

    Рамон - лучший мужчина на свете.

    Я готов говорить об этом часами, пытаясь в красках передать, как заходится от волнения собственный пульс, как жар расползается по всему телу, когда он смотрит на меня в упор, не замечая никого кроме. В такие моменты мне хочется рассмеяться от слишком большого счастья, я готов делиться им с целым миром. Но отчего-то кажется, что миру мое счастье не очень-то интересно. Особенно коллегам. Поэтому о деталях молчу, загадочно улыбаясь и парируя шутки, заранее зная каждую из тех, что они могли бы придумать.

    Они говорят, что у меня очень богатое воображение, но им крайне не терпится познакомиться с моей воображаемой пассией. Под звучащее все громче техно я позволяю увести себя на танцпол.

    ***

    Таксист гонит по ночному городу так, что я невольно вжимаюсь в кресло, с ужасом наблюдая пролетающие мимо огни спящего Лондона. В машине душно и пахнет табачным дымом, но я молчу, боясь, что слова вырвутся наружу вместе с содержимым желудка.

    ***
    Мой собственный телефон давно сел, ещё где-то в районе полуночи, но выходя из такси, успеваю заметить светящиеся цифры на табло приборной панели. Семь минут третьего. Рамон, наверное, уже спит.

    Поворачиваю ключ в замке очень медленно и как-то как будто бы виновато, отчасти надеясь, что Рамон действительно, не дождавшись меня, ушёл спать. Наверное, он волновался. При мысли об этом внутри расползается неприятный холодок, но я гоню дурацкие мысли прочь.

    Рамон наверняка уже лёг спать. Завтра утром он спросит, хорошо ли я провел время, а я смогу рассказать, как намекал на него всеми силами, но никто так и не понял, о ком идет речь. Возможно, все так и будет.

    В прихожей горит свет, словно бы меня очень ждут. От этого чувство вины только усиливается, подогреваемое нежной благодарностью к Рамону, который всегда заботится обо мне в мелочах. Жарит мне тосты на завтрак, отвозит машину в сервис на замену резины, даже если я этого не просил, прижимает к себе по утрам, зная, как сильно я это люблю. Его прикосновения способны унять любую боль, развеять все тревоги и сделать мое утро по-настоящему добрым. Его забота - лучшее, что я испытывал в своей жизни.

    Однако когда он выплывает из комнаты, сердце обрушивается куда-то вниз. Этот тяжелый взгляд не сулит мне ничего хорошего, бокал в руке - тоже. Он отставляет его на полку.

    - Ну привет.

    Он пьян, боже, действительно пьян. Наверное, еще больше, чем я, ведь с меня в секунду слетел весь алкогольный дурман. Рамон напивается редко. В основном, вероятно, потому что ему сложно напиться: это я уплываю с двух бокалов вина, пьяно пошатываясь и улыбаясь ему самой дурацкой улыбкой влюбленного десятиклассника. Те вечера, когда Рамон выпивал при мне достаточно, чтобы осмелеть больше обычного, никогда не заканчивались ничем хорошим. В последний раз мы едва не расстались: слишком много всего было сказано. Того, что я, как мне казалось на тот момент, никогда не смогу забыть и простить. Но забыл и простил. Всему виной мое нескромное поведение, мои улыбки и взгляды, которыми я, сам того не замечая, иногда одариваю других мужчин. Конечно, Рамон имеет полное право на меня злиться. Но сегодня я не улыбался никому, я говорил только о нем, лишь забыл поставить телефон на зарядку. Отчего-то кажется, что это меня не спасет.

    Алкоголь делает Рамона другим. И сейчас мне очень, очень не по себе.

    Сердце переходит на галоп, когда он делает шаг навстречу. Я невольно хочу отшатнуться, но сдерживаюсь, ощущая, как по загривку бегут мурашки. В его глазах - мрачная бездна с каким-то нездоровым, лихорадочным блеском, и я сглатываю почти что в ужасе, понимая, что сегодня мне не сбежать. Он тянет носом воздух, как хищник, почуявший жертву; сжимает пальцами за подбородок. В животе все сводит, в ушах нарастает шум, так, что мне едва удается расслышать его вопрос.

    - Что, был слишком пьян, чтобы включить телефон?

    От волнения во рту все пересыхает. В его хватке нет нежности, в тоне - сплошная опасность. Мне знаком этот Рамон, я знаю, как стоит себя с ним вести, и все же предпринимаю попытку оправдаться и смягчить ситуацию. Стыдливо, опустив глаза, выдаю из себя что-то жалкое.

    - У меня телефон сел… Рамон, это из-за того, что я задержался? Я не хотел, просто не уследил за временем и…

    Но этот Рамон не вступает в переговоры, проще было бы пробежаться по минному полю. И я порчу все. Как всегда.

    Отредактировано Adam Birch (26 Май 2022 20:43:51)

    +1

    3

    [indent]Если никто не успел умереть за целую смену – это уже добрый знак, хотя в реанимации это скорее обыденность. Здесь каждый имеет дело со смертью, если не повезёт – по нескольку раз в день. Я уже предвкушаю семейный ужин, когда вдруг раздаётся звонок от Эбигейл Бёрч. Это тревожный звонок, потому что Эбигейл никогда не звонит просто так, только если Стюарт сам не может позвонить. Или просто не считает нужным.
    [indent]Разговор короткий, всё что мне надо – только знать название препарата, которым Адам устроил себе передозировку.
    [indent]- Срочно вызывай скорую, - на том конце провода повисает растерянная тишина и только после неловкой паузы Эбигейл решается ответить.
    [indent]- Стю запретил.
    [indent]Чёрт бы побрал Стю и его гордость.

    ***[indent]- Как давно он принял диазепам? – мой голос звучит грубовато, я влетаю в дом Бёрчей стремительным вихрем.
    [indent]Бить Адама по щекам бессмысленно, с момента передозировки прошло больше часа. Он смешал препарат с этанолом, счёт может идти на минуты. Проверяю зрачки на свет – ещё реагируют, но слишком рано для облегчённого вздоха. Дыхание слабое, пульс прощупывается. Главное привести его в сознание и я делаю всё, что от меня зависит – интубация трахеи, промывание, внутривенно флумазенил. Адам не реагирует. Нужна ещё одна инъекция флумазенила, а затем ещё одна. Пришлось выгнать Эбигейл, поручив ей унести таз со рвотными массами, чтобы она не задавала десятки бессмысленных вопросов, вперившись тревожным взглядом в бессознательное тело Адама. Меня раздражает ее суетливость и иллюзия участия – так легко изображать заботу, но отказываться вызывать скорую, когда родной сын балансирует на грани жизни и смерти. Кажется, что мне есть большее дело до Адама, чем его собственным родителям.

    *** [indent]Адам не отвечает на сообщения, и я решаю ему позвонить, но «абонент временно недоступен» уже пять раз с периодичностью в пятнадцать минут. На часах половина второго, а во мне третий по счету стакан виски.
    [indent]Мне никогда не нравились эти пьянки Адама с так называемыми друзьями, но я терпел. До сегодняшнего дня. Адам ещё ни разу не отключал телефон на этих сборищах, и я всегда мог с лёгкостью узнать в каком он состоянии и чем занимается, сейчас же в воздухе повисла неизвестность, неприятно разъедая мне грудную клетку назойливым беспокойством. Казалось, жжение виски должно его успокоить, но оно лишь становится настырнее, а невозможность дозвониться и вовсе приводит меня в какую-то слепую, неконтролируемую злость. Я швыряю телефон куда-то в подушки и срываюсь на мешающемся одним фактом своего существования комоде - нижний ящик с треском вжимается в основание, покосившись на направляющих.
    [indent]Я знаю этих кардиологов, и среди них нет ни одного приличного человека, мне даже удивительно, что Адам так рвался провести с ними хоть сколько-то времени за стенами госпиталя, но теперь он вовсе меня игнорирует. Маленький беззаботный ублюдок.
    [indent]Минуты тянутся как часы, а бутылка Джеймесона тает на глазах. В прихожей слышится звук отворяющегося замка.

