ams
Alice | Lauren | Eva
posts
duo
episode
active
best post
need you
— Сэр, боюсь, я вынужден отказать вам в просьбе, — бармен убрал бутылку с виски под стойку и отошел от Александра, чтобы вызвать ему такси. Он был частым гостем в этом баре и сегодня лопнуло терпение у персонала, которому постоянно приходилось грузить его в такси, а потом ждать, пока он приедет за машиной через день или два. — Но ты не можешь мне отка…..отказать. Я знаю, что имею на это полное право, — заплетающимся, но уверенно начинающим злиться голосом пробормотал Хоуп, ожидая, что бармен передумает, но тот уже набирал номер службы такси..
[читать дальше]

    The Capital of Great Britain

    Объявление

    ИТОГИ ОТ
    25.05
    Итоги: УГАДАЙ
    БАРЫШНЮ!
    УГАДАЙ
    Джентельмена!
    ОБЪЯВЛЕНИЕ
    от АМС!

    Информация о пользователе

    Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


    Вы здесь » The Capital of Great Britain » Листы безумия [AU] » the sweetest honey Is loathsome in his own deliciousness ["Rome"]


    the sweetest honey Is loathsome in his own deliciousness ["Rome"]

    Сообщений 1 страница 11 из 11

    1

    Gaius Septimius Maxian /Athena/ & Octavianus Septimus Maxian /Ethan/ & Julia Publicola /Rebecca/
    https://i7.imageban.ru/out/2022/04/06/1481ee5aab065128d4d1315a08243ce4.jpg

    the sweetest honey Is loathsome in his own deliciousness
    • • • • • • • • • •
    [indent] Где-то далеко находилось государство, так похожее на Рим в своей истории, и события, что вспомним мы, происходили в  землях Эритрейской империи в IX веке. Вопреки обыкновению, едины, двое прежде отвергнутых сынов Императора несколько лет как пришли к власти кровавой дорогой, и путь их никогда не будет прост и мирен. Но представим себе на минуту, что всё внешнее: и политика, и экономика остаются в стороне на часы, отданные отдыху в пирах и увеселениях, которые так любит Гай Септимус Максиан.
    [indent] На один такой пир мы переместимся и посмотрим, так ли легко жилось императорам и их родственникам, и обещало ли родство с венценосной особой лишь почести, деньги и счастье. Молодая вдова Юлия по вызову родственного ей по крови Императора впервые со смерти мужа приезжает в столицу, понятия не имея, чего ей ждать, ведь слухи ходят один другого страшнее. Кто-то даже шепчется, что один из братьев безумен, а второй кровожадный тиран, и, хоть она и видела их раньше, но то было другое время, которого слишком мало, чтобы оценить всё.

    [nick]Julia Publicola[/nick][icon]https://i7.imageban.ru/out/2022/04/06/219f15b5c8176ca4f841dd3617ec884b.jpg[/icon][lz]<div class="lz"><div class="lzname"><a href="ссылка_на_анкету">Юлия Публикола</a></div>вдова 27 лет от роду, мать двоих сыновей, племянница императора</div>[/lz]

    Отредактировано Rebecca Menger (6 Апр 2022 17:30:49)

    +2

    2

    — Как ты думаешь, что бы сказала она?
    Через всполохи жаровни, меланхолично кидая в нее ароматические палочки, смотря на брата спросил Гай.
    Она, это их мать. Макария. От арконийского благословенная. Ведь она была арконикой, а точнее гражданкой города Медеона из полиса Антикрии. "Самая красивая женщина на свете". "Самая лучшая мать". И та, которой уже давно не было с ними.
    Что бы она сказала на то, что ее сыновья нарушили древний договор с колыбелью человечества и вторглись в один из Арконийских полисов, а точнее Непссиас и сделали его очередной своей провинцией.
    Непссиас, конечно не Антикрия, где они с братом провели свое отрочество(самое спокойное и беззаботное время в жизни), но и он являлся частью неприкосновенных земель породивших культуру, искусства, литературу, науки, целительства и философию.
    Двигала ли братьями ненасытная жажда власти и покорения новых территорий или...или это была тоска по утраченной красоте? Невозможному миру, который когда то ускользнул из их детских рук?
    Гай Септимус Максиан не скрывал, что являлся поклонником всего Арконийского. Изящного, утончённого, а за частую невероятно элегантного в своей простоте. Это всегда была эстетика тонкого вкуса. И никакой вычурности, чем всегда страдала богатая Эритрия. Он с содроганием смотрел на Эритрийских матрон с их многоярусными замысловатыми причёсками, состоящими из шиньенов и чужих волрс горами драгоценностей и многослойных пышных одежд и не мог выкинуть из головы стройную фигуру матери в одной белоснежной тунике с волосами убранными в конский хвост, выполняющей настоящие акробатические упражнения с лентой, так стремительно, словно стрекоза, парящая над цветами. А как она плавала! Как настоящая нимфа! Ни один мужчина не мог ее догнать! А как пела! Эти сладкозвучные колыбельные до сих пор звучали у него в голове. Нежность ее рук не знала предела. Она гладила сыновей по волосам и каждый день пела им песни. В них говорилось о героях и богах, о любви и ненависти, о великих свершениях. Но, чаще всего о том, что братья и сестры должны любить друг друга. Как то, перед тем самым днём, когда Октавиан нашел ее в бассейне, она пришла к детям и протянула Гаю прут. "Сломай!"— сказала она. И мальчик, которому было уже двенадцать без труда сделал его. Тогда она протянула ему ещё два прута. "Сломай!" — снова потребовала она. И он уже с большим трудом проделал это. "А теперь?". Мать протянула целую связку. "Не получается? Запомни! Вы никогда не должны быть по одному!" Она посмотрела на Гая большими и печальными глазами. О Боги! Как он мог променять эту красоту на белобрысую свиноматку по имени Ливия!? Отец был, как все Эритрийцы! Похотлив и безвкусен! Ста северянка с размером ноги, как у мужчины и грудью, как два арбуза качала бедрами, как галера в шторм. Смеялась заливисто и громко, приоткрывая свои напомаженные губы, обнажая белизну зубов. Это пожалуй единственное, что было в ней стоящее. Высокородная эритрийская гусыня! Клялась и божилась отцу, что нарожает ему сыновей могучее и красивее, чем его.
    Гай сглотнул. Его всегда посещал приступ тошноты при воспоминании о любовнице отца. Слава Богам, его женой она так и не стала. Мерзкая корова и пьяная жаба. Он всегда думал о ней, когда следовало опорожнить свой кишечник.
    Две женщины из детства. А какие разные воспоминания...
    Так, что бы она сказала своим сыновьям, вторгшимся на священную Арконийскую землю?
    Пожалуй, касательно этого вопроса императора Эритрии интересовало всего два мнения. Его брата и...той, которой не было рядом. Последняя никогда не посоветовала бы ничего плохого. Чище и светлее он никого не знал. А первому и пожалуй единственному, разрешалось говорить ему правду без прекрас.
    В голове, бесчисленное количество раз Гай объяснял матери, зачем он это сделал. И каждый раз она смотрела на него молча, с лёгким укором и грустной улыбкой. Нет! Она бы обязательно поняла его! Поняла их! И ничего бы не сказала! Он бы просто поцеловал ее руку и она все-все поняла! И простила!
    А сейчас...сейчас Гай надел на лицо самодовольно веселую улыбку. Он же победитель. Он же император! Он же хозяин приема по случаю победы и
    подписания мирного договора с городами полисами Арконики.
    Мир или перемирие. Какая разница! Они решат это потом. С братом наедине! А сейчас их ждут гости! Друзья! Враги! Недруги! Прихлебатели!
    Кстати о недругах и прихлебатели...
    Пир пиром, но всем приглашенным были отправлены четкие инструкции как и в чем им следует явится во дворец. А точнее во всем черном! Да, да. Именно в черном.
    Прогремели первые майские грозы. В воздухе повисла приятная прохлада в перемешу с благоуханием цветов. Весна, это всегда обновление. Весна, это всегда возможность начать или завершить то, что предначертано или решено самим. А в голове у Гая давно сложился сложный план облегченный в замысловатую канву. Не зря его побаивались за самодурство и неожиданность решений. Часто, его было очень сложно просчитать.
    Зал встречал приехавших черными ковровыми дорожками, черными, иногда с золотом знамёнами. Черным застреленным ложами с черными подушками в золотых узорах. Черные вазы, черные блюда. Черные рабы разносили вино и пищу. Места для гостей обозначались могильными камнями с написанными на них именами гостей и маленькой лампой, какие вешают на могилах. В середине зала причудливо извивались присутствовали танцоры, выкрашенные в чёрный цвет. Каждому гостю предлагалось то, что обычно жертвуют покойникам, причём в чёрной посуде. Домициан говорил на пиру только на темы о смерти и убийствах. Рабов гостей он отослал и приказал сопровождать гостей другим рабам, незнакомым им. Сам император в сопровождении брата и пол дюжены мальчиков со свирелями играющими гимн победы вышел в черной тоге с золотым узором и золотом лавровом венке в волосах.
    Восторженный голос огласил бесконечное количество титулов императора. А потом его брата. Он возлег на ложе и махнул белой лилией в своей руке. Мол начинайте...

