ams
Alice | Lauren | Eva
posts
duo
episode
active
best post
need you
— Сэр, боюсь, я вынужден отказать вам в просьбе, — бармен убрал бутылку с виски под стойку и отошел от Александра, чтобы вызвать ему такси. Он был частым гостем в этом баре и сегодня лопнуло терпение у персонала, которому постоянно приходилось грузить его в такси, а потом ждать, пока он приедет за машиной через день или два. — Но ты не можешь мне отка…..отказать. Я знаю, что имею на это полное право, — заплетающимся, но уверенно начинающим злиться голосом пробормотал Хоуп, ожидая, что бармен передумает, но тот уже набирал номер службы такси..
[читать дальше]

    The Capital of Great Britain

    Объявление

    ИТОГИ ОТ
    25.05
    Итоги: УГАДАЙ
    БАРЫШНЮ!
    УГАДАЙ
    Джентельмена!
    ОБЪЯВЛЕНИЕ
    от АМС!

    Информация о пользователе

    Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


    Вы здесь » The Capital of Great Britain » Листы безумия [AU] » I'll be rising again![Rome]


    I'll be rising again![Rome]

    Сообщений 1 страница 6 из 6

    1

    Gaius Septimius Maxiбn & Octavianus Septimus Maxiбn

    I'll be rising again and I will return as a new believer! [Rome]
    • • • • • • • • • •
    По меркам существования империи - не так уж много времени пройдет до момента, когда Юлия посетит столицу по воле венценосного дяди и молчаливой поддержке одобрением его брата. Но пока еще они оба - по своему - изгнанники в провинции, далеко от трона, от дворца и от всего, что хочется забыть - но невозможно. Месть долго зрела, и вот пришла пора.
    И да улыбнется Юпитер во славу Цезаря!

    [icon]https://i6.imageban.ru/out/2022/04/04/ebface74f2183c6565a304431261092d.jpg[/icon][nick]Octavianus[/nick][status]брат императора[/status][lz]<div class="lz"><div class="lzname"><a href="ссылка_на_анкету">Октавиан, 25</a></div>Родной брат Императора, командующий ополчившихся войск.</div>[/lz]

    Отредактировано Ethan Wright (4 Апр 2022 09:34:58)

    +2

    2

    "Аве Цезарь! Аве Гай Септимус Максиан!" Иступлено кричит толпа. Начищенными бляхами играют медали и отличительные значки центурионов. Светится радостью и гордостью лицо дяди и его друзей. В воздух взлетают тысячи алеющих лепестков роз. И застывают в дрожащем от солнца и жары небе. Зной плывет растекаясь вместе с сотнями сканирующих голосов. Нет тысячами. Гай оборачивается через плечо, правое, где Октавиан и улыбается. Искренне и счастливо. Они здесь. Они пришли на исходную точку своих свершений.

    (Месяцем ранее.)

    Гай босыми ногами ступил на прохладные плиты храма Весты. Ноздри его трепетали и раздувались, как у хищьного животного на охоте. Глаза горели дурным блеском. Он плохо спал третьи сутки. Да, какие третьи, с неделю. Как только они с братом и дядей и другими сопровождающими родственниками прибыли из долгого морского путешествия из Медеона. Друг Перикла, дяди из Арконики, что заботился о них все это время написал, что император очень болен. У него водянка. Да и сами братья вдруг стали получать от отца неожиданные письма. Точнее три. Хотя, до этого он забыл о их существовании на десять лет. В первом он говорил, что скучает, в третьем желал, что бы они приехали. И когда они оказались на пороге его покоев, он уже еле мог связать пару слов. Но...их он сразу узнал. Потянулся рукой к двум возмужавший сыновьям, прослезился слезами умиления и радости и показав императорский перстень присутствующим, протянул его Гаю.
    Все мечты, казалось сбылись. Но, в груди с запоздалыми слезами отца растекалась, разъедала нутро детская обида. Взращенная. Выпестованная в далёких Арконийских землях, на тех, не столько виноват в их "счастливой жизни в Арконику", сколько в отдалении их матери от отца и в ее смерти. И вот под ноги им летят лепестки роз, а в глаза им смотрят, как не просто Арконийским мальчишкам, борющимся в песке арены, а людям, что будут вершить чужие судьбы, а Гай переполняется едкой отравой мести, которая залегла очень глубоко, а сейчас сколыхнулась и грозит потопить его в этих чувствах.
    Время не лечит! Взгляд Гая переполнен ненавистью, которую не возможно скрыть! Кипяток! Яд! Горячая смола, в которой в быке казнят преступников! И он должен выплеснуть это! Сейчас! Сию минуту! Он знает, он не один в этом своем желании!
    И он находит мерзкую, падшую женщину на окраине города, в храме Весты.
    — Что делаешь ты женщина, презревшая священные узы семьи в храме Богини?
    Холодный пол храма не остужает жара тела Гая. Босые стопы прилипали, как рыба к сковороде. Крепкое натренированное тело было напряжено до предела. Как одиссеева тетива на луке.
    В середине огромного зала горит огонь в круглой выемке. Вечный, священный огонь. Тот, что порождает все живое. Тот, что горит в каждом человеке. И в его матери тоже горел.
    — Какие мольбы ты возносить ей, своим порочным ртом тем самым, что ты отдала приказ убить нашу мать?
    Лицо Гая искривилось. Правый глаз нервно задержался.
    Ливия...она была больше не похожа на ту гордую хищницу, которой было позволено все то, что она творила тогда, когда они были с Октавианом детьми. Расползшееся дряблое полное тело в ярко оранжевых и синих шелках. Ещё более подчёркивающие ее бесформенность и безвкусность. Она закричала, накидывая на головы
    темный пеплум, словно он мог скрыть ее, заметить от гнева братьев. Закричала и бросилась к ногам статуи Весты, обхватывая руками ее огромные и холодные стопы, босые, как и ноги самого Гая.
    — Ты не того молишь о прощении женщина!
    На последнем слове его голос понизился, словно она была не достойна этого звания.
    Так оно и было.