    ***[indent]Лицо Адама выглядит каким-то до нелепого виноватым – он знает, что от него несёт алкоголем и, готов поспорить, прекрасно осознаёт, что, включив телефон, увидит все пропущенные звонки и не отвеченные сообщения.
    [indent]- Что такого важного там могло происходить?
    [indent]Вместо оправданий Адам сжимается в точку и делает шаг назад, будто не хочет мне отвечать.
    [indent]- Не заставляй меня повторять вопрос, Адам, - голос становится угрожающе тихим, а закипающая ярость внутри приливает к ладоням горячей волной.
    [indent]- Рам… - он не успевает договорить, прерванный звонкой пощёчиной и отшатывается назад, хватаясь за горящий след на щеке. Мой взгляд останавливается на выглядывающих из-под рукава цифрах, выведенных синими чернилами. По этому моему взгляду Адам всё понимает и спешит убрать руку, натягивая рукав ещё дальше, скорее инстинктивно, чем осознанно пытаясь скрыть написанное. Взгляд карих глаз затравленный, виноватый – он прекрасно знает, что натворил и чем это может закончиться, что раздражает меня ещё сильнее.
    [indent]- Мне не нужны твои оправдания, и ты прекрасно это знаешь, Адам, - говорю подчёркнуто спокойно и делаю шаг вперёд, но тон мой не сулит ничего хорошего. Мы стоим настолько близко друг к другу, что едва не соприкасаемся кончиками носов, а я могу рассмотреть его красивое лицо в мельчайших подробностях: чётко очерченный овал лица, тонкие черты и пронзительный взгляд, словно бы выворачивающий душу, лёгкая россыпь едва заметных веснушек на совершенной коже – он похож на произведение искусства итальянского живописца. Как представлю, что кто-то мог прикасаться к нему, ощущать его горячее дыхание на своей щеке, прямо как я ощущаю сейчас, меня начинает потряхивать.
    [indent]- Пойдём спать, Рамон, пожалуйста, - он умоляет меня и пробует взять за руку, но это оказывается большой ошибкой. Огромный шар кипящей злости у меня в груди раздувается до критических пределов и, наконец, взрывается, обрушиваясь на Адама всей своей мощью венесуэльского Анхеля.
    [indent]- А может тебе стоит протрезветь? – одно резкое движение, и волосы Адама уже намотаны на мой кулак. Голова откинута назад, обнажая шею, затравленный взгляд косится куда-то в сторону и Адам не смеет пошелохнуться. – Может стоит протрезветь?
    [indent]Повторяю свой вопрос, который так и остался без ответа, разбиваясь о звенящую тишину со звуком падающего тела. Адам не смог устоять на ногах и рухнул на пол, запнувшись об обувь, когда я потянул его в сторону ванной комнаты. Возможно, это могло бы меня остановить, но не сегодня – под отчаянные вскрики боли и протеста волоку брыкающееся тело за собой.
    [indent]В следующий раз мой ангел несколько раз подумает, прежде чем игнорировать меня.
    [indent]- Поднимайся, - в ванной помогаю Адаму встать на ноги, поднимая за ворот и толкаю под холодный душ. Он снова едва не падает, но в этот раз у Адама получается удержать равновесие. Жмётся к стене как беззащитный котёнок, когда ледяная вода ручьями стекает по волосам, а мокрая насквозь одежда липнет к телу. И даже сейчас мой мальчик красив, как никогда. Смотрю на него почти любовно, буквально раздевая взглядом и тут же меняю гнев на милость, добавляя горячей воды. Но это не значит, что я его простил.
    [indent]- Ты же понимаешь, что всё это только потому, что мне не всё равно? Или ты хотел бы, чтобы было иначе?
    [indent]Адам что-то шепчет в ответ, но шум воды заглушает его голос, да это и не важно - если ему нравится, когда с ним обращаются как с развратной шлюхой, то именно так я и буду с ним обращаться. Только я знаю как сладко он стонет, когда хочет, действительно как шлюха, и это даже заводит. Когда он смотрит на меня этим своим пронзительным взглядом, играя в невинность, во мне снова всё закипает, но уже по другой причине.
    [indent]Мой халат падает на пол. Всего один шаг навстречу и вот мы оба стоим под горячими струями, Адам в одежде, я - без. Ладони бесстыдно ложатся на его бёдра, стаскивая вниз с трудом поддающиеся джинсы - его одежда промокла насквозь, но я почти не обращаю на это внимание, когда мне хочется взять его прямо сейчас. Красивейшего из ангелов, порочного, как вавилонская блудница.
    [indent] - Ты же этого хотел?
    [indent]Если Адам чего-то хочет, то я один могу ему это дать, а не какой-то подвыпивший мальчик из бара.

    Отредактировано Ramon Alcaraz (30 Май 2022 23:06:15)

    +1

    4

    Сколько проходит времени? Кажется, я застыл в пограничном состоянии между явью и сном, не в силах открыть глаза, но слыша все, что происходит вокруг. У меня были все шансы остаться бесчувственным овощем, может быть, они и все ещё есть. Может быть, это даже было бы лучшим исходом. Отец точно был бы вне себя: его единственный сын сумел опозорить и наказать его, даже находясь одной ногой на том свете. Думаю, через некоторое время он задушил бы меня подушкой - из чистого милосердия.

    Мне бы воды: во рту пересохло, язык кажется распухшим и неповоротливым, похожим на необтесанную гальку с привкусом морской соли. В голове назойливо гудит фантомный транзистор, путая мысли. С трудом поднимая тяжёлые веки, обнаруживаю мир в призрачно-бежевой полоске тусклого света, открыть глаза сильнее у меня не хватает сил. О том, чтобы крутить головой, не стоит и думать: шея будто онемела, отказываясь реагировать на попытки пошевелиться. И все же, я вижу достаточно, чтобы понять: я в заднице. Лучше было бы не просыпаться. Лучше было бы позволить Стюарту Бёрчу, уважаемому человеку, придушить меня моей же подушкой.

    Один только вид капельницы вызывает отвращение и приступ жалости к себе. Меня вернули насильно. Не позволили завершить то, чего я так хотел и к чему, казалось, был абсолютно готов. Я был уверен, что поступаю правильно, перестаю занимать место, которое досталось мне незаслуженно. Избавляю себя от боли.

    Теперь же мне предстоит научиться жить с этим. Ну, или попробовать еще раз, но я трус, и каким-то далеким уголком подсознания знаю, что пока что вынужденно выбрал жизнь. Может быть, только до следующего срыва, до очередной точки кипения и невозврата, но сейчас я больше не готов умирать.

    Все нервные импульсы заторможены, отклик слишком медленный, а удары сердца - слишком тяжёлые. Это жизнь, которой я не заслужил.

    Из-за стены доносятся приглушённые голоса родителей. Я бы очень хотел их не слышать, но мне не с руки закрывать уши ладонями.

    - Так нельзя, Стю, он мог умереть! Как ты мог оставить его в таком состоянии?

    Ответ отца несложно угадать. Я слышу его в своей голове ещё до того, как мать успеет договорить.

    Он бы предпочёл мою смерть тем бесконечным унижениям, которым я его подвергаю.

    Сгорбленная фигура в кресле, которую я изначально принял за гору вещей, шевелится, и как-то интуитивно я узнаю в ней мистера Алькараса.

    Он, наверное, спас мне жизнь. Но у меня никак не выходит сказать ему хотя бы «спасибо».

    ***

    Доверие разбивается вдребезги одной звонкой пощёчиной, обжигающей щеку. Боль вызывает молнией сверкнувшую мысль: Рамон может мне навредить?

    Тошнота подступает к горлу. Он бы никогда меня не обидел. Никогда не поднял бы руку, никогда. Дыхание перехватывает, перед глазами издевательски скачут разноцветные мушки. Происходящее похоже на страшный сон. Быть может, я и правда уснул в такси, и вот-вот раскрашу салон остатками ужина вперемешку с выпитым алкоголем. Хорошо, если не захлебнусь рвотными массами - более бесславную смерть сложно представить. И все же, боль ощущается слишком реальной, провоцируя только новую волну ужаса.

    - Мне больно, Рамон! Пожалуйста, перестань!

    Кажется, он может меня убить. Одним ударом расколоть череп об пол или, допустим, стену. Сделать то, на что никак не решался мой отец. Полагаю, он даже сказал бы спасибо. Липкий страх ядом расползается по телу, отравляя и лишая возможности к сопротивлению. Как черепашка, перевёрнутая на панцирь. Как жук, беспомощно перебирающий лапками. Вот он я: мог бы  порадовать сердце бытового садиста.

    Вместо этого пробую все исправить.

    - Нет, Рамон, я…

    До смешного глупо было бы ожидать, что он услышит меня. Жалким оправданиям сегодня нет веры.

    Наждачка пола скребёт по коже, сдирая ее, превращая в кровавую кашу. Паника захлёстывает удушливой волной, заставляя вырываться, насколько хватает сил, но Рамону нет дела до моих чувств. И меня.

    Он похож на маньяка. На безумца, способного причинить мне любую боль.

    Холодный душ отрезвляет, сердце бьется в груди бешеной птицей. Жмусь к холодной стене обреченно и почти робко, уже прекрасно понимая, что он не даст мне уйти.