    +2

    3

    — Как ты думаешь, что бы сказала она?- обращение, адресованное стоящему напротив и внимательно наблюдавшему за процессом поглощения огнем ароматических палочек мужчине средних лет, встретило лишь молчаливую гримасу. Неприятная – излишне резкая и жесткая – улыбка перекосила тонкие губы, а светлые – на грани между серым, голубым и зеленым оттенками – глаза под хмурыми черными бровями недовольно сверкнули. В отличие от Гая, брат его столь редко менял выражение лица, что у многих сложилось предубеждение о некой болезни лицевых мышц, которая каждое их мимическое движение сопровождала болью – разумеется, совершенно беспочвенная выдумка! Хотя в улыбке Гая совершенно очевидно иной раз проскальзывала тень неуравновешенности душевного состояния, он умел улыбаться и быть приветливым, но Октавиан – брат его – человеком представал мрачным, взгляд его – острый, давящий – следовал за каждой тенью в чертогах дворца и за его пределами и в любой подозревал наихудшее. 
    [indent] Черные волосы – на арконийский манер длинные более, чем принято в столице, но не настолько, как предпочитают модным жители полиса – зачесаны назад и красными бликами отражают падающий с жаровни свет. Вне походного облачения черты Октавиана магическим образом смягчаются – и живо напоминают знающим о том, что младший сын Макарии рос намного больше похожим на неё, чем на отца. Черные – по блажи брата – одежды делают его высокую худощавую фигуру еще более тонкой, но стоит ли винить происхождение или то обстоятельство, что в период активного формирования мышечной массы в отрочестве любовница отца сделала всё, чтобы сыновей её предшественницы гоняли как бешеных собак, отчего он отличался крепостью жил – не красотой античных рельефов мускулатуры. Руки, в ложном смирении сложенные перед собой – одна покоится на запястье другой пальцами – безмятежны, но осанка слишком пряма – выдавая человека, привыкшего к военным маршам и длительным переходам в седле -  и от неё веет напряжением.
    - Нам пора идти, - вместо ответа на вопрос роняет, нехотя размыкая пересохшие губы, брат императору.  – Чего толку думать о том, что знают теперь лишь боги? Наша мать была женщиной муз, благодетельной и умной, но – как и все женщины – слишком далека от понимания политики… - он замолчал на мгновение, потупив взгляд, но тотчас продолжил, вновь вперившись в Гая своим непроницаемым – почти ледяным – взором, - и причин, по которым войны начинают и заканчивают. Разве не верила она в счастливое будущее, когда мы были маленькими? И разве увидела его? Кто-то из нас увидел? Оставь эти мысль, Гай. Они разрушают основу, подтачивают и приводят к краху.  – Тирада, достаточно длинная для чаще молчаливого Октавиана, звучала твердо и убедительно, но отыскать в ней эмоции не представлялось возможным. То была прекрасно поставленным сильным голосом произнесенная речь, достойная ораторских трибун, речь лектора или ментора, но ничего личного – от самого человека – в ней как будто не присутствовало.
    [indent] Октавиан уже плохо помнил мать – он был совсем ребенком, когда она умерла. Лишь отдельные образы всплывали в сознании, путаясь меж реальным и выдуманным, и он – даже желая – не мог найти в сердце каких-то влиятельных чувств к той, что его произвела на свет. Белый силуэт, сияющий божественным светом, который когда-то олицетворялся в его детских мыслях в матерью, вытеснялся с годами иным – мертвенно-белым, уже приобретающим синеву оттенка, почти прозрачным из-за окружающих его вод. И темно-каштановые волосы, так восхищавшие когда-то своей длиной и густотой, превратились в черных гибких змей, двигающихся вокруг тела и опутывающих его. Намокшая одежда подобно небесному облаку пульсировала под водой, как поддерживая на своей перине безвольную плоть, но сверху облепила каждый изгиб мертвой нагло, непристойно, окончательно пороча чистоту прежнего облика. Потому консул не любил вспоминать о матери – ни ныне, ни в прошлом. Там, где Гай – совершенно очевидно – воскресал в памяти живое и родное, ему доставался только мертвенный холод кожи….
    [indent] «Ма? – недоуменный детский возглас совсем еще мальчишки сменяется нарастающим ужасом. – Мама? – он бросается вперед, перепрыгивая в один мах бортик огромного садового фонтана, в сумерках похожего на зев бездны, и мгновенно проваливается в воду по шею. Упрямо сжимаются побелевшие тонкие губы, выражая яростную готовность сопротивляться тоннам воды, мешающим движению, и ткани, налипшей на ноги и руки. Подняв руки над водой – в любой момент готовый поплыть, если глубина увеличится – сам бледный как полотно, императорский сынишка пробирается сквозь распустившиеся на воде цветы, и кажется путь бесконечным, пока вытянутая рука не хватается за что-то настолько холодное и неестественно гладкое, что мальчик в первый миг отдергивает пальцы. Только потом до его сознания доходит, что перед ним не статуя – в садовом фонтане нет статуй – но длинная изящная рука матери, мерно покачивающаяся в воде. Превозмогая отвращение – детству отвратительно всё, что интуитивно говорит о смерти и болезни, - он снова хватается за эту руку, тянет со всех сил на себя и с раширяющимися от паники зрачками в широко распахнутых светлых глазах не может не смотреть, как медленно, натужно беспомощное тело начинает движение, и эти черные змеи тотчас обхватывают его….  Он стоически терпит, превозмогая желание отбросить труп и сбежать, и даже пытается вытащить мать из воды, добравшись до бортика. Но та слишком тяжела, слишком неподвижна, и все же попытки продолжаются снова и снова – молчаливые, упорные, отчаянные – пока кто-то из слуг, озаботившись отсутствием мальчика в спальне, не заходит в сад.»
    [indent] Октавиан вновь дергает головой, как обозленная лошадь, и ноздри в миг раздуваются – дрожа – выдавая вспышку эмоций, происходящую настолько глубоко внутри, что по глади наружной лишь отголоски проносятся. Он ненавидит вспоминать ту ночь – и избавиться от неё не может.  В моменты пробуждения настойчиво забываемого образа по вине брата в нем вспыхивает нечто напоминающее не просто ярость, но ненависть – жгучую, энергичную ненависть, требующую немедленно спуска на свободу в виде не важно какого, лишь бы действия. Впрочем – Гаю ничего не угрожает, весь негатив чувств мужчина упорно накапливает внутри, выпуская – как цепных псов – на тех, кто признан им врагом.
    - Пойдем. – Настойчиво повторяет он вновь, коротко улыбнувшись, когда брат последовал просьбе и направил стопы в сторону пиршественной залы. Октавиан не любил праздные посиделки, особенно такие как модны нынче в Эритах – с обжорством вне всякой меры до непотребной отвратности, возлияниями до потери человеческого облика и поведением, достойным разве что сатиров. Но ждать окончания праздника он не любил еще больше и считал, что раньше начав – раньше будет кончено.
    [indent] В зале он присел на скамью, поставленную рядом со скамьей брата – но церемониально немного в стороне так, чтобы никому не пришло в голову перепутать, где император. Слуга тотчас приблизился с кувшином вина, дабы наполнить чашу, но консул одним решительным движением кисти правой руки пресек порыв. На пирах он никогда не пил ничего, кроме воды.
    - Воды, - коротко прозвучал приказ, произнесенный почти шепотом, и раб тотчас побежал исполнять поручение. Тем временем Октавиан, облокотившись на изголовье, взялся – по своему обыкновению – обводить пристальным взором зал.