    +2

    3

    [indent] Узы родства сильны как ни одна иная связь, но им надлежит быть заботливо взращенным, любовно удобренным – хотя всегда есть ощущение вины, уникальный и бессердечный хомут, подходящий к любой шее, на которую удастся накинуть. Маленьким мальчиком уехав далеко от родных мест – далеко от отца – Октавиан не простил тому разлуки так же верно, как не принял дядю вместо замены. Он слишком хорошо помнил – до мельчайших подробностей – и то, как нашел тело матери, и то, как метался, беспомощный, пытаясь сбросить с себя чужое тело, многократно превосходящее по массе, пока руки – не знающие милости – все сильнее сдавливали горло. Никому нельзя верить – главный урок малолетнего детства, ни тем, кого ненавидишь, ни тем, кого любишь. Враг может причинить вред, урон, нанести физическое повреждение, но такие раны, что никогда не зарастают, а лишь покрываются коростой и гноятся под ней, в самую душу наносят только те, дороже которых нет.
    [indent] Благоденствие изуродованной души Октавиан бережно ценил и всячески пестовал, уберегая её от мирской суеты. Он держал её за семьюдесятью печатями в гробнице, достойной величайшего царя всех царей, подобно южанам, которые выстраивали своим правителям высокие каменные усыпальни посреди пустыни. Первое время дядя не слишком тяготился особенностями молчаливого воспитанника, считая, что юность рано или поздно возьмет свое, а былые потрясения унесет время, и жестоко ошибался. Молодость – в каком то смысле – свое, разумеется, взяла, но Октавиан мало  к чему демонстрировал привязанность или пристрастность, а от того, к чему они лишь начинали просыпаться, избавлялся без всяких колебаний раз и навсегда. Мертвых можно любить – мертвые всегда хранят верность данным обетам.
    [indent] Он подоспел к Храму Весты с небольшим опозданием, когда Гай – точно утомленный дорогой паломник – уже поднимался к входу, босой и совершенно безобидный на первый взгляд. Бросив взгляд на сопровождение, по приказу – не иначе – почтительно застывшее у подножия лестницы, всадник ловко спрыгнул вниз, приземлившись мягко, по-кошачьи. В отличие от брата с того момента как они прибыли в столицы, Октавиан практически нигде не появлялся без доспеха, словно солдат на службе, но никакие советы  и наставления не могли заставить его обнажить до бесполезной ткани тело там, где в каждой тени юноша готов был найти врага.
    [indent] Он не ждал от судьбы милости и в столицу прибыл – по письму императора – ощетинившимся зверем, готовым к нападению.  Отец умирал, но его лицо не вызывало никаких чувств, кроме злости, и потому юноша без малейших колебаний остался немного в стороне, позволив Гаю прощаться за них обоих и за них обоих получить императорский перстень. Теперь отец был мертв – но не пришло ни чувства безопасности, ни гармонии. Октавиан прекрасно понимал, какая пропасть распростерлась перед ними и не терял ни единого мгновения, укрепляя свои позиции. А позиции брата зависели от его, он был по своему – без ехидства или злорадства – убежден в этом, найдя нишу, что счел удобной и заняв её.
    [indent] Сама Ливия – удивительно ли – его практически не заботила, она была всего лишь старой шлюхой, оказавшейся без покровителя. Но её дети – они занимали в рассуждениях много места, как дети Императора, пусть и вне брака. С ними в её руках всё еще оставалась сила.
    [indent] Он легко взбежал по ступеням наверх, вступая с небольшим отставанием от брата в прохладные чертоги святой обители поклонения Весте. Весталки – её служительницы – девственные жрицы высоко почитались в империи, их слово имело вес, вплоть до права помилования приговоренного императором. Остановившись, он задумчиво скрестил руки на груди, наблюдая из устойчивой позы с широко расставленными ногами за происходящем перед взором и загадочная улыбка блуждала по тонким губам. Не будучи так же мягок чертами и очертаниями, как Гай, юноша не мог назваться при том и изящным, ибо его рост, не уступающий прославленным в жутких рассказах берсеркам северных варваров, возносил над многими и придавал массивности. В доспехе же – укрывающим жилистую фактуру корпуса – он казался еще более неуклюжим и грозным.
    [indent] Ливия заметила его, прижимаясь к хранительнице очага – её искусному воплощению пред алтарем – и побледнела еще больше. Октавиан в ответ улыбнулся еще шире, но не пошевелился. Ему интересно посмотреть – Гай обладал с детства даром любую мелочь обставить с поистине театральной патетикой и страстными речами добавить красок, тогда как за себя юноша прекрасно знал другое. Он убьет её так же легко, как переломит стебель цветка. Либо он может пытать её, долго и жестоко. Но устроить из приговора представление?
    [indent] Это талант императора.