    За эти два года Рамон стал для меня самым близким. Спасшим меня в тот момент, когда я и сам не искал для себя спасения. Обнимающим меня ночами, укрывающим объятиями от кошмаров. Сейчас передо мной совершенно другой человек.

    Я привык доверять ему абсолютно во всем: от выбора ресторана на вечер до спасения моей собственной жизни. Он всегда защищал меня от любых угроз, всегда решал любые проблемы. До этой ночи я жил с мыслью о том, что для Рамона нет невозможного, что он ради меня перевернет целый мир. Что ни для кого он не сделал столько же, сколько делал для меня каждый день. Что даже на собственную жену он никогда не смотрел так же, как на меня. В этом безусловном доверии обнаружился один очень сильный изъян: я оказался совершенно беспомощен в ситуации, где угрозой для меня стал сам Рамон.

    От этого впору бы закричать, но из горла вырывается только придушенный хрип. Мое доверие обернулось бедой, и лишь я один во всем виноват.

    Он знает все тайны, приручая доверчивых зверьков вроде меня на раз-два. Меняясь за считанные секунды, чередуя жестокость с нежностью, он знает, как заставить слышать себя. И я слышу. И слушаю, с ещё большим ужасом понимая, что в очередной раз попался. Маленький глупый Адам,которому нужно все объяснять.

    Рамон, безусловно, не прав, но ведь я сам расстроил его.

    Я верю в это настолько, что почти готов шагнуть к нему, рухнуть в объятия и разрыдаться от пережитого, позволяя его рукам забрать эту боль. Так бывает: иногда Рамон берет меня грубо, особенно после ссор. Крепко сжимая запястья, впиваясь зубами в шею, толкаясь резко и рвано. То, что происходит в такие моменты, меньше всего похоже на нежность, но сохраняет для меня то, что я назвал бы основой нашей любви. Он всегда целует меня нежно и трепетно даже после самых громких скандалов.

    Я жду этого и сейчас, послушно замирая в его руках, пряча всхлипы в шуме воды. Однако надежда на «как обычно» тает с немыслимой скоростью.

    Прикосновения - грубые, жадные, отчасти похожие на то, что бывало и раньше, но с одним очень важным отличием. В них нет ни капли любви. В своём желании обладать мной Рамон переходит любые границы. Свои и мои.

    Кажется, я все же кричу. Даже не осознавая до конца, поддавшись охватившей меня панике, пытаюсь отстраниться и сбежать. Но Рамон обещал, что никогда меня не отпустит. А он - человек слова.

    Никогда.

    Такое долгое слово, и эта пытка, кажется, длится вечность. Грубость граничит с жестокостью, мне по-настоящему больно. Совсем не так, как бывало раньше. Пальцы беспомощно скребут скользкую плитку, во рту привкус крови: то ли от новой пощёчины, то ли от того, что я сам пытался сдержать очередной крик. Больше не сопротивляюсь, надеясь, что так мы закончим гораздо быстрее. Что, увидев мою покорность, Рамон хоть немного смягчится.

    Вот только передо мной не Рамон. Незнакомый мне человек, надевший маску самого важного человека моей чертовой жизни.

    Достаточно стать жертвой насилия один раз, чтобы понять, что настоящая жестокость меня не заводит. Что поцелуи могут вызывать тошноту, что жар и близость покажутся нестерпимыми. Если все это сон, то он уверенно претендует на худший кошмар в моей жизни.

    Внутри меня натягивается плотная струна, дрожащая при каждом движении. Кажется, ещё немного, и я отключусь, не сумев выдержать это вовсе. Умереть в двадцать шесть от инфаркта - тоже достижение в некотором роде. Попасть в пять процентов статистики - чем не повод для гордости? Поначалу я думаю об этом, чтобы отвлечься, но чем быстрее и жёстче Рамон вбивается в меня, тем более предпочитаемым кажется этот исход.

    Я даже перестаю умолять его прекратить. Послушно откидываю голову назад, когда его пальцы впиваются в волосы, позволяю впиться зубами в шею. Я делаю все, чтобы ему понравилось. Чтобы он остался доволен, трахая меня, как какую-то вещь.

    И он доволен.

    Каждым моим криком, каждым хрипом, побелевшими костяшками пальцев и искусанными губами. Уверен, ему нравится видеть мои страдания. Я же надеюсь умереть с каждым ударом сердца.

    Понимаю, что все закончилось, лишь когда он вдруг отпускает меня. Замирает на несколько мгновений, а затем отстраняется. Его дыхание кажется хриплым, лицо - уставшим, что даёт мне надежду на то, что сейчас он просто забудет обо мне и уйдёт спать.

    Так и есть.

    Но вместо радости внутри меня только разъедающее опустошение, и, не удержавшись на подкашивающихся ногах, я просто оседаю на пол. Тёплая вода заливает лицо, я прячу его в ладонях. Кашляю вперемешку с рвущейся наружу истерикой, только чудом не задыхаясь, с отчаянной надеждой, что вода унесёт мою боль. Но она смывает только сперму и кровь, размазывает аккуратно выведенные цифры в невнятные чернильные пятна. Я даже не могу позвонить Джейсону, чтобы сказать, что добрался, и со мной все в порядке.

    Потому что все не в порядке.

    И я ещё долго сижу вот так, под потоками тёплой воды, сотрясаясь от беззвучных рыданий. Оплакивая целый мир, рухнувший этой ночью.

    Отредактировано Adam Birch (4 Июн 2022 15:10:55)