    [nick]Octavianus[/nick][status]брат императора[/status][lz]<div class="lz">Octavianus Septimus Maxián</div><div class="lz1">▷ 30 лет, родной брат императора, консул, командующий войсками Эритрии.</div>[/lz]

    +2

    4

    Юлия Публикола считалась красавицей в Арконике, где провела большую часть жизни: как две капли воды похожая на свою бабку по матери, с длинными пышными темно-каштановыми кудрями, всегда свободно спадающими по спине, с большими миндалевидными глазами серого цвета, обрамленными чернотой густых ресниц, с полными чувственными губами, которые делал еще притягательнее несколько большой рот, и лёгкая угловатость абриса добавляла образу уникальности. Высокий лоб издали говорил о наличии ума, разлет бровей сообщал о горделивости нрава, зато вздернутый кончик носа выдавал кокетство; фигурой она выросла в женщину статную, легконогую, изящную и грациозную, хотя рост её превышал средний для аркониек. Многие, кто имел честь знать Макарию в молодые годы, удивлялся тому, как не похожа была дочь на мать, и как сильно сходство внучки с бабушкой. Юлия не знала последней, для неё все сравнения хоть и лестны, но стоили не дороже песка; не меньшее удивление, когда девушка расцвела, ждало люд. Ей прочили самых знатных женихов империи, ведь внучка самого Императора, наперебой звучали в сплетнях имена самых завидных холостяков, таких, как сыновья Красса, Гракхи, Потиции, но, точно гром среди ясного неба, стала свадьба юной красавицы с стариком, некогда прославленным сенатором, умным и мудрым советником, доживающим свой век вдали от шума столицы, в скромной, по меркам Эритрейских богачей, вилле на берегу моря. Самые хитрые умы не могли придумать причину подобному, откровенно говоря, нерациональному поступку её деда. Выходки Ливии, его любовницы, возомнившей себя императрицей, многие уважаемые семейства поставили на дыбы, предполагалось, что Юлия – волшебный ключик к крепкому примирению хотя бы с одним из них, но император, казалось, попросту избавился от девочки, отослав её подальше от столицы. Особо проницательные придворные усмотрели волю Ливии, до сих боявшейся тени Макарии и увидевшей с первого взгляда в девочке соперницу.
    Впрочем, Юлия нисколько не страдала. Конечно, первое время она много плакала, бродя в шикарном саду наедине со своим горем, но вскоре, родив первого сына, отдалась всей нерастраченной любовью материнству. Никто не мог бы упрекнуть её дурной репутацией; слуги уважали её, рабы любили, муж горячо восхищался, а дети души не чаяли, даже те, что не были ею рождены, а вышли из другого лона. Госпожа была умна, образованна, ни отец её, ни муж не пресекали в ней тяги к учению, но, самое бесценное, она была добра. Грязь столицы не коснулась сердца, когда оно было восприимчиво к дурным соблазнам, Ливия, сама того не желая, сделала большое одолжение; когда же душа окрепла, вырастая, научилась всё мерить своими весами, искушения не прельщали, не сбивали с пути, и Юлию Публиколу всяк, кто был с ней знаком, называл, не таясь, истинным образцом добродетельной матроны.
    Но муж умер, год еще не минул, и лицо женщины часто укрывала печаль; она любила его, не пылкой страстью, но теплой, нежной смесью из уважения, понимания и ответной радости на то, как ласков был он с ней. К тому же, она терялась в огромной столице, куда её внезапно вызвали, не понимая, как жить в мире, где каждый хочет тебе зла. За себя она боялась меньше, чем за сыновей, и надеяться могла лишь на брата, единственного, кого она просто не могла представить недоброжелателем.
    - Госпожа, вы прекрасны! Затмите всех матрон, и сомнения нет! – всплеснув руками, её немолодая уже рабыня Антигона, явно осталась довольна сотворенной прической. Антигона, как и Эрис, были единственными рабынями, которых Юлия забрала с собой, не зная еще, как долго продлится визит. Они обе любили её так сильно, что нередко ревниво шипели даже друг на друга, но обе были непоколебимо преданы, готовы жизнь отдать за хозяйку, если потребуется.
    Юлия поднялась со скамьи со свойственным ей величием, за которым она прятала неуверенность, и только мелко дрожащие руки, расправляя складки хитона, выдавали, насколько сильно она взволнована. Первый пир с момента прибытия! И она явится на него в чёрных, но полупрозрачных арконийских тканях, задрапированных в хитоне, схваченном на плечах серебряными булавками. Не будет ли это вызовом модницам Эриты? – подумала женщина, глядя на себя в зеркало, выполненное из серебра. – Не стоило ли лучше облачиться в модные здесь наряды, с этой кучей разнообразных тканей, перемотанных лентами? Я ненавижу их, но немного опрометчиво… Ох, Юлия! Ты так хочешь привлечь на свою сторону императора, который, всем известно, поклонник Арконики, что рискуешь завести много врагов статусом ниже, которые от того не менее опасны. – Но тут же мысль перескочила на далекие воспоминания. – Интересно, а каков теперь младший Красс? Отец говорил, когда то он особо рьяно желал моей руки… - игривый румянец залил щеки, сделав её лицо почти юным, несмотря на взгляд.
    Наконец, покончив с приготовлениями, Юлия в сопровождении Антигоны двинулись незнакомыми ей коридорами к залу, где собрались пирующие. Вообще-то, муж говорил ей, что раньше присутствие женщин на пирах считалось недопустимым, однако, сетовал он, многие добрые традиции забыты, среди народа царит огромная разница меж богатыми и бедными, и те, и другие при этом распутны, жадны, ленивы и одержимы похотью.
    Войдя, она остановилась, из-под тени слегка опущенных ресниц окинув взглядом зал, пока слуга оглашал её имя. Много лиц повернулось, но Юлия не смогла узнать никого; соприкоснувшись с острым взглядом консула Октавиана, она не смогла сдержаться и вся содрогнулась; к счастью, в зале было прохладно, и это можно списать на контраст температур после нагретой  жаровнями комнаты. Взглянув на императора, она улыбнулась, лишь уголками губ, и приветливо, со всем уважением, издали обозначила свое почтение изящным поклоном. Если ей будет позволено оказаться ближе, поклониться надлежит еще раз, но лучше показать себя слишком церемонной, чем, наоборот, самовлюбленной грубиянкой.

    [nick]Julia Publicola[/nick][lz]<div class="lz"><div class="lzname"><a href="ссылка_на_анкету">Юлия Публикола</a></div>вдова 27 лет от роду, мать двоих сыновей, племянница императора</div>[/lz][icon]https://i7.imageban.ru/out/2022/04/06/219f15b5c8176ca4f841dd3617ec884b.jpg[/icon]

