Sounds of London

Безмятежным, говорю я, и думаю с легкой иронией, что ни один день с тобой таким не был и близко, едва ли час среди всего нашего времени можно таким назвать хотя бы приблизительно. Безмятежность мне представляется центром шторма, просветом среди туч, островом в бушующем море, чем-то настолько иллюзорным, насколько заезженным сам образ. Безмятежным, первое что приходит мне на ум, когда ты спрашиваешь о желаниях, потому что это снова что-то недостижимое и недоступное, как обычно с моими желаниями и бывает.
[читать дальше]

    The Capital of Great Britain

    Информация о пользователе

    Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


    Вы здесь » The Capital of Great Britain » Листы безумия [AU] » I'll be rising again![Rome]


    I'll be rising again![Rome]

    Сообщений 1 страница 10 из 10

    1

    https://i2.imageban.ru/out/2022/05/27/fd535f5e1e97e8175c1b726d4b75e0fa.gifhttps://i7.imageban.ru/out/2022/05/27/4c1a6b78108aa93cf7e4ed697ecbbacf.gifhttps://i4.imageban.ru/out/2022/05/27/64ea187770eb192733dacdcac26b3a2a.gif
    https://i6.imageban.ru/out/2022/05/27/8c26467a109690b75277b77faa42107a.gifhttps://i1.imageban.ru/out/2022/05/27/ba974e78230848ff0966ac9a7abf5900.gifhttps://i6.imageban.ru/out/2022/05/27/8b906eb03e8fdca1644cdc248b1a7e9e.gif

    Gaius Septimius Maxian & Octavianus Septimus Maxian
    I'll be rising again and I will return as a new believer! [Rome]
    • • • • • • • • • •
    По меркам существования империи - не так уж много времени пройдет до момента, когда Юлия посетит столицу по воле венценосного дяди и молчаливой поддержке одобрением его брата. Но пока еще они оба - по своему - изгнанники в провинции, далеко от трона, от дворца и от всего, что хочется забыть - но невозможно. Месть долго зрела, и вот пришла пора.
    И да улыбнется Юпитер во славу Цезаря!

    [icon]https://i6.imageban.ru/out/2022/04/04/ebface74f2183c6565a304431261092d.jpg[/icon][nick]Octavianus[/nick][status]брат императора[/status][lz]<div class="lz"><div class="lzname"><a href="ссылка_на_анкету">Октавиан, 21</a></div>Родной брат Императора, командующий ополчившихся войск.</div>[/lz]

    Отредактировано Ethan Wright (27 Май 2022 23:44:57)

    +3

    2

    "Аве Цезарь! Аве Гай Септимус Максиан!" Иступлено кричит толпа. Начищенными бляхами играют медали и отличительные значки центурионов. Светится радостью и гордостью лицо дяди и его друзей. В воздух взлетают тысячи алеющих лепестков роз. И застывают в дрожащем от солнца и жары небе. Зной плывет растекаясь вместе с сотнями сканирующих голосов. Нет тысячами. Гай оборачивается через плечо, правое, где Октавиан и улыбается. Искренне и счастливо. Они здесь. Они пришли на исходную точку своих свершений.

    (Месяцем ранее.)

    Гай босыми ногами ступил на прохладные плиты храма Весты. Ноздри его трепетали и раздувались, как у хищьного животного на охоте. Глаза горели дурным блеском. Он плохо спал третьи сутки. Да, какие третьи, с неделю. Как только они с братом и дядей и другими сопровождающими родственниками прибыли из долгого морского путешествия из Медеона. Друг Перикла, дяди из Арконики, что заботился о них все это время написал, что император очень болен. У него водянка. Да и сами братья вдруг стали получать от отца неожиданные письма. Точнее три. Хотя, до этого он забыл о их существовании на десять лет. В первом он говорил, что скучает, в третьем желал, что бы они приехали. И когда они оказались на пороге его покоев, он уже еле мог связать пару слов. Но...их он сразу узнал. Потянулся рукой к двум возмужавший сыновьям, прослезился слезами умиления и радости и показав императорский перстень присутствующим, протянул его Гаю.
    Все мечты, казалось сбылись. Но, в груди с запоздалыми слезами отца растекалась, разъедала нутро детская обида. Взращенная. Выпестованная в далёких Арконийских землях, на тех, не столько виноват в их "счастливой жизни в Арконику", сколько в отдалении их матери от отца и в ее смерти. И вот под ноги им летят лепестки роз, а в глаза им смотрят, как не просто Арконийским мальчишкам, борющимся в песке арены, а людям, что будут вершить чужие судьбы, а Гай переполняется едкой отравой мести, которая залегла очень глубоко, а сейчас сколыхнулась и грозит потопить его в этих чувствах.
    Время не лечит! Взгляд Гая переполнен ненавистью, которую не возможно скрыть! Кипяток! Яд! Горячая смола, в которой в быке казнят преступников! И он должен выплеснуть это! Сейчас! Сию минуту! Он знает, он не один в этом своем желании!
    И он находит мерзкую, падшую женщину на окраине города, в храме Весты.
    — Что делаешь ты женщина, презревшая священные узы семьи в храме Богини?
    Холодный пол храма не остужает жара тела Гая. Босые стопы прилипали, как рыба к сковороде. Крепкое натренированное тело было напряжено до предела. Как одиссеева тетива на луке.
    В середине огромного зала горит огонь в круглой выемке. Вечный, священный огонь. Тот, что порождает все живое. Тот, что горит в каждом человеке. И в его матери тоже горел.
    — Какие мольбы ты возносить ей, своим порочным ртом тем самым, что ты отдала приказ убить нашу мать?
    Лицо Гая искривилось. Правый глаз нервно задержался.
    Ливия...она была больше не похожа на ту гордую хищницу, которой было позволено все то, что она творила тогда, когда они были с Октавианом детьми. Расползшееся дряблое полное тело в ярко оранжевых и синих шелках. Ещё более подчёркивающие ее бесформенность и безвкусность. Она закричала, накидывая на головы
    темный пеплум, словно он мог скрыть ее, заметить от гнева братьев. Закричала и бросилась к ногам статуи Весты, обхватывая руками ее огромные и холодные стопы, босые, как и ноги самого Гая.
    — Ты не того молишь о прощении женщина!
    На последнем слове его голос понизился, словно она была не достойна этого звания.
    Так оно и было.