    +1

    5

    [indent] Мы с Адамом знакомы давно, для него - всю его жизнь. Я видел его, когда он только появился на свет и когда он пошёл в школу. Видел, как он получает ссадины и переломы, как набивает шишки, сменяя одни отношения другими. Я видел, как он изменился, поступив в институт - уже тогда Адам перестал быть маленьким мальчиком, зависящим от родителей. Хотя, конечно, зависел, но только лишь потому что сам выбрал следовать по стопам отца, который вцепился в его горло мертвой хваткой бешеного пса. Адам мог бы вырваться из этой голодной пасти, брызжущей пенной слюной, но сейчас именно я не даю ему это сделать - не даю сделать такой отчаянный шаг, который может оказаться фатальным, и сердце болезненно сжимается при мысли о том, что Адаму пришлось пережить, чтобы решиться на подобное.
    [indent] Я помню, как он изменился, когда впервые пришёл ко мне на практику. Пропала детская округлость лица и очертились скулы, взгляд Адама стал более глубоким и, кажется, ещё чуть более несчастным. Я подкидывал ему всё более сложные задачи, был к нему строже, чем к любому другому практиканту, а он лишь улыбался в ответ и брался за истории болезней с ещё большим усердием. Мне стало нравиться проводить время с ним. Таким молодым, остроумным и открытым. 
    [indent] Сейчас время измеряется количеством физраствора, прогнанного по венам Адама – по одной капле в секунду, и я насчитал уже девять тысяч секунд, напоминая себе о том, что от меня больше ничего не зависит. Но чёрта с два я позволю ему сдохнуть, даже если этот маленький гадёныш попробует меня обыграть. И только я думаю об этом, как дыхание Адама меняется, затем следует несколько неудачных попыток разомкнуть веки, прежде чем у него это действительно получается. Адам моргает пару раз и зависает куда-то в пустоту, но я знаю, что он в сознании и прекрасно меня слышит.
    [indent] - Не пытайся ничего говорить, - неспешно поднимаюсь из кресла, разминая суставы, и иду к изголовью кровати, чтобы просто быть рядом, пока из-за двери слышатся совершенно бесстыдные попытки Эбигейл и Стюарта переложить ответственность друг на друга . Пружины неприятно скрипят, когда я сажусь на краю матраса, - это будет неприятно. Пришлось делать тебе интубацию.
    Адам снова лениво моргает и переводит взгляд на меня, словно доставая из меня душу. Он не хотел, чтобы его спасали, и от этого вкус победы над смертью становится горче. Сейчас Адам выглядит хрупким как никогда, и я позволяю себе сжать его холодную ладонь, чтобы согреть.
    [indent] - Всё будет хорошо, - взгляд карих глаз медленно переползает, обращаясь на моё лицо, - ты не один.
    [indent] Каждый раз, когда я вижу эту непередаваемую грусть на дне зрачков Адама, мне хочется забрать всю ту боль, которую ему пришлось испытать.
    ***
    [indent] В восемь утра меня будит солнце, пробивающееся лучами в щель штор. Для меня это слишком поздно, но вчерашний виски даёт о себе знать чувством лёгкого похмелья. Адам лежит почти что на краю, повернувшись ко мне спиной. По его дыханию я слышу, что он не спит и привычным движением притягиваю к себе, чтобы ещё немного понежиться в эти утренние часы, но вместо ласковой улыбки сталкиваюсь с абсолютным равнодушием. Он не льнёт ко мне сонным котёнком, но и не пытается отстраниться – Адаму всё равно. Он лишь безразлично смотрит в пустоту, не подумав даже шелохнуться, на поцелуи отвечает порывистым вздохом и только закусывает губу, словно ему неприятно. Зря я надеялся, что нам удастся избежать разговора о вчерашнем.
    [indent] - Адам, ну прекращай, - ладонь скользит вдоль, оглаживая бедро, спускается ниже и нащупывает подсохшие ссадины. Дыхание Адама замирает - он затаился как испуганный зверёк в плену ленивого удава, оплетающего тело одним тугим кольцом за другим. Без шансов на спасение и оттого ужас этого несчастного зверька становится только сильнее.
    [indent] Страх Адама причиняет мне боль. Как он может меня бояться? Меня. Дающего ему всё, что он только пожелает.
    [indent] - Сильно болит? – я стараюсь начать разговор, но с каждым словом будто бы становлюсь ещё более виноватым.
    [indent] Все мои дальнейшие попытки привести Адама в чувства оказываются провальными, он словно находится в подвешенном состоянии между двумя мирами, а я безуспешно стараюсь до него докричаться. Но ему нет дела ни до ласковых слов, ни до поцелуев, ни до нежных касаний. Даже завтрак в постель оказывается не в состоянии привести его в чувства и мне больно видеть его таким. Я никогда не желал ему зла.
    [indent] Когда я обхожу кровать с его стороны чтобы встать на колени и заглянуть в глаза, Адам смотрит на меня так, словно я кого-то убил, но я делаю вид, что ничего не замечаю.
    [indent] - Пожалуйста, не молчи, - тишина гнетёт, заставляя чувство вины обрушиться на меня с новой силой. Поняв, что Адам так и не собирается мне отвечать, прижимаюсь губами к алеющим ссадинам на острых коленках, словно бы желая забрать его боль в качестве извинения. 
    [indent] В комнате слышится тихий всхлип и Адам снова задерживает дыхание. Внутри меня нарастает самое настоящее отчаяние, холодом прилипая к каждому позвонку.
    [indent] Мне действительно не стоило позволять себе лишнего вчера, но если бы Адам знал, какую зияющую дыру он проделал в моей груди своим легкомысленным поведением, он бы понял, почему я так себя повёл. Мне по-настоящему страшно его потерять и иногда у меня возникает чувство, будто Адам просто использует меня. Именно поэтому он может позволить себе отключать телефон, записывая в барах номера каких-то других мужчин, возвращаться домой посреди ночи и делать вид, что всё в порядке. Делать вид, что я неадекватен. Мне всего-то был нужен один чёртов звонок, чтобы узнать, когда он вернётся домой. Я же не железный.
    Но несмотря на это я чувствую себя чудовищно виноватым и мне лишь хочется, чтобы Адам меня простил, во что бы то ни стало. Чтобы он не бросал меня ради пьяной вечеринки с коллегами или другого мужчины, ведь я не знаю, что буду делать, если он решит уйти. Кажется, что вся жизнь тогда перевернётся.
    [indent] Я больше не представляю как это – просыпаться без Адама.
    [indent] Горло саднит от невысказанных слов и дрожащими пальцами я нахожу его ладонь, чтобы уткнуться в неё. Ощущение близости Адама, такого родного и далёкого одновременно, заставляет что-то внутри сломаться, и теперь уже мне приходится сдерживать всхлип.
    [indent] - Боже, я ведь так сильно тебя люблю, - не могу заставить себя поднять глаза, чтобы избежать осуждающего взгляда, - ты так мне нужен.
    [indent] Умоляю, прости.

    +1

    6

    Пробуждение встречает неприятным холодком, расползающимся внутри: на часах восемь, уже достаточно времени, чтобы Рамон тоже проснулся. Словно бы страшась чего-то неопределённого, глубокой ночью, на цыпочках прокравшись из душа, я устроился с самого края, как можно дальше от Рамона и как можно ближе к возможному пути отступления. Чтобы иметь возможность быстро встать и уйти. Куда? Без понятия. Если что? Я не знаю, не могу сформулировать это внятно и точно. Только лежу, созерцая стену напротив, стараясь не моргать, чтобы не позволить слезам появиться по-настоящему. Небо светлеет и просвет между шторами впускает тонкие солнечные лучи в нашу спальню. Все ещё выключенный телефон чернеет экраном на тумбочке, сейчас я мог бы разбить его, бросив в стену. Разбить и выбросить все подарки Рамона, избавиться от них со всей жестокостью, так же, как он был жесток со мной.

    Он думает, что все это так просто. Просто, как щелчок пальцев. Как хлесткая пощёчина, обжигающая болью и унижением. Он так искренне пытается отвлечь меня, заставить забыть, что делает только хуже.

    Он неправ, он был неправ, и этому нет никаких оправданий. Но он страдает, я вижу, и вина захлёстывает меня с головой, заставляя задыхаться от безысходности. Замкнутый круг. В центре - мы.

    Прикосновения Рамона, его объятия, его запах - все вызывает тошноту. И ещё больше горчит от прожигающей всё вины, и мне ужасно хочется закричать, чтобы выпустить все эмоции, избавиться от них, стать пустым и предельно легким. Но сил хватает лишь на страдальческий вздох. Его губы касаются ссадин раскалённым железом.

    Сажусь на кровати, опасаясь, что меня вот-вот вывернет. Мир странно покачивается и плывёт красными пятнами. К горлу подступает истерика. Я так много хочу сказать, но не могу и слова из себя выдавить. Лишь в страхе шарахаюсь от неосторожно резкого движения, боясь, что своим поведением вновь расстроил Рамона. И что на боль он предпочтёт снова ответить болью. Так глупо, что пора бы разрыдаться от жалости к себе. Между нами что-то с треском сломалось, и я совершенно не знаю, как все исправить.

    За свою реакцию испуганного кролика мне тут же становится стыдно. Со взглядом виноватым и хмурым, я мягко высвобождаю свою ладонь. Это больно почти физически, словно бы оторвать часть себя. Ампутировать руку без анестезии, рискуя сойти с ума. То, что я собираюсь сделать, конечно, и так безумие.

    Я мог бы рассказать ему все. О том, как больно мне было вчера и как больно сейчас, как эта боль расползается внизу ноющей пыткой. Как страшно мне было видеть его таким, как страшно было за свою жизнь. Как было страшно за нас. Мог бы упомянуть каждую мысль о смерти, мелькнувшую в моей голове в то время, как он насиловал меня. Брал, как что-то, что принадлежит ему, что-то бездушное - вещь, не иначе. То, чьими чувствами можно и пренебречь.

    Я мог бы напомнить ему, что не заслужил этого. Что был не просто хорошим мальчиком - самым лучшим. Что ждал его каждый вечер в этой треклятой квартире и не обижался, если он внезапно не приезжал. Ведь у него семья: это самое важное в жизни. Я ночевал тут один, утыкаясь влажным лицом в подушку, пытаясь не думать о том, как он в это время трахает собственную жену. А где-нибудь после полуночи меня обязательно будило сообщение от него с пожеланием доброй ночи.

    Я молчал.

    Я не говорил ничего, со всей покорностью принимая свою роль, без истерик, без споров, без шантажа. Один раз только я не сдержался, когда обида и ревность взяли верх над разумом и спокойствием. Один раз более чем за полтора года.

    Я не ждал ничего: ни верности, ни светлого будущего. И был верен ему, не помышлял даже о ком-то другом: мне это просто не нужно. Если я - вещь, то самая послушная и неприхотливая, честное слово.

    Я мог бы напомнить ему все это, чтобы спросить, действительно ли я заслужил то, что он заставил меня пережить.

    Мы оба знаем, что нет.

    На негнущихся ногах с трудом передвигаюсь по комнате, собирая свои немногочисленные вещи. Рубашка, джинсы, две футболки: одна базовая, другая - с принтом из коллекции Мураками, мы купили их вместе. Часы - подарок Рамона, решаю оставить там, где лежат. Может делать с ними все, что захочет. Теперь он волен вообще делать все, что захочет. Спать, с кем захочет, может быть, даже вернуться к жене. Снова стать образцовым. Бил ли он ее? Отчего-то кажется: нет. Я стал для него особенным. Его мальчиком, его тайной, его самым большим грехом. По крайней мере, мне так казалось. Мне вообще много чего казалось.

    Зеркало у двери являет мне лицо незнакомца: поникшее и безжизненное, с опухшими глазами и следами пережитого прошлой ночью. Я смотрю на него очень внимательно, но никак не могу найти в отражении хоть что-то знакомое.