    [icon]https://i6.imageban.ru/out/2022/04/04/ebface74f2183c6565a304431261092d.jpg[/icon][nick]Octavianus[/nick][status]брат императора[/status][lz]<div class="lz"><div class="lzname"><a href="ссылка_на_анкету">Октавиан, 25</a></div>Родной брат Императора, командующий ополчившихся войск.</div>[/lz]

    Отредактировано Ethan Wright (4 Апр 2022 09:36:15)

    +2

    4

    У Перикла, их дяди была большая семья. Шумная, многоликая. Сыновья его были одногодками Октавианом и потому Гай был самым старшим из всех детей. И с этого самого детства он привык "повелевать и править" этой многочисленной толпой из босоногих сорванцов и ещё не оформившихся девчонок, двоюродных, троюродных кузин и кузенов, организуя самые невероятные развлечения и игры. То они строили плоты и плыли покорять дальние страны, воевать с амазонками и сражаться с циклонами. И слуги, родственники и няньки сходили с ума от страха, вылавливая детвору, резвящуюся среди острых скал и камней залива. То, заключать мир с кентаврами и Гай с Октавианом и другими мальчишками врывались в загон к необъезженным лошадям. То убегали в лес, охотится на дикого кабана, представляя что это один из подвигов Геркулеса. Были, конечно, среди этих забав и вполне безобидные, такие, как запускаете разноцветных воздушных змеев, катание на свиньях, плаванье и хождение за ягодами, постановка спектакля, или похороны любимой собаки. Но, всем неизменно заправлял Гай. С азартом, блеском в глазах, основательной подготовкой и размахом. Если бы он не был бы рожден наследником, он стал бы устроителем празднований или...скульптором. Да, повзрослев и вступив в возраст юноши он часами проводил в художественной мастерской. И очень сносно овладел глиной и молотком и зубилом. Какой была его первая работа? Стоило ли сомневаться, что это был портрет матери. Точнее ее бюст. Не сильно удачный, но даже его воспоминаний вполне хватило, для того что бы сносно передать особенности черт ее лица.