    +3

    3

    [indent] Узы родства сильны как ни одна иная связь, но им надлежит быть заботливо взращенным, любовно удобренным – хотя всегда есть ощущение вины, уникальный и бессердечный хомут, подходящий к любой шее, на которую удастся накинуть. Маленьким мальчиком уехав далеко от родных мест – далеко от отца – Октавиан не простил тому разлуки так же верно, как не принял дядю вместо замены. Он слишком хорошо помнил – до мельчайших подробностей – и то, как нашел тело матери, и то, как метался, беспомощный, пытаясь сбросить с себя чужое тело, многократно превосходящее по массе, пока руки – не знающие милости – все сильнее сдавливали горло. Никому нельзя верить – главный урок малолетнего детства, ни тем, кого ненавидишь, ни тем, кого любишь. Враг может причинить вред, урон, нанести физическое повреждение, но такие раны, что никогда не зарастают, а лишь покрываются коростой и гноятся под ней, в самую душу наносят только те, дороже которых нет.
    [indent] Благоденствие изуродованной души Октавиан бережно ценил и всячески пестовал, уберегая её от мирской суеты. Он держал её за семьюдесятью печатями в гробнице, достойной величайшего царя всех царей, подобно южанам, которые выстраивали своим правителям высокие каменные усыпальни посреди пустыни. Первое время дядя не слишком тяготился особенностями молчаливого воспитанника, считая, что юность рано или поздно возьмет свое, а былые потрясения унесет время, и жестоко ошибался. Молодость – в каком то смысле – свое, разумеется, взяла, но Октавиан мало  к чему демонстрировал привязанность или пристрастность, а от того, к чему они лишь начинали просыпаться, избавлялся без всяких колебаний раз и навсегда. Мертвых можно любить – мертвые всегда хранят верность данным обетам.
    [indent] Он подоспел к Храму Весты с небольшим опозданием, когда Гай – точно утомленный дорогой паломник – уже поднимался к входу, босой и совершенно безобидный на первый взгляд. Бросив взгляд на сопровождение, по приказу – не иначе – почтительно застывшее у подножия лестницы, всадник ловко спрыгнул вниз, приземлившись мягко, по-кошачьи. В отличие от брата с того момента как они прибыли в столицы, Октавиан практически нигде не появлялся без доспеха, словно солдат на службе, но никакие советы  и наставления не могли заставить его обнажить до бесполезной ткани тело там, где в каждой тени юноша готов был найти врага.
    [indent] Он не ждал от судьбы милости и в столицу прибыл – по письму императора – ощетинившимся зверем, готовым к нападению.  Отец умирал, но его лицо не вызывало никаких чувств, кроме злости, и потому юноша без малейших колебаний остался немного в стороне, позволив Гаю прощаться за них обоих и за них обоих получить императорский перстень. Теперь отец был мертв – но не пришло ни чувства безопасности, ни гармонии. Октавиан прекрасно понимал, какая пропасть распростерлась перед ними и не терял ни единого мгновения, укрепляя свои позиции. А позиции брата зависели от его, он был по своему – без ехидства или злорадства – убежден в этом, найдя нишу, что счел удобной и заняв её.
    [indent] Сама Ливия – удивительно ли – его практически не заботила, она была всего лишь старой шлюхой, оказавшейся без покровителя. Но её дети – они занимали в рассуждениях много места, как дети Императора, пусть и вне брака. С ними в её руках всё еще оставалась сила.
    [indent] Он легко взбежал по ступеням наверх, вступая с небольшим отставанием от брата в прохладные чертоги святой обители поклонения Весте. Весталки – её служительницы – девственные жрицы высоко почитались в империи, их слово имело вес, вплоть до права помилования приговоренного императором. Остановившись, он задумчиво скрестил руки на груди, наблюдая из устойчивой позы с широко расставленными ногами за происходящем перед взором и загадочная улыбка блуждала по тонким губам. Не будучи так же мягок чертами и очертаниями, как Гай, юноша не мог назваться при том и изящным, ибо его рост, не уступающий прославленным в жутких рассказах берсеркам северных варваров, возносил над многими и придавал массивности. В доспехе же – укрывающим жилистую фактуру корпуса – он казался еще более неуклюжим и грозным.
    [indent] Ливия заметила его, прижимаясь к хранительнице очага – её искусному воплощению пред алтарем – и побледнела еще больше. Октавиан в ответ улыбнулся еще шире, но не пошевелился. Ему интересно посмотреть – Гай обладал с детства даром любую мелочь обставить с поистине театральной патетикой и страстными речами добавить красок, тогда как за себя юноша прекрасно знал другое. Он убьет её так же легко, как переломит стебель цветка. Либо он может пытать её, долго и жестоко. Но устроить из приговора представление?
    [indent] Это талант императора.

    [icon]https://i6.imageban.ru/out/2022/04/04/ebface74f2183c6565a304431261092d.jpg[/icon][nick]Octavianus[/nick][status]брат императора[/status][lz]<div class="lz"><div class="lzname"><a href="ссылка_на_анкету">Октавиан, 21</a></div>Родной брат Императора, командующий ополчившихся войск.</div>[/lz]

    Отредактировано Ethan Wright (27 Май 2022 23:45:13)

    +3

    4

    У Перикла, их дяди была большая семья. Шумная, многоликая. Сыновья его были одногодками Октавианом и потому Гай был самым старшим из всех детей. И с этого самого детства он привык "повелевать и править" этой многочисленной толпой из босоногих сорванцов и ещё не оформившихся девчонок, двоюродных, троюродных кузин и кузенов, организуя самые невероятные развлечения и игры. То они строили плоты и плыли покорять дальние страны, воевать с амазонками и сражаться с циклонами. И слуги, родственники и няньки сходили с ума от страха, вылавливая детвору, резвящуюся среди острых скал и камней залива. То, заключать мир с кентаврами и Гай с Октавианом и другими мальчишками врывались в загон к необъезженным лошадям. То убегали в лес, охотится на дикого кабана, представляя что это один из подвигов Геркулеса. Были, конечно, среди этих забав и вполне безобидные, такие, как запускаете разноцветных воздушных змеев, катание на свиньях, плаванье и хождение за ягодами, постановка спектакля, или похороны любимой собаки. Но, всем неизменно заправлял Гай. С азартом, блеском в глазах, основательной подготовкой и размахом. Если бы он не был бы рожден наследником, он стал бы устроителем празднований или...скульптором. Да, повзрослев и вступив в возраст юноши он часами проводил в художественной мастерской. И очень сносно овладел глиной и молотком и зубилом. Какой была его первая работа? Стоило ли сомневаться, что это был портрет матери. Точнее ее бюст. Не сильно удачный, но даже его воспоминаний вполне хватило, для того что бы сносно передать особенности черт ее лица.