    Совсем скоро в это же зеркало будет смотреть какой-нибудь другой мальчик. Или девочка. Или кого там ещё Рамон пожелает затащить в постель, пользуясь долгожданной свободой. До выхода пара шагов. Оттуда останется только миновать коридор и прихожую, а после закрыть за собой дверь навсегда. Оставить все свои ожидания, мечты и самого Рамона, как бы ни было больно.

    Быть может, однажды я даже смогу его разлюбить.

    Из ослабевших пальцев выскальзывает рубашка, за которой я тут же наклоняюсь, чтобы поднять. Колени безвольно подкашиваются, и я оседаю на пол, закрывая лицо руками.

    Сгорбленный, трясущийся от рыданий, словно припадочный, так и остаюсь там, пока тёплые руки Рамона не закрывают меня от целого мира.

    ***

    Гендерсвитч вечеринка грохочет музыкой и пьянит сладко-алкогольными коктейлями. Помня о прошлых недоразумениях, достаю из крохотной сумочки телефон, чтобы написать Рамону, что у меня все хорошо. Я умею учиться на своих ошибках. Написать ему - это так просто. Он не торопит меня и не злится, если только я не забываю периодически писать ему и не пропадаю слишком надолго. На самом деле, мне очень с ним повезло.

    Я могу танцевать хоть до утра, если выдержат ноги (что уже, конечно, сомнительно в таких-то туфлях). Он заберёт меня в нужное время, не будет смотреть осуждающе, не скажет ни слова против. Моим обидам на него нет оправдания.

    Было бы гораздо веселее, танцуй мы здесь вместе. Купаясь в неоновых брызгах, деля на двоих глотки жаркого воздуха. Предельно близко. Так, чтобы я ощущал его дыхание кожей, чтобы мог раствориться в этих движениях, отпустив все остальные мысли. Только он и я, одни во всем мире.

    Но пока это только мечты. Мы продолжаем скрываться, ожидая решения суда, и сейчас Рамон все ещё официально женат. А я довольствуюсь статусом побочной интрижки, хоть и имеющей право на определенные привилегии. Ничего нового, я привык.

    Гравий шуршит под ногами, лес - кронами листьев. Я отхожу от виллы совсем недалеко: за поворот, где нас не смогут увидеть. Яркий свет фар автомобиля выхватывает часть дороги, и я иду к его источнику, как мотылёк. Порхаю, не чувствуя боли в уставших ногах. Красивый, со смущенной улыбкой старшеклассницы, цокающей на непомерно высоких каблуках домой с дискотеки. Мой Рамон терпеливо ждёт меня, опуская стекло водительской двери.

    Сердце сразу же бьется чаще.

    Отредактировано Adam Birch (22 Июн 2022 12:36:09)

    +1

    7

    [indent] [indent]  Адам - самый лучший мальчик из всех, кого я когда-либо встречал. Если он разбудит меня посреди ночи и скажет, что было бы неплохо провести выходные в Париже, к утру у него будут билеты. Тогда он улыбнётся мне одной из самых обезоруживающих своим обаянием улыбок, и я умру счастливым пока он взволнованно собирает чемоданы.
    [indent] [indent]  Этой ночью я еду вдоль трассы к обусловленному месту, чтобы забрать Адама с одной из этих тусовок, после которых он с горящими глазами рассказывает о том, как выиграл в ту игру, где на лоб тебе приклеивают стикер с названием заболевания, а ты должен угадать каким именно, и Билл проспорил ему бутылку текилы. Мне важно каждое слово, но ещё важнее, что в конце своего рассказа Адам прижимается ко мне губами, от него слегка веет выпитым алкоголем, и говорит, что думал обо мне. Уже на подъезде взгляд цепляется за одинокую фигуру, гордо вышагивающую вдоль трассы – девушка, одетая в неприлично короткое, чёрное платье, идёт навстречу, подчёркнуто виляя бёдрами, а когда фары цепляют из темноты её лицо, она улыбается мне той самой обезоруживающей своим обаянием улыбкой.
    [indent] [indent] Адам.
    [indent] [indent]  Он наклоняется к приспущенному окну, откуда я продолжаю разглядывать по-шлюшьи обтянутые платьем бёдра, и кокетливо поправляет упавшую на лоб прядь волос:
    [indent] [indent]  -  Хочешь незабываемо провести ночь, красавчик? – глаза Адама игриво блестят, от него пахнет табачным дымом и алкоголем.
    [indent] [indent] - Сколько? – делаю вид, что прикидываю, на какую сумму готов опустошить кошелёк ради него. Мы играли в это уже не один раз.
    [indent] [indent] - Не дёшево.
    [indent] [indent]  Само собой. Он никогда не был дешёвкой.
    [indent] [indent]  - Садись, - киваю ему на место рядом с собой и снимаю блокировку с дверей.
    [indent] [indent]  В машине Адам ведёт себя на-удивление скромно, время от времени оттягивая платье пониже, будто бы пытаясь натянуть его до самых острых коленок, но оно слишком коротко для этого. Какое-то время мы едем молча, пока я откровенно изучаю экстравагантный образ самого красивого мальчика, который делает его ещё красивее.
    [indent] [indent]  - И почему ты пошёл на трассу? Неужели мальчик с твоей внешностью так нуждается в деньгах? – мы играли в эту игру уже тысячу раз.
    [indent] [indent]  - На самом деле нет. Я делаю это потому что мне нравится.
    [indent] [indent]  От такого похабного ответа я чуть не пропустил наш поворот.
    [indent] [indent]  Продолжая следить за дорогой кладу ладонь на острую коленку, будто бы невзначай скользя выше. В зеркале видно, что лицо Адама остаётся невозмутимым лишь до тех пор, пока пальцы не приподнимают и без того стремящееся задраться платье.
    [indent] [indent]  - Что ты делаешь? – он кокетливо закусывает губу, делая вид, что смущается, но не пытается отстраниться.
    [indent] [indent]  - Я же за всё плачу, - накрываю ладонью пах, чувствуя, что ему эта игра нравится не меньше, чем мне. Адам встречает мои ласки тихим вздохом и подаётся навстречу руке, томно прикрывая глаза. Мой мальчик.
    [indent] [indent]  Совсем скоро трасса закончится и начнётся оживлённая улица, поэтому мне приходится заглушить мотор у обочины – до дома мы так точно не доедем. Я не смогу следить за дорогой, только не сейчас. Встретившись взглядами мы оба всё понимаем, без слов. Адам неуверенно открывает дверь, продолжая поглядывать на меня, пока не получает кивок одобрения. Я выхожу следом.
    [indent] [indent]  Такой красивый в тишине летней ночи, окутанный запахом молодых трав и немного озона. Тёплый ветер треплет волосы Адама, когда он опирается на капот, продолжая смотреть мне в глаза, то ли с вызовом, то ли с мольбой. Ладони похабно скользят вдоль бёдер, впиваясь пальцами в ягодицы, горячее дыхание ласкает шею Адама, заставляя откинуть голову назад. Его хрупкое тело льнёт ко мне, словно ища укрытия от случайных взглядов непрошенных наблюдателей, которые могут появиться в любой момент, и от этого осознания внутри меня всё закипает ещё сильнее. Мысли путаются, заставляя думать только о том, как это волнительно и горячо одновременно – оказаться внутри.
    [indent] [indent]  Сейчас Адам перестаёт играть – он становится настоящим, смущённо отводя взгляд в сторону, будто бы не зная, как далеко может зайти прямо здесь и сейчас. На какое-то мгновение мне кажется, что он думает не отстраниться ли ему, не сесть ли обратно в машину и сказать мне: «Пожалуйста, поехали домой». Раньше он отдавался мне без раздумий – на работе, в подсобке, в общественном туалете. Но не теперь. И, кажется, я понимаю, что он думает о содранных в кровь коленях, вспоминая нашу последнюю ссору.
    [indent] [indent]  - Я буду нежным, котёнок, - шепчу ему на ухо, любовно оглаживая по щеке.
    [indent] [indent]  Кажется, весь мир остановился на те несколько секунд, что Адам мне не отвечал. Электричество больше не бежит по проводам, трава не шелестит, ветер не колышет ветви деревьев. Каждая секунда сейчас длится как вечность, но я терпеливо жду.
    [indent][indent]  Удары сердца тяжелеют, когда он обхватывает моё лицо ладонями, словно бы изучая заново каждую морщинку неторопливым взглядом. Я боюсь даже моргать, пока он не прикасается ко мне в таком нежном и отчаянном поцелуе, что всё перестаёт существовать вовсе – и деревья с их ветром, и электричество с его проводами, и эта чёртова трасса, где нас может увидеть любой припозднившийся водитель. От этого поцелуя кружится голова, пульс зашкаливает, нарушая все допустимые нормы, а органы в животе сворачиваются тугим узлом, заставляя тёплую дрожь пробежаться вдоль позвоночника. Если у меня когда-нибудь будет выбор, я бы хотел умереть именно так.
    [indent] [indent]  Адам сам задирает платье, позволяя мне подхватить его под бёдра, чтобы усадить на капот. На каждое прикосновение он отвечает ещё более жарким прикосновением, извиваясь в моих руках как змея или как какая-то восточная танцовщица.
    [indent] [indent]  Тишина летней ночи наполняется нашим сбивчивым дыханием и стонами Адама. Самыми сладкими, что я когда-либо слышал.