    +2

    5

    Отец любил пышные пиршества. Столы ломились от самых разных изысков. Соловьи запечённые в меду, устрицы в розовом вине, журавли с паштетом, фрукты в сахаре, осетр, икра, гребешки, а сортов сыров, не счесть.
    Однако братья выросли не любуясь на эту всю роскошь, точнее от нее у старшего остались самые дурные воспоминания, не говоря о младшем брате.
    Императорские попойки оканчивались несдержанным развратом, граничащим с мерзостью и в центре всего этого, всегда была Ливия. Когда страсть отца поутихла, а совесть его заговорила громче и громче, ибо тень грязных рук Ливии лежала пятном на смерти его жены Макарии. Император не сделал ее императрицей. Уж очень отчётливо ему виделось, что это ее рук дело, не смотря на то, что та, все таки родила ему сына. Наоборот он отдалился и все яснее посматривал на молодую и более скромную дочь сенатора Кассия. Ливия не могла сдержать свой гнев и до того жизнь братьев ставшая похожей на жизнь данаядских мальчиков(Данаяды полис Арконики, аля Спарта), стала ещё не выносимее. Ливия пользовалась тем, что дети были немногословны. Не привыкли жаловаться и сносили все ее издевательства и ухищрения молча, как бы она не старалась причинить им боль. Однако, непокорный характер мальчиков бесил её ещё больше и когда перед пиром, на который она нарядилась в Арконийских наряд, подобно их матери, Октавиан наступил на подол туники со словами, что она никогда не будет такой же красивой, как их мать, терпение Ливии закончилось. В тот день она страшно напилась и заявилась в спальню к детям... И застала там одного Октавиана.
    И пожалуй, на этом короткая жизнь мальчика бы закончилась. Пьяная любовница императора, неудавшаяся жена, убийца и развратница, женщина решила добавить к своим деяниям ещё и убийство ребенка. Она так его ненавидела, что хотела придушить "щенка арконийской змеи" своими собственными руками. И обязательно сделала бы это, если бы не вернувшийся в этот момент Гай. Что мог сделать тринадцатилетний мальчик разъяренной пьяной женщине!? Он ударил ее по спине уздой, которую ему подарил дядя. Ещё раз и ещё раз, с такой ненавистью, как только мог ребенок, спасая уже побледневшего брата. Ливия бросила почти придушенного Октавиана и набросилась на Гая. Завязалась возня и драка, привлекая внимание слуг. После этого Ливию удалили от двора, но и и братья были увезены дядей, братом их матери в Арконику. В Медеон.
    Перикл, дядя императора и его брата до сих пор здравствовал и являлся близким и доверенным лицом братьев. Но, на пиру он не присутствовал. В последнее время его мучали сильные головные боли и он старался не усугублять это состояние пирами. Там было шумно. Было слишком много народа. И тех, кто не сильно любили его племянников. А с возрастом он стал ещё менее терпим к лизоблюдам и подхалимам.
    Гай любил Арконику, а точнее Антикрию с ее прекрасным Медеоном. Там он почувствовал себя свободным. И счастливым. В первый раз влюбился. И грезил...местью. Которую потом осуществил. Всем и каждому, кто косо смотрел на него, на брата и на их мать. Он запомнил каждое слово(благо, у мальчика была феноменальная память) тех, кто не желали их присутствия и подкладывали отцу своих дочерей, сестер, родственниц. Вернувшись в столицу они убрали всех...Всех!
    — Что то сенатор Клавдий сегодня чернее тучи...
    Гай улыбался, покачивая кучерявой головой в изящном золотом венке. У него были от природы волнистые волосы, как у матери и потому ему не надо было спать в папильотках, что бы навести себе желанные кудри. Слегка присыпанные золотой пудрой они сверкали и переливались от яркого света светильников, огня из жаровен и маленьких ламп стоящих у изголовья. Поминальные огни, так их называли.
    Все знали, что император .."чудоковат" или "экстентричен". Но, к чему затевалась та или иная шутка или развлечение, сложно было предугадать. И почему победа над Арконийским полисом Непссиасом оборачивается "черным пиром" или "похоронным ужином", понять они тоже не могли. От того, становилось ещё страшнее. Ведь, неизвестность пугает.
    Не весел был и сенатор Клавдий. Его брат был наместником Плавтории. Был...Потому что в результате хлебного бунта
    его тело было растерзано восставшими на площади Олифиса(столица Плавтории).
    — Да, никто не защищён богами от безумства рассвирепевший толпы.
    Голос Гая был слаще меда. Брат Клавдия довел до нищеты и без того не сильно богатую провинцию, однако из его дома, что был разграблен во время восстания золото вывозили телегами.
    А бунт...что ж...даже из него Императору и его брату удалось извлечь выгоду. Введя в провинцию дополнительные войска и легионы они убили двух зайцев сразу. Это стал прекрасный плацдарм для подготовки войск в Непссиас. Дальше, все произошло стремительно. За пол года. И почти бескровно.
    Император запретил грабить и уничтожать храмы, запретил обращать сдавшиеся население в рабов. Это были единственные земли, на которые налагался такой запрет. Непссиасу повезло. И его жителям тоже.
    Сенатору Клавдию неоднократно предлагалось урезонить младшего брата, но увы, жадность человеческая не имеет предела.
    — Говорят у вас дома Клавдий, принимают пищу только из золотой посуды?
    Напоминание про те возы золота, что были вывезены из дома его брата. И намек на то, что императору не нравится усердие сенаторов в соперничестве с его роскошью. Никто не имеет права привзойти в богатстве и роскоши его. Это тень на его силу, могущество, власть.
    Но Гай Септимус Максиан не был приемником своего отца в желании выложить годовой доход провинции за один пир. Не был он и прижимист. Во всем должна была быть мера. Так, говорил в нем здравый разум, арконианских кровей, так говорила в нем кровь матери. Так, думал он сам, пока был трезв.
    Но...стоило ему перебрать, как он становился неуправляем. Разгулен. Порочен. Мог сорить деньгами, делая огромные и богатейшие подарки, мог впадать в ярость и приказать казнить на месте. Так в нем говорила кровь отца.
    Приходя в себя, ему становилось тошно от самого себя. До безобразия. До внутреннего самобичевания. Но, об этом не знал никто. Кроме брата. Молчаливого свидетеля его истерик. И тогда, поднимая себя с постели, бледного и шатающегося, в каком бы состоянии он не был, он гнал себя, как собаку, куда угодно, но чаще всего в бассейн, выстроенный для них с братом. И он плавал, плавал часами, до изнеможения пока проклятая дурь не покидала его тело. Пока оно не очищалось.
    В Арконику они плавали в море, каждый день, потому что дом дяди стоял прямо на берегу. И какая бы погода не была на дворе, хлестал ли дождь, завывал ли ветер, светило ли солнца, они всегда ходили купаться и заплывали так далеко, что резвились вместе с дельфинами. Плавать их научила мать. Она же собрала им два оберега из жемчуга, сама, извлекая из раковин жемчужины, ныряя за ними.
    Свое Гай носил не снимая на запястье. Оно было неприкосновенно. Однажды, она закатилось под ложе и слуг и рабов выпороли до синевы, за это. Так в нем снова говорила кровь отца.
    Сам же Гай любил не сильно обильную трапезу. Изысканную, но не такую, что бы изрыгать еду обратно в чан, при помощи павлиньего пера, а потом снова набирать свое брюхо. Но...традиции...
    Гостям стали подносить перепелов в белом хлебе. Раков в сладком соусе. Оленину в лесных ягодах. Золотого карпа с апельсинами. Вино было окрашено ежевикой и голубикой и от того тоже имело черный цвет.
    — Восхвалим же доблестную победу и счастливое заключение мира!
    В верх взметнулись кубки. И тут Гай заметил ее...
    Вдыхая аромат белой лилии он задумчиво смотрел на стоящую арконианку и ощущал лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Нет, он не был пьян. Не был оглушен внезапным видением. Не был ошарашен. Он словно медленно и неспешно узнавал, вспоминал любимые черты и...улыбался. Искренне и радостно. Он точно знал, кто перед ним.
    Мягко он коснулся руки брата. Кивнул в сторону застывшей племянницы. И снова улыбнулся. Лёгким движением руки призвал внимание распорядителя пира и жестом указал подвести к ним родственницу.