    Хладнокровно на Ливию сверху взирала хранительница вечного огня
    и Гаю мерещилось, что у нее взгляд его матери. Снисходительный, но сейчас переполненный вопросами. Нет, она не спрашивала "Зачем?" Она это и так понимала. Она спрашивала, как та жила все это время? И самое главное почему, она до сих пор здесь? Почему не скрылась за семью горами и морями, вместе со своими детьми, если они ей так дороги, перед той ненавистью, что скопили ее дети, за этот срок.
    Ливия была, действительно или очень глупа или самонадеян, ведь, у нее было столько времени, прежде чем дети убитой им женщины придут за ней. Столько времени, что бы скрыться. Или хотя бы убраться подальше. Нет, это бы не отменило бы, тот приговор, что Гай вынес ей ещё тогда. Лишь бы отсрочило. Они бы нашли ее с братом, что бы поквитаться...за все.
    — О милостивый император! О самый человечный из всех человечных! Ты же не осквернишь свой путь в самом начале смертью ничтожной твоей подданной.
    Она скрючилась, стараясь стать ещё меньше и незначительные.
    Гай словно бы просиял, услышав то, что было мило его сердцу. "Продолжай! Продолжай!" Говорили его глаза.
    — Продолжай.
    Произнес его рот, искривлённым в ухмылке. На самом деле эмоции переполняли его и он уже слабо владел лицом. Мышцы и желваки на скулах ходили ходуном.
    — Ползи.
    Произнес он.
    — Ползи так, как хотела ты, что бы ползали мы перед тобой. Невинные дети, что ты лишила самого нежного и важного на свете. Ползи!
    Под конец он прикрикнул и возглас этот эхом разнёсся по пустому храму.

    В проёме между колон показалось бледное и испуганное лицо одной из жриц в коричневом хитоне. Совсем ещё юная девочка. Она замерла, прижавшись спиной к резной основе.
    Гай скривился. Небезызвестным был тот факт, что иногда весталки могли спасать осуждённых от смертной казни. Но, ведь он не собирался учинять суд и последующую казнь. Он собирался совершить месть. А если точнее, то настоящую расправу.
    Увидев бледную тень вошедшей жрицы, которой едва было лет шестнадцать, Ливия бросилась к ее ногам с воплями о помощи и спасении. Она цеплялась своими толстыми руками в колени хрупкой девушки, грозя завалить ее навзнич на холодный пол храма.
    Гай поморщился. И бросил взгляд на застывшего Октавиана. Нет, ему было все равно две жертвы, Три, десять. Главное он стоял перед этой чертой, которую они должны были перешагнуть вместе.

    Отредактировано Athena Roussel (19 Мар 2022 22:25:26)

    +3

    5

    [indent] Брат ошибался. Октавиану действительно было совершенно всё равно, сколько еще жертв должно быть принесено в угоду кровавому богу отмщения. Он мог убивать всех – одного за другом, пока Эриты не превратится в залитую смрадно пахнущей багровой влагой пустыню. Не испытывая ни жалости, ни сострадания, имея атрофированную, изуродованную способность к эмпатии, он с совершенно спокойным видом смотрел на происходящую перед ним картину, и в душе не шевелилось ни единого оттенка чувства сострадания к немолодой женщине, оказавшейся по воле собственной глупости в самом щекотливом положении. Он легко мог – прикажи император по прихоти потешить в толпе жадность взоров до отвратительных зрелищ – самолично выволочь её за волосы по гладкому полу храма и, стащив по ступеням, приказать вздернуть за ноги  к ближайшей балке, чтобы отточенным до невыносимой остроты кинжалом освежевать еще живую, сняв с неё методично и педантично всю кожу, последним лишив лица.   Он многое мог – и почти всё из этого ужаснуло бы их культурного дядю, а мать – узри она свершение – убило бы второй раз ужасом зрелища и мысли, что творит её сын. И ни на что из того, что он мог, Октавиан не испытывал никаких чувств. Иногда ему даже хотелось найти нечто такое, что вызвало в груди дуновение любой эмоции – без разницы какой, лишь ощутить хотя бы отголосок того, что доступно даже любому из рабов.
    [indent] Но они находились в храме Весты – хранительницы семейного огня – одной из самых главных и почитаемых богинь империи, и появление жрицы серьезно осложнило положение. Октавиан был умеренно набожен, он не усматривал в каждом чихе волю богов, но при этом верил в их наличие за пределами зримого человеку и старался проявлять уважение к ним в тех чертогах, что отведены их идолам и алтарям, а потому и к служителям их. Весталки – непорочные девы – вызывали в нем особое уважение избранным путем в служении и перед ними он испытывал нечто, похожее на робкий трепет восхищения, а потому – взглянув на перепуганную девицу, чьи глаза собирались покинуть орбиты от не помещающегося в них страха – он задумчиво поджал губы. Месть слепила Гая, он ничего не видел, кроме Ливии и своих застарелых обид, а перстень императора слишком быстро напоил его сердце непомерной отвагой.
    - Мой император! – низкий, чуть хриплый голос юноши мгновенно наполнил зал и прокатился по нему подобно рокоту прибоя. В несколько шагов достигнув брата, Октавиан, кротоко – для показного почтения – немного согнув шею в поклоне, встал вплотную у плеча Гая и зашептал – холодные как капли дождя слова падали ровно, почти не меняя тональности.
    -  В храме богини не стоит испытывать судьбу, брат мой.  Наши позиции не так сильны, чтобы вызывать гнев народа пролитой в святом доме самой Весты кровью и я уверен, что союзники Ливии – и наши враги – нам такой промашки не спустят. Ты знаешь, я не боюсь  - я умру за тебя. Но разве для того мы столько ждали триумфа, чтобы сломать ножку треноги, едва на нее сев? Но я хочу тебе предложить нечто более интересное! – голос стал еще ниже, в нем послышались насмешливые и одновременно жестокие ноты, а в глазах Октавиана сверкнул недобрый огонек. – Ты могуч актерским даром. Разыграй представление. Убеди старую шлюху и молодую жрицу, что император милостив и прощает её. Пусть отправится в свой дом, к своим детям и слугам. Пусть наденет золото и пьет вино, насмехаясь над тем, как легко обвела слезами молодого императора и его брата. Позволь ей думать, что судьба снисходительна. И в миг, когда она решит, что спаслась, мы нагрянем к ней на виллу… - огонек в глазах, в упор взглянувших в глаза брата, разгорелся до размера бушующего пожара, а улыбка на миг напомнила оскал, - и сполна наполним кубок отмщения, заставив её смотреть, как медленной поступью через всех, кто близок ей, на её глазах смерть приближается.  – Он снова поклонился, отступая, и спешный шепот сменился нарочно достаточно громким голосом, чтобы его могли услышать сторонние, прислушавшись. – Веста благосклонна была бы к тебе, о, цезарь, почти ты даром прощения память нашего отца, которому эта женщина родила детей и скрашивала его холодные дни.  – Вкрадчивый, отчасти раболепный голос юноши едва подходил его виду, но Ливия – совершенно не знавшая тонкости натур тех, кого отвергла и презрела, - слишком очевидно заинтересовалась услышанным краем уха, в её глазах затеплилась надежда. А в глазах жрицы, оттеснив страх, засветилось пестуемое службой одобрение. Она тоже услышала и сделала выводы, что брат молил императора о милосердии именем Весты.