    Отредактировано Ramon Alcaraz (28 Июн 2022 04:39:33)

    +1

    8

    Это похоже на сон. Сказку о Золушке: вот я вернулся с бала, получил принца, и даже карета не спешит превращаться в тыкву. Все, о чем я мог только мечтать. Прикрываю глаза, наслаждаясь этим невозможным, почти болезненным счастьем.

    В ночной тишине только слышится шепотом: я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя. И ещё, очень робко:

    - Только не останавливайся.

    Дыхание жаркое и тяжелое после оргазма, и я целую Рамона, едва не задыхаясь от своей невозможной любви к нему.

    Он сдержал своё обещание. Он был нежен со мной, как никогда прежде. Касаясь губами шеи и плеч он так же неслышно вышептывал это заветное: я люблю тебя. Я люблю тебя - говорит я или он? Абсолютно неважно. И лес, и стрекочущие сверчки вторят нам, сливаясь в единый фоновый шум.

    Только любовь. В максимальной ее концентрации. Рядом с Рамоном я всегда чувствую себя легким, почти невесомым. И его руки - сильные и крепкие, всегда смогут удержать меня, не давая сорваться. Он всегда рядом, всегда любит меня, и это кружит голову сильнее любого коктейля. Никто и никогда не давал мне так много, и я понятия не имею, чем могу расплатиться за это счастье.

    Сердце бьется громко и часто, пока мы едем домой. В такие моменты мне хочется рассматривать Рамона. Откровенно, любуясь, не без удовольствия отмечая, каким довольным всегда выглядит его лицо после наших маленьких  шалостей. А ещё, чтобы ловить его взгляд.

    Я отдал бы все на свете, чтобы только Рамон так смотрел на меня.

    ***

    Поездка растягивается на целую вечность, а фантазия так некстати подкидывает красочные картинки того, что мы могли бы сделать, будь мы одни. Покрываясь стыдливым румянцем, я делюсь этими мыслями с Рамоном, как привык делиться с ним всем. И тут же смущённо отвожу взгляд, оттягивая платье пониже, потому что его улыбка вызывает по коже приятную россыпь мурашек. Мой коварный план действует в лучшем виде, и за это мне ни капли не стыдно.

    В доме, где все кажется родным и знакомым, я становлюсь смелее. Эта смелость разливается в груди, заставляя выгибаться развратно и откровенно, задирая платье все выше. Именно это я и представлял, провожая взглядом мелькающие за окном силуэты деревьев, пока мы возвращались домой. Стоит нам только перешагнуть порог, как я прижимаюсь спиной к Рамону, не позволяя пройти. Всем телом, откидывая голову ему на плечо. Поцелуй в висок сообщает мне, что он абсолютно не против.

    - Знаешь, зачем я вырядился, как настоящая шлюха? - Взгляд мог бы сойти за невинный, если бы не эта улыбка, выдающая меня от и до. - Чтобы ты взял меня, как настоящую шлюху.

    Шёпот сбивчивый, громкий, и в доказательство серьезности моих намерений, ладони скользят вниз вдоль бёдер, чтобы снова плавным движением вернуться вверх, задирая подол узкого платья.

    Можно не спрашивать: ему нравится видеть меня таким. Улавливаю это по взгляду, по участившемуся дыханию, по приоткрытым губам. Мой Рамон не скрывает удовольствия, когда ему действительно нравится, как я выгляжу или веду себя. Он любит глазами - отчасти действительно да, он раздевает меня ими, мысленно расстегивая молнию сзади на платье, опуская на плечи тонкие бретельки и позволяет им плавно соскользнуть вниз. Готов поклясться. в своем видении он целует меня в плечо: в правое, касаясь губами едва заметно розовеющего родимого пятна, как делает это всегда. Невыносимо желанный акт любви в одном его взгляде.

    Я бы предпочел, чтобы он сделал это по-настоящему.

    Медленно, словно в танце, беру его ладони в свои, и цепляю тонкие полоски бретелек.

    - Поцелуй меня?

    Он целует.

    ***

    Ночью он целовал меня тысячу раз, и каждый из этих поцелуев мне хочется незримо сжимать в ладонях. Лелеять, как нечто безмерно ценное, хранить очень осторожно и трепетно.

    Таким бывает Рамон настоящий.

    Иногда я все еще невольно возвращаюсь к той самой ночи, но с каждым днем все реже, и та боль и горечь постепенно уходят, оставляя после себя только недоумение. Разумеется, это никогда больше не повторится. Мы это прошли и пережили. Тёплое дыхание щекочет мне шею сзади.

    Так глупо с моей стороны бояться Рамона, когда пасмурным утром мы нежимся в нашей постели, убаюканные шумом дождя.

    - Не хочу подниматься.

    Вместо ответа он прижимает меня теснее к себе, и мы засыпаем еще на добрых сорок минут, пока вибрация телефона не нарушает наш сон. По позвоночнику бежит неприятный холодок: номер мне не знаком, и меньше всего мне бы хотелось расстроить Рамона. Каждый раз после таких внезапных звонков от коллег или старых друзей между нами ощущается явное напряжение.

    На мое счастье это оказывается служба доставки. Я уже успел забыть о заказе, который сам же и оформил несколько дней назад. Они должны приехать в течение часа, и я зачем-то пересказываю Рамону содержимое нашего диалога, хотя он и сам все прекрасно слышал. Мне очень не хотелось бы вызвать его недовольство.

    И хотя вставать все ещё очень не хочется, я делаю над собой усилие. Успеваю почистить зубы и сделать нам ароматный кофе, пока Рамон не появляется на кухне: все ещё немного заспанный и молчаливый, как и всегда по утрам.

    Усаживаюсь на уголке стола так, чтобы касаться хотя бы его колен. На груди - плохо стертые следы маркера. А выше и ниже дополняет картинку целая россыпь потемневших укусов. Я трогаю их кончиком пальца, закусив губу. Воспоминания о прошедшей ночи вызывают приятную волну возбуждения. Скольжу стопой вверх до колена Рамона, и взгляд мой красноречивее любых слов. Так и слышу, как он в своей голове сварливо зовёт меня совершенно испорченным мальчишкой. Обычно я парирую эти выпады, но сегодня мне нужно больше.

    - Насколько тебе важно допить этот кофе?

    - Что ты хочешь мне предложить?

    Как заправская шлюха устраиваюсь у него на коленях. «Себя» - шепотом на ухо, очень игриво. Синяки напоминают о себе при каждом касании, но я вновь позволяю Рамону все. Жаркие поцелуи, откровения тихим голосом, стон, прокатывающийся в тишине кухни от ласкающих прикосновений ладони. Да пошел к черту кофе. Кофе, круассаны, планы на день, доставка. Доставка.

    Звонок в дверь заставляет вздрогнуть.

    Мягко высвобождаюсь из объятий Рамона. Растрепанный, заведенный до предела, я надеюсь только забрать посылку и отдаться Рамону прямо здесь. Чем быстрее, тем лучше, промедления я просто не переживу. Мы обмениваемся откровенными взглядами.

    Возможно, мы не доберемся даже до кухонного стола. Если оказаться слишком близко к двери, соседи смогут услышать мой голос, так откровенно стонущий и умоляющий не останавливаться. Эта мысль вызывает жаркую волну возбуждения, и я гоню ее прочь: лишь на время, но мне действительно нужно забрать чертову коробку, поставить подпись дрожащей рукой и не забыть захлопнуть входную дверь.

    Обернувшись, одними губами спрашиваю: взял бы меня прямо здесь? Когда от другого человека нас отделяет какая-то дверь. Когда он сможет услышать шум и наше сбивчивое дыхание, когда крики расскажут ему о происходящем по эту сторону красноречивее слов.

    Рамон смотрит так, что я решаю поторопиться. Иначе моя маленькая шальная фантазия легко превратится в жизнь. Уверен, Рамона таким не смутить, он бы сделал это без колебаний, и это заводит только сильнее.