    +2

    6

    [indent] Октавиан Септимий Максиан недавно достиг возраста тридцати лет – немалый срок для военного мужа, ведь боги войны в сговоре с богами судеб и слишком часто обрывают нить неблагосклонно на взлете жизни. Его никогда не готовили править, зато все прелести предательства, чаши опасности и злобы он испить успел раньше, чем взял в руки настоящее оружие. В детстве тихий, покладистый мальчик имел репутацию ребенка, с которым нет проблем. Он был не так чувствителен, как Гай – на первый взгляд – не так восприимчив, его мало влекли забавы и озорства. Но мать знала, что в безупречном для прочих ребенке кроется натура, способная от переизбытка эмоций взорваться, точно вулкан – вдруг пробудившись пеплом и лавой – и нет ей удержу, пока не выплеснется всё. Когда мама умерла, Октавиан – дядя нередко дивился тому и много лет спустя – не плакал, не искал утешения, уходил в любой темный и свободный от посторонних лиц угол и там сидел часами. Можно подумать, в нем не хватает возраста осознать всю глубину произошедшего и потому ребенок лишь опечален, что мать долго не приходит к ним, но всё было иначе – он прекрасно сознавал истину. И все же не мог дать волю слезам и чувствам, пока они не переполнили чашу его терпения, не хлынули за край сосуда самообладания. Произошедшее на пиру двадцать два года назад вспоминалось как во сне – наряды, которые матери придавали божественную чистоту, на Ливии выглядели испорченными, испоганенными. Октавиан плохо еще понимал в пороках, но интуитивно ощущал лишь грязь и мерзкую слизь, пропитывающие те белые одежды, и не мог понять, почему никто этого не видит, даже отец. В тот миг он живо вспомнил прикосновение скользкой холодной плоти к себе и взорвался. Дерзко выкрикнул, без малейшего почтения наступил на подол – даже отпечаток сандалии уже не мог испачкать ткани больше, чем суть Ливии. И позже поплатился – его тридцатилетие могли поминать, а не праздновать, не окажись Гай неподалёку так удачно.
    [indent] В свои тридцать лет Октавиан обладал опытом, который нещадно накладывал отпечаток на всё, что консул судил или делал. Он никому не доверял – ни единой душе, и сам предпочитал контролировать любую сферу, до которой мог дотянуться. Сформировал штат верных осведомителей из самых разных слоев и поощрял их достаточно, чтоб не возникло соблазна предать. Сам – будучи в столице – проверял покои брата перед отходом ко сну и свои, не довольствуясь трудом охраны. Не ел ничего, что подавалось на стол в готовом виде, не пил ничего, кроме воды. Вот и сегодня, полусидя на скамье, он держал в руке чашу с чистой родниковой водой, которую только что наполнил раб, и неохотно жевал виноградину.
    [indent] Сенатор Красс – глядя на братьев – вздохнул. Он поддержал их приход к власти, ибо Ливию ненавидел больше, чем сомневался в Максианах. Но его настораживало наблюдаемое, в котором умудренный годами – один из самых влиятельных и состоятельных горожан Эритрийской империи – пожилой господин находил признаки, непременно ведущие к душевному нездоровью.  Нет ничего хуже, чем император, чья душа поражена недугом, Красс наглядно знал – прожив жизнь долгую. Но и Октавиан – мрачный, отстраненный, готовый искать предателей везде, - не давал ему надежды.
    [indent] Впрочем, Красс быстро оставил созерцание венценосных особ, потому что его внимание привлекла новая персона, появившаяся в зале. Он знал её – как жену своего давнего соратника и друга Антонина Валерия, но и как племянницу императора. И в этом знании до сих пор оставалась горечь, ведь один из его любимых сыновей  был пылко влюблен в неё. Сенатор деликатно пытался донести неразумному юному сердцу молодого человека, насколько маловероятно, что император предпочтет его всем кандидатам, но Северин не слушал – и после пострадал от неверия речам отца. История не была забыта – не могла – сын до сих пор не постиг безразличия к Юлии, и то, что тяготило Красса долгие годы, теперь давало надежды, ведь женщина овдовела. Не имея троих сыновей, лишь двух, она не могла претендовать на независимость и потому вполне справедливо ждать, что её царственный дядя возьмётся подыскать нового мужа. Юлия все еще свежа и хороша – глаза не лгали старику – Северин свободен и на лучших счетах. Сенатор хотел было пригласить даму присесть на свободную скамью рядом – его жена приболела и не пришла, чтобы не подвергать риску здоровье императора, - но вовремя увидел, как слуга отходит от венценосного.
    [indent] Октавиан же сразу заметил племянницу, едва она вошла – раньше, чем её представили громогласно залу. И взгляд его мгновенно застыл на её лице, изучая. Консул уже видел её – в облике женщины, не ребёнка – мимолетными мгновениями встречи, когда Антонин привозил жену в столицу представить сменившейся власти, и потому не испытывал оторопи, как впервые, приняв издалека живое создание за призрак.
    [indent] Он почувствовал, как пересеклись их взгляды, но ничто не отразилось на бесстрастном лице, лишь легчайший – едва заметный – наклон головы в этом немом контакте взоров обозначил приветствие. Юлия  в ту же секунду глаза отвела на Гая и только в тот момент поджатые губы консула преобразила улыбка, свойственно ему сдержанная, но приятная. В такие мгновения лицо его менялось – светлело, уходили гнетущие тени и разглаживались морщины и даже глаза утрачивали неприятный блеск.
    [indent] Приподняв со всеми чашу – не взирая на отличие содержимого от прочих – Октавиан отпил. Его внимание не возвращалось к племяннице, совершенно явно казалось – он утратил к ней всякий интерес. Но на самом деле консул следил за каждым движением приближающейся родственницы периферийным зрением.

    [nick]Octavianus[/nick][status]брат императора[/status][icon]https://i6.imageban.ru/out/2022/04/04/ebface74f2183c6565a304431261092d.jpg[/icon][lz]<div class="lz"><div class="lzname"><a href="ссылка_на_анкету">Октавиан, 30</a></div>Родной брат Императора, командующий войск.</div>[/lz]

    Отредактировано Ethan Wright (15 Май 2022 22:47:21)

    +3

    7

    [indent] Юлия замешкалась; недостаточно знать, чтобы от зубов отскакивало, как полагается себя вести, пока ты маленькая девочка, но привычка вырабатывается практикой, которой она не имела. Все пиры, что были ей знакомы, происходили в привычной обстановке родной виллы или в залах друзей Антонина, живущих достаточно близко, чтобы страдающий болезнью суставов Валерий мог доехать по их приглашению, не измучив себя. Но раскинувшееся перед её взглядом пиршество шокировало размахом, сбивало с толку обилием не столько яств, сколько лиц, и несчастная женщина потерялась в гомоне чужих речей, не понимая, каково её положение при дворце. Прежде её сомнение было бы развеяно любезным супругом, который, даже хворая, никогда не ленился подойти и подать её опорой руку, чтобы сопроводить к их местам; беспомощный взгляд скользнул на  родственников, но робкая надежда тотчас сменилась ледяным ужасом: что подумали бы эти благородные господа, если бы я осмелилась дерзать, чтобы сам Цезарь сошел с ложа, дабы проводить меня?  О, справедливые Боги, молю вас о снисхождении к глупой женщине! Не мыслила покушаться я на прислуживание вашей милостью одаренного, прос…
    [indent] К счастью Юлии, которую воспитали в полном почтении к великим Богам, слуга, посланный Императором, приблизился к ней раньше, чем самобичевание в душе окончательно смущенной вдовы достигло размаха и готовности немедленно бежать в храм могучего Юпитера, каяться.
    - Ступай за мной, госпожа, - негромко обратился он к ней, наклонившись ближе к уху, чтобы не тешить готовых подслушивать каждых вздох императорской семьи. – Цезарь желает говорить с тобой.  – Юлия, мгновенно испытав облегчение и, как всякая эмоциональная особа, тут же позабыв свои намерения пасть ниц перед алтарем, чуть подхватив пальцами складки подола хитона, чтобы тот не погиб под сандалиями слуг и не послужил при том причиной её собственного падения, в изобилии ступенек вокруг, поспешила следом за слугой в ту сторону, где расположились её дяди.  Палантин, более плотной, чем тончайшие ткани хитона, постоянно спадал на ходу то с одного худенького плеча, то с другого, и каждый раз, когда Юлия отпускала подол, чтобы подхватить его и поправить, прекрасное личико её ненадолго, короткой вспышкой, отражало недовольство. Она жалела, что не послушалась Эрис, советовавшей римское платье, потому что всякий раз, как палантин падал, Юлии казалось, что все эти взгляды видят её всё равно что голой; арконийские рабыни мастерски драпировали немалый метраж хитона, и, несмотря на тонкость почти прозрачной материи, за ними было трудно рассмотреть нагое тело, но сейчас, на обозрении у десятков глаз, всё равно хотелось закутаться в этот палантин от пят до макушки.
    [indent] Румянец то и дело украдкой вспыхивал на белой коже щек, а глаза, серые как дождливое небо, полыхали огнем, но ни одним взглядом, ни единым жестом женщина не позволила увидеть царившее в ней смущение и волнение; с истинно императорским высокомерием держала она на тонкой шее гордо поднятую головку, увенчанную роскошью настоящих волос, крупными волнами спускавшихся вдоль спины ниже бедер.  Она не надела никаких украшений, кроме двух золотых браслетов на левом запястье и правом плече одного да золотых сережек в форме диска с подвесками, потому что посчитала невоспитанным в первый же публичный день кичиться богатством, к тому же  не терпели ткани хитона изобилия массивных драгоценностей; но римлянки, по своему оценив вид племянницы императора, тотчас осудили её, желчно зашептавшись, что вдова-де состоятельного гражданина, видать, специально пришла как нищенка, прибедняется, в надежде, что император отсыплет родне золота. 
    [indent] Приблизившись к ложу императора и его брата, Юлия остановилась ровно между, сначала присев в выразительном поклоне и склонив голову перед Гаем, а потом, колеблясь лишь секунду, повторила и с оборотом к Октавиану.
    - Долгого здравия тебе, о, великий Цезарь! – традиции Арконики отличались от Эритрийских, и Юлия, оказавшись впервые с приезда так близко от правителя, опять растерялась, запутавшись, будет ли уместно, как её учили, подставить императору щеку для приветственного поцелуя, каким привечали её прочие родственники. Понимая, что нельзя медлить, она внутренне так заметалась, что не сразу сообразила, как ведет себя в действительности: гордо выпрямившись, почти дерзко прямо глядя в лицо императора, сложив ладони на талии, застыла, точно статуя.