    [icon]https://i6.imageban.ru/out/2022/04/04/ebface74f2183c6565a304431261092d.jpg[/icon][nick]Octavianus[/nick][status]брат императора[/status][lz]<div class="lz"><div class="lzname"><a href="ссылка_на_анкету">Октавиан, 21</a></div>Родной брат Императора, командующий ополчившихся войск.</div>[/lz]

    Отредактировано Ethan Wright (27 Май 2022 23:45:28)

    +3

    6

    Что ему храм и что ему Боги, если все эти годы он ждал, съедаемый ненавистью к той, которую сложно назвать женщиной и матерью, что лишила его тепла и ласки, в которой так нуждаются дети. И опоры, котопую дают отцы. И Бог с ней с лаской и теплом,  мужчина должен обходится без этого, но мужчине и будущему владыке пол мира необходима опора под ногами! А отец предал...отец растворился в соблазнах и этой шлюхе, оставив их с Октавианом без опопы, без надежлы, без поддержки. У них, остались толтко они сами.
    Гай застыл с явным отображением всей брезгливости на лице, смотря на это пресмыкающееся тело. Ни грации, ни достоинства, ни самолюбия. Их мать молча приняла нелюбовь отца. Молча и гордо скорбела, хотя он точно знал, что когда их прородитель придавался любви с этой развратной потаскухой, мать все еще любила его. О Гера! Сколько же в ней было достоинства. Сколько красоты и мудрости.
    Гай сглотнул, унимая дрож во всем теле. Она била, его словно загнанного жеребца. Гадкое творение Аида и всей мерзости, живущей под землей. Он даже пошатнулся, когда к нему потянулись эти руки, словно, они могли испачкать его, или заразить неизлечимым недугом. Более того, эта тварь ползала по плитам храма, словно вымазывая их своими нечистотами. Она смердела, словно вылезла из отхожей ямы. Внезапно его затошнило. Затошнило от нее, и от этого места, оскверненного этой женщиной. Нет...здесь Боги, после нее не живут. Не может так случится, что они обитают под крышей, где укрывается такое существо, разрушевшее чужой брак, счастье и семью. Желавшее смерти ребенку.
    Голос брата зашелестел над ухом прохладным отрезвляющим ветром.
    Убить...Убить... настойчиво пульсировало в висках. Сомкнуть руки на этой толстой шее, увешанной ожерельями и смотреть в глаза, наслаждаясь тем, как она хватает воздух ртом, словно рыба, выброшенная на берег.
    Убить...Убить...излечится. Да, он хотел бы излечится от этой тоски, что не смотря ни на что жила в его сердце. И вроде бы дядя сделал все, что бы их детство было беззаботным, а становление мужчинами крепким и активным, в глубине самого себя, Гай всегда ощущал отсутствие чего то важного....чего? Он так и не мог понять.
    Не сейчас...чуть позже... науськивал голос брата. Береги свою репутацию. Береги величае императора и его власти....
    Сейчас! Сейчас! Снова и снова колотилось в весках.
    Пытаясь устоять на ногах, от рвущихся и несущихся внутри, как дикие кони эмоций, Гай снова слегка шатнулся и схватился за край жаровни. Руку обожгло. Прикосновение рока?! Угроза чего то неизбежного? Предостережение?
    Он отдернул ладонь и перед лицом сверкнул перстень императора. Красный рубин в обармлении крыльев орла. Камень источал огненные блики. Гай перевел взгляд на брата. Тот был невозмутим и спокоен. В глубине темных глаз словно играли воды Стикса. Непроницаемые. Холодные. Не живые.
    Гай поджал нижнюю губу. Внезапно ему стало стыдно, за поток сумбурных эмоций. Император должен владеть собой. Император это сила и власть.
    Глубоко вздохнул, собираясь со всеми силами. О! Ему понадобилось столтко сил, что бы посмотреть на эту женщину снова! Виновницу их изгнания. Виновницу их страхов и ту, что хотела отнять у Гая последний оплот и опору в его жизни, брата.
    - Мой брат прощает тебя.
    Он не знал на сколько искренне звучит его признание, но голос его и вправду ревел, подобно гласу настоящего императора. Ревел и улетал под высокие своды храма.
    - Мой брат не держит на тебя зла, за то, что ты хотела убить его, когда он был ребенком. За то, что ты унижала нас и ненавидела. За то, что ты сбила с пути нашего отца. За то что отобрала семью и счастье. Нет, мы выше этого. Мы начинаем новую жизнь. С чистого белого  листа. С белоснежной тоги. Мы....прощаем тебя. Мы милостивы и человеколюбивы. Мы выше этого. Мы оставляем жить тебя на едине со своей совестью. Молится о содеянном. Молится о нашем боагополучаи. Мой брат прощает тебя и только потому, я прощаю тебя. Потому, что люблю и почитаю своего брата, как должно каждому. Потому, что чту Весту. Чту ее вечный и рожлающий жизнь огонь.
    С каждым словом врать становилось легче. С каждым словом воздух спокойнее проходил в легкие.
    - Молись здесь до утра. Принеси богине столько даров, сколько сможешь. Весталки получат от меня щедрые подношения! Храм будет объявлен первым из первых. Его посетил император по взошествию в столицу.
    Гай посмотрел на застывшую женщину. Та целовала плиты храма. Перевел взгляд на юную весталку. Та, смотрела на него и Октавиана открыв рот.
    О Боги! Как глупы и доверчивы эти курицы!
    Он благосклонно улыбнулся. Сколько еще впереди, таких раз, когда он вот так, будет улыбатся, понимая, что это лож.
    На последок Гай возвел глаза к статуе Гестии и произнем молитву. На миг ему показалось, что лицо богини искривлено той же гремасой, что и у него. Брезгливостью. И смотрит она так не на него, а на Ливию. О! Он понял это знамение! Он поймал этот взгляд и он соответствовал его желаниям. Посмотрел на краснеющую ладонь.
    Выходя из храма, принимая из рук поводья начальника легионеров, которым стал их друг детских игр и ближайший родственник, Гай шепнул ему на ухо.
    - Я хочу, что бы этот храм сожгли! До тла! Я построю новый!
    Потом обернулся к брату. Тот конечно слышал его. И наградил коротким "Спасибо". Гай умел быть боагодареым и императорское кольцо не успело развратить его душу и разум.