    Надеясь поскорее разобраться с курьером, я поспешно открываю входную дверь. Очень опрометчиво, как оказывается мгновением позже.

    - Адам?..

    От реакции и тона Эмилии Алькарас с меня моментально слетает все возбуждение. И я совершенно не знаю, как сообщить Рамону, что на пороге нашего дома его жена. Бывшая жена. И она не в восторге.

    Смеряет меня странным взглядом, в котором мне видится целая буря эмоций. От удивления до понимания.

    Где-то на страницах сказки о Золушке часы предательски пробивают полночь.

    Отредактировано Adam Birch (18 Июл 2022 08:36:49)

    +1

    9

    [indent] Из-за разницы в графиках у нас с Адамом редко бывают совместные выходные, и оттого они ещё ценнее. Эти утренние объятия в нагретой теплом наших тел постели, когда Адам может утыкаться в мою грудь как сонный котёнок столько, сколько захочет, а не до тех пор, пока кому-нибудь ни нас не придёт пора собираться в госпиталь. В такие утра я с особенным упоением наслаждаюсь тем, какими мягкими кажутся волосы Адама, когда я касаюсь их пальцами, тем, как ладонь ложится на идеально-упругие бёдра, чтобы огладить их. Адам весь будто бы создан для моих прикосновений. Мы идеально подходим друг другу. Его дыхание на моей щеке и по коже пробегают мурашки, когда он залезает под футболку тёплыми ладонями, задирая её наверх. Бёдра Адама так тесно прижимаются к моим, что он может чувствовать каждое моё движение и даже больше, сердце ускоряет свой пульс и дыхание становится сбивчивым.
    [indent] Я так ждал, когда он получит свою чёртову посылку, рисуя в воображении изгиб его бёдер, когда он подаётся мне навстречу, умоляя поскорее стащить с него бельё, но полёт моей фантазии разбивается об истерический, и такой знакомый возглас, разбивающий всё волшебство этого интимного утра:
    [indent] - РАМОН!
    [indent] Как я только мог забыть о том, что сегодня мне предстоит отписать большую часть совместно нажитого имущества в пользу моей бывшей супруги. И хотелось бы привычно-раздражённо выкрикнуть: «что», не вставая с кресла, как это всегда происходило дома, но я беру себя в руки, понимая, что рискую оказаться участником циркового представления.
    [indent] - Можно было позвонить заранее. Ты всё принесла? – стараюсь вести себя непринуждённо, будто бы пытаясь избежать любых отклонений от темы, но сжатые в тонкую линию губы Эмилии говорят о том, что это она здесь решает кому и чего удастся избежать. Глаза Адама растерянно бегают от меня к Эмилии и обратно.
    [indent] - Пожалуйста, скажи, что вы не спите.
    [indent] В холле повисла тишина, красноречивее любых слов и, пока не поздно, я влезаю между близкой к состоянию аффекта Эмилией и полуобнажённым Адамом, оттесняя его назад.
    [indent] - С сыном нашего друга, - её интонации переходят к угрожающему шипению, а брови сводятся к переносице, разделяемые двумя параллельными морщинками, - ровесником собственного сына!
    [indent] - Давай я просто поставлю подпись, - стараюсь изменить плоскость разговора, хотя и понимаю, что Эмилия уже не остановится.
    Почти тридцать лет назад я не мог даже вообразить, что наши отношения закончатся таким грубым, невежественным образом. Мне казалось, что я уйду гораздо раньше, но у нас появились Лукас и Руи, ради которых я готов побеждать даже смерть, лишь бы она никогда нас не разлучила. Казалось, что вся моя жизнь свелась к детям, которых я люблю по-настоящему, безусловно и беспредельно, но, к великому сожалению, не испытываю к их матери ничего похожего. Когда-то, по юношеской глупости я был уверен в том, что именно так и заключаются браки, а любовь приходит со временем, заменяя угасающую страсть. Но чуда не произошло, и я забыл об этом, продолжая раз за разом проживать один и тот же день из жизни человека, которому больше не к чему стремиться. Пока сердце вновь не забилось чаще, когда мы с Адамом впервые пошли прогуляться по пляжу Ниццы, вдвоём. Когда от случайных прикосновений я трепетал, словно взволнованный подросток, а Адам смотрел на меня такими глазами, будто бы я его любимый супергерой. И мне вдруг стало так очевидно, что жизнь моя больше не будет прежней, хотя я и не знал почему. Теперь же Эмилия стоит на пороге нашей с Адамом квартиры и готова испепелить всё вокруг от обиды и унижения.
    [indent] - И как давно? Рамон, я спрашиваю, как давно вы трахаетесь?! – она никогда не была тем человеком, который может молча проглотить обиду, и именно эта черта мне всегда в ней нравилась, хотя сейчас это было совсем не к месту. Я хочу ей ответить, но мне в лицо уже летит папка с документами, а на всю лестничную клетку раздаются крики про педофилов и психопатов.
    ***
    [indent] Адам прикладывает тающий кубик льда к моей переносице, по которой красным росчерком растянулась царапина. Он внимательно изучает моё лицо цепким взглядом, пока не убеждается в том, что обработал все ссадины уже в который раз за день, и откладывает лёд в сторону, смущённо поджимая губы. Встречи с Эмилией никогда не давались ему просто. Как бы ему ни хотелось, нас с ней навсегда связывают дети, которых я никогда не смогу бросить, а Адам так и будет малолеткой, положившей глаз на женатого мужчину.
    [indent] Тёплая ладонь касается его щеки, оглаживая с особенной нежностью. Адам не заслужил тех криков и хлёстких оскорблений, мне хочется заставить его поскорее забыть об утреннем инциденте, и я обнимаю его со спины, заставляя прижаться ко мне ягодицами.
    [indent] - А ты не хочешь надеть то своё платье? Мой бриллиант не должен скучать дома, - Адам не ожидает шлепка по заднице и скромно ойкает, хотя я вижу, что ему это нравится.
    ***
    [indent] Не знаю, как возможно есть пасту и быть таким чертовски сексуальным одновременно, но выставленные напоказ запястья хочется целовать, чувствуя, как Адам обхватывает ладонями мое лицо. Бокал клубничной Маргариты, которую он тянет через трубочку, придаёт ему шлюшьего блеска в глазах. Он улыбается мне, и я готов купить ему звёзды с небес, если Адам того захочет. Адам мог бы вертеть мной как своей любимой игрушкой, но вместо этого он изучает меня взглядом, щурясь, как довольный кот и подставляет щёку, когда я протягиваю к нему ладонь.
    [indent] - Хочу, чтобы ты мне отсосал, - шепчу Адаму на ухо, пока он, с задумчивой улыбкой, тянет свой коктейль и взгляд мой скользит вдоль стен, пока не натыкается на дверь уборной. Моему мальчику больше не нужны слова – он смотрит туда же, куда и я, и, выдержав недолгую паузу поднимается с места, поправляя платье.
    [indent] - Мне надо освежить помаду.
    ***
    [indent] Следы вульгарно-красной помады размазаны по изгибу моей шеи, заходя за воротник рубашки, будто бы намекая на мою принадлежность Адаму и его принадлежность мне. Он спускается к паху, обдавая меня горячим дыханием, и я со вздохом облегчения откидываю голову назад, упираясь затылком в холодный кафель.

    +1

    10

    Возвращаясь домой со смены, уставший и сонный, я крайне удивляюсь чужой машине на нашей парковке. По привычке смотрю на часы: сегодня среда - довольно странный день для гостей. Машина кажется мне смутно знакомой, и я догадываюсь, что принадлежит она, скорее всего, одной из подруг матери. Вряд ли у моего отца найдётся знакомый, разъезжающий на задорно-красном мини купере, но я тут же представляю в такой отца, и внутри как-то сразу становится веселее.

    Дома довольно тихо, лишь из кухни доносятся голоса. Один принадлежит моей матери, а вот от второго меня пробирает неприятный холодок. Эмилия Алькарас, жена Рамона.

    Она не очень мне нравится с некоторых пор, и я стараюсь убедить себя, что это абсолютно естественно. Ведь это она спит в одной постели с Рамоном. Это к ней он возвращается после наших самых жарких игр среди смятых простыней, в душе, на кухне или даже балконе. К ней он неизменно уходит домой. Это она - его законная супруга, это ей он обещал любовь до самой смерти и даже дольше. По сравнению с ней я - ничто, и именно её присутствие, её существование делает меня ничтожным и жалким.

    Меня едва не выворачивает от этих мыслей, и я собираюсь тихо подняться к себе в комнату, не привлекая внимания, когда слышу кое-что очень интересное.