    [nick]Julia Publicola[/nick][icon]https://i7.imageban.ru/out/2022/04/06/219f15b5c8176ca4f841dd3617ec884b.jpg[/icon][lz]<div class="lz"><div class="lzname"><a href="ссылка_на_анкету">Юлия Публикола</a></div>вдова 27 лет от роду, мать двоих сыновей, племянница императора</div>[/lz]

    +3

    8

    После третьего кубка вина беседа у присутствующих стала более оживленные. Вино(надо сказать самое лучшее) хорошо развязывало язык. И даже самые настороженные решили, что шутка с надгробиями и поминальным фонариками, это всего лишь шутка. Очередной розыгрыш заскучавшего императора. Не первая и не последняя, кстати. Ведь были же шутки с подарками в больших коробах из которых вырвалось сотня маленьких канареек, наполнив зал такими трелями, что разговора людей стало совсем не слышно. Так император напоминал гостям, что внимание его, благосклонность изменчивы, как взмах крыла птицы. И совсем недостаточно единожды заслужить его похвалу или службу. Необходимо постоянно доказывать свою верность ему и государству.
    "Долгого здравия тебе, о, великий Цезарь!"
    Гай специально выдержал долгую паузу, рассматривая свою племянницу. Слово хороша, здесь не подходило совершенно. Рядом с ней оно смотрелось дико-плоско и безжизненно. Его охватило невероятно приятное и восторженное чувство, подобное тому, когда человек всем своим нутром откликается на самые приятные воспоминания, которые сердцевина, суть всего самого хорошего в нем.
    Таким воспоминанием, державшие его на плоту хоть какой то нравственности в огромном резервуаре кипящих страстей и вседозволенности, которые ему давала императорская власть, были те самые воспоминания о матери. Что, не говори, детство это тот светлый островок, что даёт надежду всякому утопающему в страшных штормах жизни.
    Гай снова инстинктивно коснулся своего жемчужного браслета, любовно собранного для него матерью. И улыбнулся вполне себе искренне, протягивая руку племяннице. С одной стороны его забавляло ее замешательство и неловкость, которые она испытывала. Красивой женщине к лицу смущение. Это гораздо лучше распутных Эритрийских матрон, готовых задрать подолы после третьего бокала вина. На прошлом пиру они даже спорили, какая из дам первой сдастся к телесным забавам и воспоет протяжную песне Венере.
    — Тебе больше бы пошли белые одеяния.
    Гай хитро прищурился, иерея родственницу взглядом.
    — Но, черные тоже хороши.
    Черный цвет траура и Гай знал о смерти супруга Юлии. Знал он и о преклонном его возрасте. И считал, для молодой женщины это избавлением в своем роде. Зрелый муж, конечно хорошо, а вот преклонного возраста, какой в том толк? Но, умудрился сделать двух сыновей, в отличаяи от него самого. У Гая было три дочери. Старшей было десять, младшей четыре. И вот, в младшей он души нечаял. Не то что бы он был примерным отцом и его сильно заботило состояние своих детей. Кроме законных дочерей в браке у него было двое от любовниц. Один из них сын. Но младшая...что бы не случилось, в каком состоянии он бы не был, устал, занят, пьян, он приходил в детские покои, перед сном, что бы справится о ее состоянии и поцеловать. Девочка и в самом деле была творением Венеры. Каштанововолосой и кучерявой, улыбчивый и очень ласковой. На столько, что ее не смущало вечно непроницаемое лицо дяди Октавиана. И ему она, словно нарочно улыбалась больше всех.
    — Для тебя я просто Гай.
    В голосе императора звучал лёгкий сарказм. По имени его называл разве только дядя вырастивший их с Октавианом и сам Октавиан.
    Даже жена, с которой он сейчас был в разводе не имела права называть его столь фамильярно.
    — Ты голодна, устала?
    Гай Лишь палец успел возвести кверху, как Юлии поднесли полную золотую, полную черного на цвет вина.
    — За здоровье своих дядь.
    В добродушно выражении лица Гая Септимуса Максиана читалось что то ещё. Тонкая пытливая наблюдательность. И только самые близкие знали, место увлеченный даже самой оживленной беседой, он точно так же, как его брат бдит за всеми.
    Из боковых коридоров просторной залы, послышался звон колокольчиков и из несовершенных проходов в свет стали выныривать изящные фигуры танцоров, почти обнаженных, крашенных в черный цвет. Однако губы, веки, ладони и соски у них были золотые. На широком блюде в центр вынесли огромную скульптуру, точнее что то похожее на рог изобилия из которого сыпалось бесчисленное количество фруктов, известных и неизвестных. Танцоры извиваясь в каком то секхметском змеином танце двинулись
    к ложам императора, вместе с рабами, несущими огромное блюдо со скульптурой.
    — Подарка мне что ни будь на твой выбор.
    Гай Кивнул Юлии на свое золотое блюдо.
    — И Октавиану тоже. Что ни будь послаще. А то лицо у него изрядно кислое...