    +3

    7

    [indent] В сущности – Октавиан не держал зла, если погрузиться в происходящие в его сознании – и духе! – скрытые от смертных взоров процессы, ибо злость есть эмоция великого движения чувств. Разве зверь зол, когда гонит добычу или вонзает в её сочную плоть острые клыки? Разве отдает он процессу колебания души, смятение разума? Гай сохранил в себе бесценный – с определенного угла взора – дар кипеть страстями, раскидывающими его настроение из чана с кипящим козьим молоком в чан с студеной родниковой водицей, и для него мысль о отмщении Ливии – должно быть! – сочилась отравленным вином по нутру, разъедая хрупкие стенка желудка болью воспоминаний, требующей немедленно принять настой воздаяния для успокоения спазмов. Но Октавиан давно утратил чувствительность – она атрофировалась, травмы – нанесенные Ливией и по её воле – зарубцевались неаккуратно, сформировав сетку бугристых, лишенных нервных окончаний шрамов на месте сердца – или души, в зависимости от убеждений, куда именно помешали боги то, что человека делало Человеком.
    [indent] Философ-стоик – один из их учителей в изгнании – молвил как-то удрученно, что боги, слепив прекрасный внешне образец, в него забыли вдохнуть сущность. В золотом отсвете жаровень ястребиной желтизной горели из-под насупленных бровей холодные глаза – в них злости не было и гнева, одна лишь бездна равнодушия. Любовь к брату – глядя в них, рождалась мысль, - была ли в этом молодом командире любовью, воспеваемой людьми, или же не более жалкой пародии, названной громким словом, когда под ней лежало нечто, схожее с привычкой. Как ловчий ястреб – вольный улететь – привык, что с человеком ему жизнь сытна, так – быть могло! – Октавиан привык, что в жизни полагается любить хотя бы одного сородича.
    [indent] Гай был своеволен – временами сверх меры, но открыто ни разу на людях брат не возразил ему, не дал скромного повода посчитать, что меж ними возможно – коли постараться – вбить клин раздора. Эмоции не затемняли острого прагматичного ума, он судил без их тлетворного влияния и понимал, что псы должны бояться – тогда сидеть изволят тихо, головы не поднимая, и потому безропотно готовился принять на себя – не доверив брату тяжкой ноши – участь воплощенного страха для всех, кто голову – забывшись! – поднять осмелится.
    [indent] Стоя на полкорпуса позади разглагольствующего - однако, с нотами волнения, - артистично брата в уверенной стойке ожидающего легионера – широко расставив длинные крепкие ноги всадника и скрестив руки на груди – Октавиан хранил мрачное молчание. Ни тени улыбки не родилось на его лице в лад милосердным обещаниям. Ни капли тепла не отразилось в погруженных в тень надбровных дуг глазах, не моргая созерцавших сцену. Оно и ни к чему – Ливия знала, что её пасынок сызмальства лишен мимической активности.
    [indent] Покорный слуга Марса, он – однако! – признавал священное величие Весты и с суеверным пиететом относился к её жрицам, а потому задержался – направляемый внезапным порывом – когда Гай направил свои стопы к выходу. Ливия, увлеченно благодарившая богиню за милость второго шанса, скорее почувствовала его пристальный взгляд, чем увидела, - и обернулась, приподнявшись от каменных плит пола.
    [indent] Поймав ее вопрошающий ответный взор – вновь наполнившийся страхом, - мужчина подошел, сократив меж ними расстояние, и присел подле неё на корточки, по-прежнему храня гнетущее молчание. Рассматривал её – некогда красивое, хоть и порочное насквозь, - лицо вблизи бесстрастно.
    - Молись усердно, Ливия, - хрипловатый его голос звучал холоднее зимней вьюги высоко в горах. – Воздавай Богине за дар её – авансом дар, ведь ты его не заслужила. Молись, чтоб – кров её покинув – не узреть всех, кто любил тебя, пищей карпам, что в фонтанах вечно ожидают угощенья. – Правая рука его длинными – заметно искривленными многими зажившими переломами - пальцами вдруг прикоснулась к щеке женщины похожим на ласковое поглаживание жестом, но от него внутри заледенело все у той. Ливия инстинктивно отшатнулась.
    [indent] Жестоко усмехнувшись, военачальник встал во весь немалый рост и – не взглянув более ни на весталку, ни на лиц богини, - покинул храм, спустившись к его подножию как раз к моменту, позволившему уловить последние распоряжения Гая. И они ему не понравились. Впрочем – не ему одному. Среди легионеров пошел тихий ропот, а их непосредственный командир – по совместительству друг высокородных братьев – посмотрел на Октавиана так, что тот без труда прочел в его взгляде немой вопрос – неужто правда гневить приказано Богиню?
    [indent] Узкие губы сложились в твердую тонкую линию – недобрый знак. Серо-голубые глаза полыхнули заревом не запаленных еще пожаров. Люди, стоящие вокруг – последовавшие за ними преданно, - были простыми солдатами, верующими в богов Империи как положено честному и славному гражданину, и в их взорах он читал смятение – и раболепный ужас! – перед развилкой, последовать ли приказу вопреки тому, что их шептали души. Октавиан не готовился быть императором, с малолетства ему предрекали армейскую карьеру, и с тем – так много времени проводя среди солдат – он понимал их лучше.
    [indent] Подумав недолго, военачальник кивнул – в лице его появилось на мгновение нечто, подобное обреченности. Но прежде чем центурион развернулся для подтверждения приказа, его перехватили за локоть.
    - Не желаю обрекать людей на гнев Богини – у них семьи. – Коротко, лающими нотами сухо заявил брат императора.  – Я сам исполню.
    [indent] Прежде чем Гай мог заинтересоваться отложенным приказом, Октавиан развернулся и быстро взбежал по ступеням храма. Застыл перед высоким сводом входа на секунду – одним богам известно, молился ли Весте за грядущее святотатство простить очерствевшую душу или проклинал чужую волю, не внемлющую советам до конца. А после рысцой исчез в чертогах земного святилища, поглощенный темнотой.
    [indent] Некоторое время ничего не происходило – легионеры, затаив дыхание и мысли, смотрели наверх. Потом раздался крик – истошный, полный животного ужаса женский вопль, от которого в жилах стыла кровь.
    [indent] Весталка обернулась на звук гулких шагов первая, но не успела понять, что происходит – гость вдруг повернул с прямой к ближайшей из жаровень, уперся прикрытым доспехом плечом в горячий пузатый бок и надавил всей массой тела. Тренога – утратив равновесие – рухнула, рассыпая горящие угли по полу. За ней последовала вторая…. Весталка, истошно закричав, кинулась помешать.
    [indent] Несмотря на то, что храм был выстроен из мрамора, многие работы внутри были выполнены из дерева, и оно – сухое, пропитанное парами масел, - быстро занялось. К тому моменту, когда рухнула третья жаровня – и главный зал начал наполняться дымом, тянущимся к потолочным нишам, - а весталка, вооруженная лишь гневом, достигла кощунствующего, медленно занялись первые элементы.
    [indent] Ливия, наконец, опомнилась. Вскочив, она в панике заметалась возле алтаря – разум должен был гнать её к выходу, но страх лишал рассудка. На пути к спасению находился Октавиан, и ей мнилось, что подле идола богини безопаснее.
    [indent] Маленькие кулачки под крики ярости градом обрушились на него. От первых ударов увернулся, последующие предотвратил нанесенным наотмашь небрежным ударом тыльной стороной ладони по миловидному лицу, и в том хватило силы, чтобы маленькая жрица отлетела на пол. Ударившись, она вдруг обмякла – словно смирившись – и разрыдалась.
    - Проклят будь, злодей бездушный!
    - Я уже проклят.