    Хладнокровно на Ливию сверху взирала хранительница вечного огня
    и Гаю мерещилось, что у нее взгляд его матери. Снисходительный, но сейчас переполненный вопросами. Нет, она не спрашивала "Зачем?" Она это и так понимала. Она спрашивала, как та жила все это время? И самое главное почему, она до сих пор здесь? Почему не скрылась за семью горами и морями, вместе со своими детьми, если они ей так дороги, перед той ненавистью, что скопили ее дети, за этот срок.
    Ливия была, действительно или очень глупа или самонадеян, ведь, у нее было столько времени, прежде чем дети убитой им женщины придут за ней. Столько времени, что бы скрыться. Или хотя бы убраться подальше. Нет, это бы не отменило бы, тот приговор, что Гай вынес ей ещё тогда. Лишь бы отсрочило. Они бы нашли ее с братом, что бы поквитаться...за все.
    — О милостивый император! О самый человечный из всех человечных! Ты же не осквернишь свой путь в самом начале смертью ничтожной твоей подданной.
    Она скрючилась, стараясь стать ещё меньше и незначительные.
    Гай словно бы просиял, услышав то, что было мило его сердцу. "Продолжай! Продолжай!" Говорили его глаза.
    — Продолжай.
    Произнес его рот, искривлённым в ухмылке. На самом деле эмоции переполняли его и он уже слабо владел лицом. Мышцы и желваки на скулах ходили ходуном.
    — Ползи.
    Произнес он.
    — Ползи так, как хотела ты, что бы ползали мы перед тобой. Невинные дети, что ты лишила самого нежного и важного на свете. Ползи!
    Под конец он прикрикнул и возглас этот эхом разнёсся по пустому храму.

    В проёме между колон показалось бледное и испуганное лицо одной из жриц в коричневом хитоне. Совсем ещё юная девочка. Она замерла, прижавшись спиной к резной основе.
    Гай скривился. Небезызвестным был тот факт, что иногда весталки могли спасать осуждённых от смертной казни. Но, ведь он не собирался учинять суд и последующую казнь. Он собирался совершить месть. А если точнее, то настоящую расправу.
    Увидев бледную тень вошедшей жрицы, которой едва было лет шестнадцать, Ливия бросилась к ее ногам с воплями о помощи и спасении. Она цеплялась своими толстыми руками в колени хрупкой девушки, грозя завалить ее навзнич на холодный пол храма.
    Гай поморщился. И бросил взгляд на застывшего Октавиана. Нет, ему было все равно две жертвы, Три, десять. Главное он стоял перед этой чертой, которую они должны были перешагнуть вместе.

    Отредактировано Athena Roussel (19 Мар 2022 22:25:26)