    +3

    9

    [indent] Пронзительные – неестественно светлые и как обычно не определяемые в преобладании конкретного оттенка – глаза консула мгновенно сфокусировались на подошедшей к ним племяннице. Он смотрел на неё – и только на неё – с столь странным выражением, от которого даже у сидящих за столом сенаторов, неудачно ко времени посмотревших на брата императора, мгновенно пропал всякий аппетит. Таким можно представить взгляд волка, застывшего на краю лесной полосы и острым взором впившегося в людей, работающих в поле и не замечающих его. Напасть или нет, говорил бы тот взгляд желающему его прочесть.  Сытый зверь не подойдет так близко к двуногим, не задастся такой мыслью, которая – в отсутствие разума – в его сознании лишь инстинкт, желание, борющееся с страхом неизвестности, но голод толкает открывать новые горизонты, идти нехожеными тропами и прокладывать совершенно новые по неизведанным местам.  И вот он смотрит, пристально, жадно, изучает – за секунду до решения, привести ли тренированные мышцы в движение, стремительным рывком атаковав, или склонив голову бесшумно отойти обратно в теневую защиту деревьев.
    [indent] Страхов у Октавиана хватало – ничуть не меньше, чем у тех волков – и с каждым из оных приходилось вести сражения еженощно и ежедневно. Например, он страшился смерти брата – не потому, что не имел понятия, на кой ему в руки огромная империя – потому что в мире мрака, в котором с ранних лет обитала его ожесточенная душа, Гай – со всеми его нелепыми  с точки зрения брата выходками – присутствовал, хоть далеким, но единственным пробивающимся сквозь мглу лучом света. Остаться в бесконечной темноте одному – страшно, настолько неописуемо страшно, что консул вернее подставил бы себя под вражий удар, направленный в Гая, потому что смерти он боялся меньше.
    И то, как безрассудно – хорошенько выпив – император играл с судьбой и собственным здоровьем тела и души, совершенно точно злило Октавиана до помыслов задать кучерявому братцу в темном углу дворца после бурной попойки изрядной трепки, ибо ничто не вправляет рассудок лучше боли. Вот и сегодня не успело начаться застолье, как уже третий кубок отправил содержимое в желудок Гая. И что-то подсказывало, что близость племянницы только ускорит употребление вина.
    [indent] Бросив загадочный взгляд на брата, Октавиан вдруг поднялся с ложа во весь свой немалый рост. Он был на добрый палец выше Гая и обычно держался немного позади, если им надлежало выходить куда-то вместе, чтобы не создавать возможное ущемление оценки императора в глазах черни, но сейчас – сделав шаг так, чтобы одной ногой оказаться на ступени вблизи Юлии, а вторую – полусогнутую – задержать на прежнем уровне, - консул громко и отчетливо произнес:
    -  Подожди, прекрасная Юлия, - широкая ладонь едва ли коснулась руки женщины, пресекая любое движение в сторону блюд с фруктами. Но что было более интересным для тех даже – кто привык к иной раз непредсказуемым выходкам консула – после того Октавиан спокойно, как по заведенному, вынул кубок, наполненный вином, из рук оробевшей племянницы, взамен отдав ей свой, еще почти полностью – за исключением двух глотков – полный кристально чистой водой. Подняв руку с кубком высоко над головами пирующих, он командно поставленным голосом произнес. – За славную победу вознесли здесь кубки и опустошили. И мир, угодный богам, почтили. Но не стоит гневить богов – и не выпить за них, царящих на Олимпе, и наместника их на земле. За Юпитера! За нашего Цезаря! – вибрирующим низким рыком прокатился голос по залу, а потом, на глазах у оцепеневших гостей, прекрасно видевших подмену кубков и не способных принять в виду медленных рассудков, сверх того отупленных вином, что могло заставить консула – известного тем, что не пьет вин на пирах – собраться нарушить свое правило. Значит, действительно велик повод, огромна честь. За Юпитера и Цезаря вместе иначе не пьют!
    [indent] Октавиан и выпил, практически одним махом в несколько больших глотков опустошив содержимое. И, усмехнувшись, передал кубок рабу, а потом, спустившись к блюду с фруктами, легко подцепил блестящий с самого боку цветом солнечных лучей на закате апельсин и кинул его – плавным, но сильным движением кисти – Юлии в руки.
    [indent] Стоя спиной к императору, еще распрямляясь в рост после наклона, Октавиан вдруг пошатнулся. Рука, скрючив пальцы, метнулась назад, судорожно прижимаясь к груди, впиваясь ногтями в дорогую ткань. Консул рванул одежду от себя, точно желая сорвать, и, покачиваясь, стремительно теряя равновесие, успел все же развернуться в сторону ложа императора. Широко раскрытые глаза, полные ужаса, искривившиеся в немом – судорожном – страдании губы, бледность, исказившая здоровый вид. Силясь что-то произнести, мужчина вдруг закатил глаза и рухнул оземь, всем весом грохнувшись прямо на блюдо.  Не выдержав такой нагрузки, то с отвратительно пронзительным звоном упало на пол, усыпав тело, безжизненно свалившееся следом, по пояс от головы яства, которые поддерживало. 
    [indent] Ноги в сандалиях, раскинувшись безвольно, в воцарившейся мертвой тишине, дернулись. И затихли. Казалось, не то что рабы – уже простившиеся с жизнью за отравленное вино, поданное Цезарю – но все гости боялись даже вдох сделать, несмотря на раздирающий легкие огонь, чтобы не нарушить это жуткое молчание. Можно было услышать в те секунды как бьются все сердца в помещении, пока все глаза устремлены на застывшее в каменной неподвижности тело Октавиана. Раскрытые глаза его  смотрели в потолок – будто стекленея уже- , а рот по прежнему искажен в предсмертной гримасе, что сковала мышцы, – и потому страшно было гражданам Рима смотреть на лицо, но не смотреть они не могли и потому спускали взоры на разметавшиеся по мраморному полу блестящие черные пряди, в глубине которых можно – если постараться – рассмотреть старый алеющий шрам от удара в голову, полученному братом императора в день, когда они вернулись силой забрать свое и отомстить. 
    [indent] Клепсидра размеренно вела свой счет, формируясь, капли лениво стекали по узкому желобу.
    Кап.
    Кап.
    Кап.
    [indent] Внезапно мертвец взял и сел. Небрежным жестом смахнул с груди рассыпавшийся виноград, поймал одну виноградинку пальцами и закинул в рот. Провел рукой по растрепавшимся волосам, игриво – внезапно придав лицу почти юношеское выражение – подмигнул Юлии и брату и произнес:
    - Так моему императору мое лицо приносит больше веселья? – после чего широко улыбнулся и, не опираясь даже о пол или подбежавших, еще дрожа от эмоций пережитого, рабов, Октавиан без труда, рывком туловища при подтянутых к корпуса и согнутых коленях поднял себя в вертикальное положение. Но выражение глаз его не сочеталось с улыбкой - только и Гаю было не прочитать, что же оно означало.

    [nick]Octavianus[/nick][status]брат императора[/status][icon]https://i6.imageban.ru/out/2022/04/04/ebface74f2183c6565a304431261092d.jpg[/icon][lz]<div class="lz"><div class="lzname"><a href="ссылка_на_анкету">Октавиан, 30</a></div>Родной брат Императора, командующий войск.</div>[/lz]

    Отредактировано Ethan Wright (15 Май 2022 22:46:43)

    +2

    10

    - Черные уместнее моему горю, мой император, - скромно ответила женщина, снова чуть согнув колени и склоняя голову перед взглядом правителя. Вдаваться в подробности Юлия не стала, понимая, что в столице давно знают её положение, иначе зачем бы её вызывать. Но тем самым, сказанным, невзначай шел намёк, напоминание Цезарю, что не всякая вдова спешит в омут новых браков. Она понимала, что такова участь, но совсем не хотела торопиться; в глубине души она робко надеялась, что удастся выбрать жениха, которого возжелает сердце, а не бесстрастный расчет. Антонина она любила все же больше как отца, чем как любовника, и пылкая страстность, унаследованная от предков из Арконики, дремала, но сквозь сон отравляла нескромными мечтами. Впрочем, достаточно было, проходя к ложу императора, посмотреть на гостей, всех этих знатных и богатых мужей Эриты, чтобы надежды начали таять, как масло под солнцем. Как возжелать их, толстых, обрюзгших; как полюбить их, пьющих, жрущих, блестя вином и жиром с похотливых уст? В Арконике не было такого количества мужчин, безнадежно отдавших себя порокам, и Юлии было противно думать, что её могут выдать за одного из них.
    Но она лишь улыбнулась, с удивительной кротостью, и деликатно ответила на разрешение звать императора по имени:
    - Благодарю, о, Цезарь, но, право, я не посмею марать имя Великого своими устами, - Юлия не знала, насколько великим надлежит считать Гая Септимия Максиана, потому что мало слышала о его деяниях; те же, что доходили до её ушей, чаще были настолько ужасны, что не хотелось им верить. Одна сплетня о том, как расправились её дяди с фавориткой их отца после его смерти чего стоила. Кошмарнее не придумать рассказа, чтоб и взрослого гражданина перед сном запугать. Хотя, надо признать, в тех жутких историях Гаю отводилась всё же менее мерзкая роль, главным чудовищем рассказчики выделяли его брата.
    Но, невольно подняв взгляд на Октавиана, который буквально вырос перед ней, как скала, обнаженная отливом, женщина не могла отыскать в его лице чего-то столь отвратительного, подобно образу из тех историй.  Обычный мужчина, уже не юноша, но еще не умудренный годами муж, достаточно привлекательный правильными чертами лица, если бы не выражение, которое невозможно было точно описать, но именно оно то и пугало Юлию всякий раз, как она сталкивалась с консулом взглядом. Да еще глаза: диковинного цвета, они были красивы, но постоянно наполнены жестокостью. Наверно, подумала она, это оттого, что он в каждом видит врага. Гай… нет, не могу сказать, что Гай красивее, но его лицо мне приятнее, на него хочется смотреть. Оно не… не пугает, к тому же император умеет улыбаться, а что может быть приятнее, чем приветливость?
    Она не сразу поняла, что произошло, поэтому с толикой удивления посмотрела на кубок, что оказался в её руках взамен. Поднесла к лицу, но, прежде чем глотнуть, все равно принюхалась, смешно сморщив нос; вода? – изумилась Юлия, но поддержала тост еще с большей охотой, так как муж предлагал ей всегда лишь сок и молоко, вино, если появлялось в её чаше, было так сильно разбавлено, что женщине боязно стало опьянеть с полного кубка, который ей подали. И обидеть Цезаря было боязно, поэтому она не сдержала благодарного взгляда, адресованного Октавиану, и только благодаря этому успела поймать брошенный фрукт, не уронив посуды из рук.
    - Примите, мой Цезарь, этот прелестный фрукт, - протянула она апельсин Гаю, - пусть он освежит своим нектаром в жаркий день. – Внезапно сзади раздался какой-то странный, пугающий на бессознательном урлвне звук, и Юлия, не договорив мысль, обернулась. То, что она увидела, сначала не уложилось в голове, как нечто немыслимое; потом огнем ошпарила изнутри все тело паника, потому что вспомнилось, кому подали кубок. Как же так, я же ничего не сделала! – протестующе взвизгнула душа. И подоспела мысль, что, возможно, вино в том кувшине, предназначенное императору.
    Парализованная страхом, она судорожно дернулась, словно раздираемая желанием подбежать к консулу, подхватить его, помочь, даже понимая, что против яда мало помощи от неё, и жгущим сердце ужасом, вынуждающим оборачиваться к Гаю, желая убедиться, что Цезарь не пострадал, что она не останется тут стоять одна, посреди двух венценосных трупов; одна, совсем одна, на растерзание невидимых врагов. И брата нет в столице, как назло!
    Слезы, крупные как редкие бриллианты, навернулись на ресницы, Юлия, заламывая руки, упала на колени на ступени, чувствуя, что грудь сдавила неведомая сила, не давая сделать вдох. Она судорожно открыла рот, чтобы дышать, но едва проталкивала воздух рваными глотками, ощущая, как дрожит всё тело. Еще мгновение, и с трясущихся губ сорвался бы поминальный вопль горя, а из глаз хлынули слезы, застилая обзор, но то, что произошло следом, превратило женщину в камень лучше взгляда мифический Горгоны: покойник восстал, сед и улыбнулся. Он даже что-то сказал, но Юлия, без того от пережитых в последние месяцы потрясений находившаяся на пределе душевных сил, не разобрала ни слова. Она отчаянно пыталась удержать себя от падения без чувств, голова отяжелела и кружилась, а в глазах вращались темные спирали. Часто хлопая ресницами, она смахнула поступившие слезы, а потом, одной рукой опираясь о пол, второй прикрыла глаза, заставляя разум совладать с нахлынувшей слабостью.
    Если бы не бессилие, сковавшее тело, она очень хотела чем-нибудь тяжелым ударить консула; подобными шутками слишком жестоко забавляться. Но, вместе с тем, разливалось по груди приятное осознание, что это всего лишь шутка.