    [nick]Octavianus[/nick][status]брат императора[/status][icon]https://i6.imageban.ru/out/2022/04/04/ebface74f2183c6565a304431261092d.jpg[/icon][lz]<div class="lz"><div class="lzname"><a href="ссылка_на_анкету">Октавиан, 21</a></div>Родной брат Императора, командующий ополчившихся войск.</div>[/lz]

    Отредактировано Ethan Wright (27 Май 2022 23:45:44)

    +3

    8

    Смотря брату в спину, он завидовал. Завидовал всем своим горящим и алчущим нутром. Завидовал каждому жесту и шагу, завидовал тому, что сейчас узреют его глаза. Узреют месть...месть в самом настоящем и первозданном виде. Во всем своем величае и страхе.  Гай жил эти годы надеждой. Совершить ее сам! Сам!  Увидеть переполненные ужасом глаза Ливии. Ощутить сладкий привкус во ртут. Разливающееся по телу блаженство. И Боги отказывали ему в этой милости! Нет...он не верил в гнев Богини. Не верил, что Веста его покарает. Не верил в то, что ему, мальчику выдернувшему уже побелевшего почти недышашего брата из рук пьяной бестии, может прийти какое то наказание! Невинное дитя должно быть отмщено! Об этрм в один голос твердили все истории про Богов! По наивному, будучи уже зрелым, он верил в справедливое отмщение. И ослепленный своими мечтами, не понимал ропота своей стражи и спутников О! Если бы они знали! Если бы они видели! Тело их матери в пруду! Если бы они перенесли тоже самое! Страх и изгнание!
    У Гая нервно задергался глаз и по лицу пробежала судорога. Так бывало, на пике наивысшего волнения. Он нервно сжал поводья подведеного ему коня. Завистью и нездоровым блеском глядели его глаза. Завистью от того, что когда бранили его за что то, то звучало всегда одно :"Стыдись, ты должен быть лучшим и первым!"
    Ох, уж, это слово "первый". Сегодня он не будет первым! Не взметнет к небу языки очищающего пламени в этом городе. Не очистит имени своей матери. Не успокоит свою алчущую душу. Сегодня он будет просто, человеком отдающим приказы! А, это так ничтожно мало!
    Император не должен быть запачкан в крови...и тем более его первые дни! О Боги! Какая несправедливость!
    Гай скрипнул зубами. Вскочил на коня. В истерическом гневе и припадке поднял его на дыбы, но словно качевник из степи легко удержался в нем. Его темные курчавые волосы от пота налипли на лоб. Он должен, должен что то предпринять! Или сейчас его разорвет на части.
    Эоситей начальник стражи смотрит непонимающе. Он озадачен. Он в смятении. Арконийцы не сильно изощерены в политике. Они преданы братьям, но простодушны, как дети. И не понимают, что движет Гаем и еще меньше понимают Октавиана.
    Однако, среди свиты Гая есть и эритрийцы. А вот те, скурпулезно, под трепетным взглядом своих пристарелых отцов, умудренных в имперских интригах, изучили прошлое братьев.
    Адриан Аквила старше всех присутствующих. И пожалуй опаснее всех вместе взятых.
    - Мой император...
    Звучит его вкрадчивый голос.
    - Поскачем на виллу моего дяди. Она в миле отсюда. Туда ведет прекрасная дорога, где ваш конь утолит свой норов, скача, как вихрь, не переломав ноги, а вы утолите свое сердце и душу. Мой дядя всегда был предан вашей семье и мечтал увидеть на троне старшего сына почившего императора. Все эти Ливии... Андроники...они не чета вам.
    Имена своднях братьев и сестер зазвучали тревожно...болью отозвались в подздошной области. Отец успел наплодить двоих дочерей и ублюдка сына... но завещание на мальчишку не написал. Говорят...в его больном мозгу что то случилось и он не узнавал своих последних детей и говорил, что у него только два сына Гай и Октавиан.
    - Что?
    Гай болезненно улыбнулся.
    Адриан подъехал к императору ближе.
    - Мой император, вам не стоит находится тут, у храма. Ваша воля будет выполнена, но имя ваше должно быть светлым, как и ваши одежды.
    Он кивнул на белоснежную тунику с золотым шитьем Гая.
    - Мой дядя сенатор. И имеет большой вес.
    Гай впился в Адриана цепким взглядом.
    О! Не смотря на ярость, боль и зависть, клокочащюю в нем, он прекрасно понимал, про что тот говорит. Им нужно чистое алеби. Веские слова тех, кто скажет, что братьев не было возле горящего храма. Нехотя, содрогаясь от навязываемой воли, но кивнул.
    - Мы подождем вашего брата на том холме.
    Он указал пальцем на Пиронтийский холм, где простирались прекрасные зеленые поля и виноградники.
    - Кто то один, подождет его здесь.