    +2

    5

    [indent] Брат ошибался. Октавиану действительно было совершенно всё равно, сколько еще жертв должно быть принесено в угоду кровавому богу отмщения. Он мог убивать всех – одного за другом, пока Эриты не превратится в залитую смрадно пахнущей багровой влагой пустыню. Не испытывая ни жалости, ни сострадания, имея атрофированную, изуродованную способность к эмпатии, он с совершенно спокойным видом смотрел на происходящую перед ним картину, и в душе не шевелилось ни единого оттенка чувства сострадания к немолодой женщине, оказавшейся по воле собственной глупости в самом щекотливом положении. Он легко мог – прикажи император по прихоти потешить в толпе жадность взоров до отвратительных зрелищ – самолично выволочь её за волосы по гладкому полу храма и, стащив по ступеням, приказать вздернуть за ноги  к ближайшей балке, чтобы отточенным до невыносимой остроты кинжалом освежевать еще живую, сняв с неё методично и педантично всю кожу, последним лишив лица.   Он многое мог – и почти всё из этого ужаснуло бы их культурного дядю, а мать – узри она свершение – убило бы второй раз ужасом зрелища и мысли, что творит её сын. И ни на что из того, что он мог, Октавиан не испытывал никаких чувств. Иногда ему даже хотелось найти нечто такое, что вызвало в груди дуновение любой эмоции – без разницы какой, лишь ощутить хотя бы отголосок того, что доступно даже любому из рабов.
    [indent] Но они находились в храме Весты – хранительницы семейного огня – одной из самых главных и почитаемых богинь империи, и появление жрицы серьезно осложнило положение. Октавиан был умеренно набожен, он не усматривал в каждом чихе волю богов, но при этом верил в их наличие за пределами зримого человеку и старался проявлять уважение к ним в тех чертогах, что отведены их идолам и алтарям, а потому и к служителям их. Весталки – непорочные девы – вызывали в нем особое уважение избранным путем в служении и перед ними он испытывал нечто, похожее на робкий трепет восхищения, а потому – взглянув на перепуганную девицу, чьи глаза собирались покинуть орбиты от не помещающегося в них страха – он задумчиво поджал губы. Месть слепила Гая, он ничего не видел, кроме Ливии и своих застарелых обид, а перстень императора слишком быстро напоил его сердце непомерной отвагой.
    - Мой император! – низкий, чуть хриплый голос юноши мгновенно наполнил зал и прокатился по нему подобно рокоту прибоя. В несколько шагов достигнув брата, Октавиан, кротоко – для показного почтения – немного согнув шею в поклоне, встал вплотную у плеча Гая и зашептал – холодные как капли дождя слова падали ровно, почти не меняя тональности.
    -  В храме богини не стоит испытывать судьбу, брат мой.  Наши позиции не так сильны, чтобы вызывать гнев народа пролитой в святом доме самой Весты кровью и я уверен, что союзники Ливии – и наши враги – нам такой промашки не спустят. Ты знаешь, я не боюсь  - я умру за тебя. Но разве для того мы столько ждали триумфа, чтобы сломать ножку треноги, едва на нее сев? Но я хочу тебе предложить нечто более интересное! – голос стал еще ниже, в нем послышались насмешливые и одновременно жестокие ноты, а в глазах Октавиана сверкнул недобрый огонек. – Ты могуч актерским даром. Разыграй представление. Убеди старую шлюху и молодую жрицу, что император милостив и прощает её. Пусть отправится в свой дом, к своим детям и слугам. Пусть наденет золото и пьет вино, насмехаясь над тем, как легко обвела слезами молодого императора и его брата. Позволь ей думать, что судьба снисходительна. И в миг, когда она решит, что спаслась, мы нагрянем к ней на виллу… - огонек в глазах, в упор взглянувших в глаза брата, разгорелся до размера бушующего пожара, а улыбка на миг напомнила оскал, - и сполна наполним кубок отмщения, заставив её смотреть, как медленной поступью через всех, кто близок ей, на её глазах смерть приближается.  – Он снова поклонился, отступая, и спешный шепот сменился нарочно достаточно громким голосом, чтобы его могли услышать сторонние, прислушавшись. – Веста благосклонна была бы к тебе, о, цезарь, почти ты даром прощения память нашего отца, которому эта женщина родила детей и скрашивала его холодные дни.  – Вкрадчивый, отчасти раболепный голос юноши едва подходил его виду, но Ливия – совершенно не знавшая тонкости натур тех, кого отвергла и презрела, - слишком очевидно заинтересовалась услышанным краем уха, в её глазах затеплилась надежда. А в глазах жрицы, оттеснив страх, засветилось пестуемое службой одобрение. Она тоже услышала и сделала выводы, что брат молил императора о милосердии именем Весты.

    [icon]https://i6.imageban.ru/out/2022/04/04/ebface74f2183c6565a304431261092d.jpg[/icon][nick]Octavianus[/nick][status]брат императора[/status][lz]<div class="lz"><div class="lzname"><a href="ссылка_на_анкету">Октавиан, 25</a></div>Родной брат Императора, командующий ополчившихся войск.</div>[/lz]

    Отредактировано Ethan Wright (4 Апр 2022 09:33:58)