    - И ты уверена, что он тебе изменяет? - моя мать говорит это спокойно, так, словно бы для неё это вовсе не новость, и я с трудом сглатываю, забыв, как дышать.

    - Да! Эти его переписки по ночам… пару раз я просыпалась, спрашивала, с кем он общается. Он говорит: «по работе». Но часто ли ты улыбаешься, когда тебе ночью пишут по рабочим вопросам?

    Подслушивать нехорошо, но в конце концов это и мой дом тоже. И я замираю, прислушиваясь, хотя в этом и нет нужды: они говорят достаточно громко. Утешаю себя тем, что не услышать этот диалог было бы просто невозможно. Легче от этого не становится, но сегодня я - моральный урод, и поэтому остаюсь, стоя одной ногой на первой ступеньке, готовый к побегу. Я сплю с её мужем, я ненавижу её, я хочу, чтобы она исчезла, и признаюсь в этом себе самому. Так ли ужасно теперь почти невинное подслушивание в собственном доме?
    
- Он мне точно изменяет, Эби… - кажется, миссис Алькарас все-таки плачет, но я, к своему стыду, не испытываю никакой жалости. - Да он даже не спит со мной уже год, если не больше, понимаешь? Ничего, ни объятий, ни поцелуев, я словно живу с соседом!

    От услышанного по телу проходит разряд. Он оглушает и дезориентирует меня настолько, что перед глазами всё плывёт. Мне хочется заглянуть на кухню и переспросить: то есть как это - «не спит». Рамон никогда не говорил мне о степени своей близости с женой, никогда не уточнял, трахает ли он её так же, как и меня, и ласкают ли его слух ее стоны. И сколько ночей я провёл, уткнувшись в подушку, едва сдерживая горькую обиду и жгучую ревность. Сколько раз едва не кричал, представляя, что он целует ее перед сном так нежно, как только может. Что он говорит, что любит ее.

    Мне он о любви не говорил никогда. Не лгал и не притворялся, а я не задавал вопросов, ответы на которые совсем не готов получить.

    Меня начинает мутить с новой силой, и, не желая слышать ничего больше, я спешно поднимаюсь к себе, уже на самом верху услышав голос матери:

    - Адам, милый, это ты?

    Она зовёт меня поужинать через десять минут, вот-вот должны привезти фо бо из ближайшего ресторана вьетнамской кухни. Но мне нет дела до ужина. Нет дела до матери, до рыданий миссис Алькарас и всего остального мира. Лишь один человек сейчас имеет значение, лишь биение моего собственного сердца отдаётся эхом в ушах. Запираюсь в комнате и дрожащими пальцами пишу Рамону что-то сбивчивое и невнятное.

    Ужасно хочется смеяться и плакать одновременно.

    ***

    Хватка в волосах жесткая, но сейчас я чувствую ее спасительно нежной. Шепчу его имя вперемешку с поцелуями так безрассудно: нам стоит быть тише. Но это меньшее, на что я способен сейчас, и больше всего мне бы хотелось, чтобы Рамон выдрал меня до крика прямо здесь. Закрывая мне рот ладонью, умоляя быть тише, хотя, готов поклясться, ему нравится слышать, как я кричу.

    Нравится, когда я на коленях, когда так послушен. И, услаждая его взор, я позволяю делать с собой все, потому что доверие между нами безусловно. Потому что он никогда меня не обманывал. Это всегда честный обмен, никаких обещаний, никаких горьких, досадных разочарований. Больше между нами нет никаких преград: ни тайн, ни страхов, ни его жены. Я победил. Вырос из интрижки в возлюбленного, и кажется, никогда еще за всю свою жизнь не был настолько счастливым.

    И за это счастье я с радостью плачу откровенными и неторопливыми ласками, наслаждаясь каждым вздохом, каждым размеренным толчком в собственную глотку. Рамон близок к пределу, а я дразню его, замедляясь, до тех пор, пока он не впивается пальцами в волосы грубо и нетерпеливо, заставляя двигаться в нужном ритме.

    Сегодня мне отчаянно нужно ещё.

    ***

    Мы вываливаемся из лифта, не разрывая тягучего, любовного поцелуя. Платье, задравшееся от прикосновений Рамона, обнажает кружевную резинку чулок, и я не могу перестать думать о том, как хочу закинуть ноги на плечи Рамона, пока он будет брать меня, крепко держа за бедра. Как вытяну руку, позволяя ему коснуться её губами - меня всегда заводила нежность в контрасте с его откровенной грубостью. Но это только если мы доберёмся до спальни. Внизу живота все сводит от желания сладкой истомой, и я совсем не уверен, что смогу дотерпеть дальше прихожей.

    - Хочу, чтобы ты взял меня.

    Грубо и жадно, как бывает с нами каждый раз после долгого ожидания. Путь на такси от ресторана занял двадцать восемь минут, и я убеждён, что это слишком долго для такой шлюхи, как я.

    - Господи, Адам!

    Чужой голос откуда-то со стороны выливается на меня потоком холодной воды, моментально отрезвляя и вызывая внутри приступ паники. Гораздо хуже, чем было утром с миссис Алькарас. Гораздо хуже, чем все, что могло быть в моей жизни.

    С бешено колотящимся сердцем я поспешно выскальзываю из объятий Рамона, чтобы посмотреть в глаза человеку на лестничной клетке. Короткое мгновение ещё тешу себя надеждой, что обознался, но правда в том, что я узнаю его из тысячи. Высокого и скуластого, очень худого, совершенно не располагающего к себе. Человека с колючим взглядом и каменным сердцем.

    Моего отца.

    - Значит, это правда.

    Он говорит медленно, роняя слова очень скупо. Не спрашивает, но утверждает. Выносит приговор, готовый тут же привести его в исполнение. Палач тринадцатилетних, давящий насмерть одним лишь недовольством. Иногда я развлекаю себя мыслью о том, что на самом деле мать лгала всем вокруг. Что Стюарт Бёрч вовсе не мой отец. Мой отец - какой-нибудь брокер, массажист, да хоть наш сосед в Ноттинг Хилл, где они жили как раз в год моего рождения.

    Я не хочу иметь ничего общего с человеком, отравлявшим мне жизнь столько лет. Я его ненавижу.

    И сильнее я ненавижу только себя самого рядом с ним: маленького и жалкого, стремящегося несмотря ни на что заслужить его одобрение. Сейчас, с тех пор, как я перестал жить с родителями в одном доме, это заметно гораздо меньше. А ведь раньше мне даже хотелось, чтобы он мной гордился.

    Но он никогда не смотрел в мою сторону без презрения.

    Стоило бы не удивляться и теперь, но я замираю, боясь даже дышать. Если в Стюарте и была хоть капля любви ко мне, я сам все испортил. Просто потому что я есть. Потому что я не такой. Я сплю с его старым другом, я не добился высот с первых лет обучения, я был хорошим и примерным, но недостаточно. Я - лучшее подтверждение его отцовской несостоятельности.

    - Когда Эмилия позвонила мне и рассказала об этом, сначала я не поверил. Но сейчас понимаю, что зря. От тебя этого следовало ожидать.

    От его цепкого взгляда не скрыть ничего. Ни задранный подол платья, ни размазанную помаду на лице и шее Рамона - в тех местах поцелуев, что не скрыты его одеждой. Стюарт видит все это и лицо его багровеет. Прекрасно понимая, что может произойти, по-детски наивно делаю шаг вперёд, закрывая собой Рамона.

    В том, что я такой, виноват я один. Мне хочется закричать это в лицо человеку, которого называют моим отцом, сказать, что это все я. Что я первым влюбился в мужчину, годящегося мне в отцы и подходящего на эту роль гораздо больше, чем он. Ведь это он был со мной, делил горе и радости. Это он боролся за меня, когда я сам отказывался выбирать жизнь. И что это я мечтал о прикосновениях Рамона с того самого отпуска двухлетней давности. Я представлял его, запираясь в душе, воображая его прикосновения вместо собственной влажной ладони. И только мне следует нести наказание за то, что я не смог быть другим.

    А Стюарт Бёрч никогда не откажется причинить мне боль.

    Пощёчина оказывается такой силы, что в ушах тут же раздаётся подозрительный шум, а щека наливается жаром. Но отцу мало, ему всегда мало моих страданий, и, не тратя время на бесполезные нравоучения, он хватает меня за волосы, выплёвывая в лицо ядовитую слюну вместе с шипением.

    - Тебе нравится? Нравится, когда с тобой так обращаются?

    И даже зажмурившись я, кажется, всё ещё вижу его искривлённое гримасой лицо.

    Отредактировано Adam Birch (27 Авг 2022 08:07:01)

    +1


    Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » #1 CRUSH