    Продолжил свою речь Адриан.
    Гай снова кивнул и накручивая на руки поводья, снова поставил коня на дыбы. Как, же он ненавидел сейчас всех вокруг! Всех!
    До холма его конь домчался за каких нибудь четверть часа. Первым. Тело его покрывала испарина. А душа Гая требовала и требовала бешенной скачки! Или...сумасшедше одуряющих прыжков с обрыва в море. Увы...в Эритрах такого не было...
    Он замер, вперив свой взгляд на дорогу, ожидая брата.

    +3

    9

    [indent] Огонь уверенно занимался над деревянными элементами храма, погружая нутро исполина в дым, треск и пламя. Рослая фигура Октавиана появилась в клубах дыма, рвущегося в проем – едва тот открылся, - брат императора скрывал лицо за плотно прижатой к коже тканью плаща, спасая себя от удушья. Глаза его слезились – едкий дым потревожил слизистую, - но хмурые брови не позволяли счесть слезы признаком сентиментальности. Всяк – много времени проводивший с ним – знал, насколько упомянутое качество чуждо природе молодого военачальника.
    [indent] Заблокировав двери снаружи последним обрушенным треножником жаровни, молодой человек отступил – пятясь – на несколько ступеней нетвердым шагом. Его слух был обращен к приглушенным мученическим воплям женщин внутри, но скоро стало ясно – выбраться у тех нет надежды. Предрекали ли сновидения Ливии будущее, где тот, в ком она самолично укоренила неприязнь к женщинам, стал свидетелем её финальной агонии жизни?
    [indent] Любовница почившего императора в лучшие дни была красива, но полна неприятной, сладострастной похотливостью. Её манеры были таковы, что откровенное обольщение проявлялось в них в присутствии любого представителя мужского пола – не имело сути, седого сенатора или восьмилетнего мальчика. Октавиан – глубоко травмированный недавней смертью матери – с отвращением воспринимал прикосновения холеных наглых пальцев, трогавших его точно оценкой жертвенного агнца. Ливии нравилось когда её желали. Жажда эта превосходила все разумные пределы, и если допустить – вообразив лучшее! – попытку завоевать симпатии императорских сыновей, то применяла она слишком гнусные методы.
    [indent] Ненависть к ней давно перестала быть эмоций – она въелась в тело, проникла под кожу и стала частью его существа. Слушая вопли – тонущие в рыке пожара – он чувствовал взволнованное биение сердца и чего-то ждал. Освобождения?
    [indent] Крики стихли. Но внутри него всё осталось неизменным – не подступило и возбуждения от мысленного созерцания чужих мук, настолько глубоко отвратна была ему покойница. Октавиан в великой досаде развернулся и начал торопливый спуск.
    [indent] Он ожидал – со смертью Ливии оплетающая душу тоска исчезнет. Жаждал лично видеть её уход в мир теней, чтобы не оставить сознанию ни одного шанса усомниться. Но когда сей благословенный миг наступил, в нем, - как и раньше - существовала только пустота, в которой тонуло нутро. Пустота затягивала его и поглощала в себя любые чувства, возникающие помимо кровожадного равнодушия. То, что сотворила любовница отца, не покинуло вместилища. Слишком поздно.
    [indent] Центурион – держа под уздцы лошадь командира, - смиренно дожидался внизу, тревожный внутренним трепетом перед созерцанием поднявшегося над крышей храма сизого дыма. Он ничего не сказал, уступая покрытому сажей и копотью Октавиану поводья, когда тот приблизился и вскочил в седло.  На немой вопрос – в холодном взгляде серо-голубых глаз отраженный куском льда – ответил кратко, куда удалился Император.
    [indent] Военачальник отрывисто кивнул, собирая поводья. Он сразу понял замысел, послуживший мотивом отвести светлый лик Гая подальше от скорого пепелища, и возрадовался, что брат не стал перчить. Октавиану было все равно – он по единому слову вырезал бы и всю столицу, но кем тогда править?
    [indent] Пришпорив шенкелем рослого горячего гнедого, юноша направил его вслед ускакавшему отряду, центурион держался на полкорпуса позади и изредка отставал на два. С норовистым конем Октавиана тяжело было тягаться его лошаденке – бурой помеси из рабочей и верховой.
    [indent] Издали завидев ожидающего императора – застывшего как изваяние в лучах солнца наверху – он хлестнул жеребца по крупу и на всем скаку преодолел склон, взлетев галопом на холм. Осадив круто – выходом в свечу – коня, коротко и отрывисто бросил, адресуя только брату.
    - Она мертва.