    +2

    6

    Что ему храм и что ему Боги, если все эти годы он ждал, съедаемый ненавистью к той, которую сложно назвать женщиной и матерью, что лишила его тепла и ласки, в которой так нуждаются дети. И опоры, котопую дают отцы. И Бог с ней с лаской и теплом,  мужчина должен обходится без этого, но мужчине и будущему владыке пол мира необходима опора под ногами! А отец предал...отец растворился в соблазнах и этой шлюхе, оставив их с Октавианом без опопы, без надежлы, без поддержки. У них, остались толтко они сами.
    Гай застыл с явным отображением всей брезгливости на лице, смотря на это пресмыкающееся тело. Ни грации, ни достоинства, ни самолюбия. Их мать молча приняла нелюбовь отца. Молча и гордо скорбела, хотя он точно знал, что когда их прородитель придавался любви с этой развратной потаскухой, мать все еще любила его. О Гера! Сколько же в ней было достоинства. Сколько красоты и мудрости.
    Гай сглотнул, унимая дрож во всем теле. Она била, его словно загнанного жеребца. Гадкое творение Аида и всей мерзости, живущей под землей. Он даже пошатнулся, когда к нему потянулись эти руки, словно, они могли испачкать его, или заразить неизлечимым недугом. Более того, эта тварь ползала по плитам храма, словно вымазывая их своими нечистотами. Она смердела, словно вылезла из отхожей ямы. Внезапно его затошнило. Затошнило от нее, и от этого места, оскверненного этой женщиной. Нет...здесь Боги, после нее не живут. Не может так случится, что они обитают под крышей, где укрывается такое существо, разрушевшее чужой брак, счастье и семью. Желавшее смерти ребенку.
    Голос брата зашелестел над ухом прохладным отрезвляющим ветром.
    Убить...Убить... настойчиво пульсировало в висках. Сомкнуть руки на этой толстой шее, увешанной ожерельями и смотреть в глаза, наслаждаясь тем, как она хватает воздух ртом, словно рыба, выброшенная на берег.
    Убить...Убить...излечится. Да, он хотел бы излечится от этой тоски, что не смотря ни на что жила в его сердце. И вроде бы дядя сделал все, что бы их детство было беззаботным, а становление мужчинами крепким и активным, в глубине самого себя, Гай всегда ощущал отсутствие чего то важного....чего? Он так и не мог понять.
    Не сейчас...чуть позже... науськивал голос брата. Береги свою репутацию. Береги величае императора и его власти....
    Сейчас! Сейчас! Снова и снова колотилось в весках.
    Пытаясь устоять на ногах, от рвущихся и несущихся внутри, как дикие кони эмоций, Гай снова слегка шатнулся и схватился за край жаровни. Руку обожгло. Прикосновение рока?! Угроза чего то неизбежного? Предостережение?
    Он отдернул ладонь и перед лицом сверкнул перстень императора. Красный рубин в обармлении крыльев орла. Камень источал огненные блики. Гай перевел взгляд на брата. Тот был невозмутим и спокоен. В глубине темных глаз словно играли воды Стикса. Непроницаемые. Холодные. Не живые.
    Гай поджал нижнюю губу. Внезапно ему стало стыдно, за поток сумбурных эмоций. Император должен владеть собой. Император это сила и власть.
    Глубоко вздохнул, собираясь со всеми силами. О! Ему понадобилось столтко сил, что бы посмотреть на эту женщину снова! Виновницу их изгнания. Виновницу их страхов и ту, что хотела отнять у Гая последний оплот и опору в его жизни, брата.
    - Мой брат прощает тебя.
    Он не знал на сколько искренне звучит его признание, но голос его и вправду ревел, подобно гласу настоящего императора. Ревел и улетал под высокие своды храма.
    - Мой брат не держит на тебя зла, за то, что ты хотела убить его, когда он был ребенком. За то, что ты унижала нас и ненавидела. За то, что ты сбила с пути нашего отца. За то что отобрала семью и счастье. Нет, мы выше этого. Мы начинаем новую жизнь. С чистого белого  листа. С белоснежной тоги. Мы....прощаем тебя. Мы милостивы и человеколюбивы. Мы выше этого. Мы оставляем жить тебя на едине со своей совестью. Молится о содеянном. Молится о нашем боагополучаи. Мой брат прощает тебя и только потому, я прощаю тебя. Потому, что люблю и почитаю своего брата, как должно каждому. Потому, что чту Весту. Чту ее вечный и рожлающий жизнь огонь.
    С каждым словом врать становилось легче. С каждым словом воздух спокойнее проходил в легкие.
    - Молись здесь до утра. Принеси богине столько даров, сколько сможешь. Весталки получат от меня щедрые подношения! Храм будет объявлен первым из первых. Его посетил император по взошествию в столицу.
    Гай посмотрел на застывшую женщину. Та целовала плиты храма. Перевел взгляд на юную весталку. Та, смотрела на него и Октавиана открыв рот.
    О Боги! Как глупы и доверчивы эти курицы!
    Он благосклонно улыбнулся. Сколько еще впереди, таких раз, когда он вот так, будет улыбатся, понимая, что это лож.
    На последок Гай возвел глаза к статуе Гестии и произнем молитву. На миг ему показалось, что лицо богини искривлено той же гремасой, что и у него. Брезгливостью. И смотрит она так не на него, а на Ливию. О! Он понял это знамение! Он поймал этот взгляд и он соответствовал его желаниям. Посмотрел на краснеющую ладонь.
    Выходя из храма, принимая из рук поводья начальника легионеров, которым стал их друг детских игр и ближайший родственник, Гай шепнул ему на ухо.
    - Я хочу, что бы этот храм сожгли! До тла! Я построю новый!
    Потом обернулся к брату. Тот конечно слышал его. И наградил коротким "Спасибо". Гай умел быть боагодареым и императорское кольцо не успело развратить его душу и разум.

    +2


    Вы здесь » The Capital of Great Britain » Листы безумия [AU] » I'll be rising again![Rome]