    [nick]Julia Publicola[/nick][icon]https://i7.imageban.ru/out/2022/04/06/219f15b5c8176ca4f841dd3617ec884b.jpg[/icon][lz]<div class="lz"><div class="lzname"><a href="ссылка_на_анкету">Юлия Публикола</a></div>вдова 27 лет от роду, мать двоих сыновей, племянница императора</div>[/lz]

    +2

    11

    Гай давно перестал удивляться и тем более возмущаться, каким либо поступкам брата. Его странности ни сколько не пробуждали в нем тревоги. Зачастую он потворствовать им. Иногда и самым темным. Каким бы беспечным и недалёким Гай не старался казаться, ведь всем известно, что с простоватого и спрос меньше, он знал что принимая человека, а в данном случае самого близкого, таким, какой он есть, он делает гораздо больше, чем холодный и трезвый расчет. Он завоевывает доверие и верность. А кто ещё будет так стоически сносить ядовитый характер Октавиана? Тот не пил, разве что наедине вместе с ним, так сказать в семейном кругу, тенью кружил во дворце, пугая своим лицом не только хорошеньких рабынь, До потери сознания, но и взрослый мужчина содрогнется увидев этот профиль и выражение глаз темной ночью при свете луны.
    Потому, глаза Гая изрядно так расширились. Их зелень, словно искрившая солнечными зайчиками светлела и становилась отдаленно похожа по цвету на глаза Октавиана. Он даже слегка приоткрыл рот. Не то улыбаясь, не то желая что то сказать. Но, не успел. Выпитая полностью золотая чаша со звоном падает и отскакивает по полу, мерцая боками. Этот звон звучит, как поминальный колокол. И в огромном зале, наполненном голосами, музыкой и песнями постепенно все стихает. До гробовой тишины. Последним бряцанье становится звон колокольчиков на запястьях и ногах танцовщиц. И те пытаются вжаться в мраморный белоснежный пол с розовыми прожилками, словно это спасет им жизнь. Тот кто хихикнул и издал некое подобие возгласа побледнел более всего. Тот кто вынашивал в голове дурные мысли или высказывал какие либо недовольства открыто или тайно если не подвергся самопроизвольному мочеиспусканию, то сердца их разом Упали в самый глубокий колодец. Перед глазами встала не только решетка ямы с отбросами, куда мочились солдаты и куда кидали на долгие мучения убийц. Но и кресты, на которых распинали рабов и простолюдинов(хотя...Гай Септимус Максиан был совсем не любителем "кровавых бань". Его не развлекало огромное обилие крови и оторванные конечности. Чаще неугодным присылали пузырек с ядом или хорошего врача, что бы он ловко вскрыл вены).
    И слава Юпитеру, последний возглас издал сам император. То ли смешок, хриплым вздохом застрявший в горле, и недающий возможности прокашлятся.
    Гай конечно, испытывал страхи, как любой иной человек. Первым было тщеславие, которое не дай Богам ненароком зацепить. Он знал, что не может быть во всем лучшим, но, раз уж Менервы вытекали ему такую дорогу, то первым он точно должен быть. Нет, он не боялся показаться смешным и причудливым, непонятым и дурашливый. Это было его полное право! И на мнение окружающих ему было наплевать. Но, вот во всей этой не серьезности совершенно серьезно он относился лишь к нескольким вещам. Памяти матери. Слову императора. Благополучию брата и жизни своей младшей дочери. Среди этого могли находится ещё какие то зерна, так или иначе волновавшие его....
    Сердце болезненно сжалось. Замерло и повисло, где то в середине тела, которое похолодело и готово было обмакнуть на скамье. И в тот момент, когда покойник внезапно пошевелился, вески Гая покрылись мелкой испариной. Хвала Юпитеру! Темные кудри прикрывали весь этот срам.
    "Так моему императору мое лицо приносит больше веселья?"
    — Хгр...
    Гай издал непонятный звук. Не то болезненно выдохнул, не то прокашлятся, не то, это было то самое окончание смешка, которое он смог из себя выдавить. Зрачки императора сначала расширились до черных колодцев, потом сузились, до маленьких черных точек. Он как то на ощупь отыскал свой кубок сжал его в руке, неотрывно смотря на брата. А с губ сорвалась отборная арконицская брань, относящаяся к задорной шутке Октавиана. Однако, если бы мертвец не сел, с этих же самых губ так же по акронийски прозвучало "Казнить всех!" От рабов принесших вино, до повара на кухне, от сенаторов косо смотревших и молвивших что то не то, до племянницы и ее детей из за которой все произошло! Ещё минута и в брата бы со всей силы полетел тот самый кубок, что Гай сжимал в руке. Казалось золото сейчас примет желанную императору форму.

    Ох!
    Раздался какой то натужный вздох. Это стало плохо перенервничавшему сенатору Понтию.
    — Вот кто переживает за жизнь моего бесценного брата больше всего.
    Гай изобразил улыбку и щёлкнув пальцами призвав слуг, рабов и врача. Однако пальцы его нервно подрагивают и он поспешил спрятать их в складки черной туники. Однако вслед за этим он безмолвно протянул свой кубок рабу, который наполнил его до краев.
    Звякнул поминальным колокольчиком, что стоял на его ложе.
    — За долгие и светлые годы Октавиана Септимуса Максиана.
    Дальше следовали титулы и должности брата.
    Залпом он осушил свой кубок и выдохнул.
    — Мой лук!
    Властно потребовал он. И глаза его зло блеснули.

    +1


    Вы здесь » The Capital of Great Britain » Листы безумия [AU] » the sweetest honey Is loathsome in his own deliciousness ["Rome"]