    [nick]Octavianus[/nick][status]брат императора[/status][icon]https://i6.imageban.ru/out/2022/04/04/ebface74f2183c6565a304431261092d.jpg[/icon][lz]<div class="lz"><div class="lzname"><a href="ссылка_на_анкету">Октавиан, 21</a></div>Родной брат Императора, командующий ополчившихся войск.</div>[/lz]

    Отредактировано Ethan Wright (28 Июн 2022 16:05:55)

    +3

    10

    "Она мертва."
    Основу каждого могущественного государства  в значительной степени составляет система ценностей, свойственная данному обществу. Эта система не возникает сразу в законченном виде, но, постепенно закрепляясь в сознании и оформляясь, она определяет многие особенности культуры.
    Центром системы мира Эритрии  — был вечный город. Эритры. Urbs. Созданный по воле богов, он по их воле должен править миром. Без исключения. Эту мысль лучше всего выразил великий Эритрийский поэт Вергилий.
    «Смогут другие создать изваянья живые из бронзы,
    Или обличье мужей повторить во мраморе лучше,
    Тяжбы лучше вести и движенья неба искусней Вычислить иль назовут нисходящие звезды, — не спорю: Римлянин! Ты научись народами править державно —
    В этом искусство твое! — налагать условия мира,
    Милость покорным являть и смирять войною надменных!

    «Народами править державно» — вот миссия Эритрии и императора. И это не только его право, но и его долг перед всем остальным миром. Поэтому все, что было полезно для величия Эритрии, было нравственным.
    Сидя же на своем красивом коне, в восхитительной сбруе и бесподобном седле Гай пытался примирить эту неприложную мысль и закон с законом собственного сердца и тем, что он только что заставил сделать брата. О! Нет! Он бы с удовольствием сделал это сам. Своими собственными руками, ибо считал, что месть дело благородное и неотмщённым смерть их матери, и их страдания с братом не могут быть. Не может это быть и неугодным Богам! Это личное... Но, как примерить личное и государственное!?
    Однако...он теперь император. Он центр и правитель Эритрии. А значит его желания, сливаются с желаниями Вечного города! Значит, это тоже угодно Богам!
    И самое главное, это  — не отвлеченные идеалы, а польза  государства. Эритрийцы были очень практичными людьми. Они ценили конкретность и непосредственную полезность мысли и действия. Чистая красота и бескорыстное эстетическое чувство рассматривались как luxus — роскошь, чрезмерность, что недостойно простого эритрийского гражданина. Однако, не императора! Власть, она изначально имменовалась словом "всеоблемлющая", а у императора, так вообще Божественная! А что угодно Божественной власти, угодно и остальному эритрийскому народу!
    Когда Октавиан поравнялся с братом, тот уже поуспокоился, смиряя свои чрезмерно бурлящие чувства. Ведь, негоже императору приезжать в гости к своим подданным в смятении и растрепанных чувствах.
    Гай окинул брата взглядом, словно задавал ему вопрос, как все прошло. Однако, о подробностях, он распросит его потом. Позже. уединившись.
    - Мы держим путь на виллу к дяде Адриан Аквилы. Он любезно предложил нам освежится там и отдохнуть.
    Сообщил он брату.
    - Как зовут твоего дядю?
    Обратился он к ловкому Адриану.
    - Сенатор Тиберий Адриан Аквила, мой император.
    Подчеркнул значимость своего родственника мужчина. Несомненно он был в восторге от своего предложения и того, что ему подвернулась такая счастливая случайность выделится и услужить молодому императору.
    - Вилла его послужит прекрасным отдыхом и времяпровождением для ваших особ. Он очень гостепримен. И знает толк в приеме самых знатных особ.
    Не унимался Адриан.
    Гай нервно дернул плечом. Сейчас ему хотелось побыть в тишине, отдавшись своим собственным мыслям. И в нем, еще в молодом человеке, еще крайне остро брезгливо щерилась не любовь к лизоблюдству. Мужчина замолчал. И путь до самой виллы, которая оказалась действительно роскошной, они проделали молча.
    О благосостоянии того или иного дома или виллы в Эритрии  можно было  судить, по его черепичной крыше. Чем больше на ней было черепицы, тем богаче был владелец. В городе так и говорили — «У него дом на 10 тысяч черепиц».
    Вилла сенатора Тиберия Аквилы в закатном солнце блистала алыми кровлями недавнего ремонта. Ворота украшали башенки, а так же привезенные из южных земель пальмы и причудливые деревья, так же нарочито забавно подстриженные.
    Гай и Октавиан были привыкши к арконийской простоте и естественному ландшафту переглянулись.
    - Немедленно открывай.
    Протрубил легат у ворот и Адриан громким голосом огласил прибытие самого императора.
    За воротами послышалась суета, лязганье засовов, крики, не то испуганные, не то удивленные.
    Однако, о состоянии Тиберия и о его праздности можно было судить из того, как вокруг молодого императора и его брата закружился весь мир полусонной виллы. С какой скоростью выросла прислуга у их ног, как быстро организовали столы, как привели гостей в атриум, и предложили освежится в уединении в саду, у бассейна, где им предоставили лучших рабов с полотенцами, ароматными маслами, расческами, гребнями и свежими сандалиями.
    Оставшись наедине с братом(рабы тут ни в счет). Гай все же спросил.
    - Она страдала?
    В его глазах все же полыхнул огонь не угасшего пожара чувств

    +2


    Вы здесь » The Capital of Great Britain » Листы безумия [AU] » I'll be rising again![Rome]