Sounds of London

Безмятежным, говорю я, и думаю с легкой иронией, что ни один день с тобой таким не был и близко, едва ли час среди всего нашего времени можно таким назвать хотя бы приблизительно. Безмятежность мне представляется центром шторма, просветом среди туч, островом в бушующем море, чем-то настолько иллюзорным, насколько заезженным сам образ. Безмятежным, первое что приходит мне на ум, когда ты спрашиваешь о желаниях, потому что это снова что-то недостижимое и недоступное, как обычно с моими желаниями и бывает.
[читать дальше]

    The Capital of Great Britain

    Информация о пользователе

    Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


    Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » You can leave your grin on


    You can leave your grin on

    Сообщений 1 страница 21 из 21

    1


    YOU CAN LEAVE YOUR GRIN ON
    .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
    http://images.vfl.ru/ii/1645896902/282d8c76/38232518.png http://images.vfl.ru/ii/1645896902/077de9db/38232519.png http://images.vfl.ru/ii/1645896902/394e7864/38232517.png

    Dara + Andrei
    квартира Андрея, 12 декабря 2020

    Сам сделал ставку в соревновании - сам проиграл. Теперь придется отдавать х)
    Мужик сказал - мужик сделал!

    https://forumupload.ru/uploads/001a/b2/2a/9/453514.png

    +1

    2

    Проигрывая, делайте это с блеском.

    Золотые монеты с тихим звоном ударились друг о друга, покрывая бёдра полупрозрачной вызывающей роскошью, всё ещё ложась красивой, плавной линией вдоль ног. Андрей критически осмотрел себя в зеркале: спереди, сбоку, развернулся и заглянул за спину, чтобы оценить масштаб разрушений, что нанёсли его внешности ковид и возраст. К удивлению — совершенно небольшой. Он опасался, что не сможет влезть в костюм десятилетней давности, так как после тридцати немного раздался в костях, но широкие шаровары из многослойного чёрного шёлка мягко обтянули талию снизу, оставляя обнажённым живот и выступающие линии тазовых костей, прячущиеся за переливами красного и золотого.

    — Чудно, — кивнул сам себе Андрей, надевая расшитый золотом чёрный жилет без пуговиц.

    За верх он меньше волновался, так как тот всё равно не застёгивался и, технически, должен быть чуть меньше, чем допускали приличия, но всё же чуть больше, чем становился бы совсем неприличным. Этот мужской костюм для танца живота ему шили вручную уже здесь, в Лондоне, для какой-то костюмированной восточной вечеринки, где он, в общем то и проверил его непосредственно в действии, когда поднабрался отличного бренди достаточно для того, чтобы начать творить глупости на грани этих самых приличий. И нет, тогда он до конца его не снял, хотя костюм и проектировался специально для лёгкого освобождения от каждой части. Даже не смотря на то, что его весьма категорически об этом просили. Особенно три гиены, свистящие и подбадривающие хлопками. Тогда он ограничился лишь головным платком, вуалью,  жилетом и широким косым поясом, но сегодня единственный в мире счастливчик отвоевал в честной борьбе свой выигрышный лотерейный билет.

    Андрей вытащил из небольшого пакета с логотипом Армани упаковку с тушью и коробочку гелевых теней цвета антрацита с блеском, которые, как уверила его девочка-консультант: “не скатывались и не осыпались в течение целого дня, не вызывали аллергической реакции и шикарно смотрелись на глазах, подчёркивая выразительный взгляд”. Андрею целый день был не нужен, ему бы продержаться минут пять. И это если Дара его не оборжёт прямо в первую секунду, как увидит. Даже с учётом, что чуть влажно поблескивающие от розового бальзама губы скрывала чёрно-красная вуаль-повязка.

    Танцем живота Андрей начал заниматься лет в пятнадцать, в девятом классе. Потому что всеми остальными видами танцев он уже позанимался. И если кого и ожидали увидеть на новых курсах танца в школе, так это его. Чтобы Андрей и не попробовал новинку, которая прокатилась тогда практически по всему миру, завоёвывая популярность и заставляя девочек разучивать движения и позы. Растущие как грибы после дождя преподаватели танца живота обещали развитие гибкости для позвоночника, тренировки таза, внутренних органов, похудение, стать раскрепощённее, сексуальнее… Идеальный набор для привлечения женского внимания.

    И Андрея.

    Мужчин, по определённым причинам на подобных курсах было особо придурошных раз, два и Андрей. Потому что тому было любопытно, прикольно, а ещё там обещали похудение и тренировку живота. А он тогда барахтался в гормональных волнах как котёнок, упавший в ведро с водой, поэтому вопрос о похудении и тренировке живота стоял остро. как никогда. Ну а для особо интересующихся, нахрена Деметреску занимается тёлочкиным стриптизом, у него был второй, дополнительный комплект посещающих курсы самообороны кулаков. Впрочем, к девятому классу уже даже последний первоклассник знал, что братья Деметреску бешеные, поэтому к ним не лезли.

    Хорошие были времена. Да…

    А ещё танцы отлично помогали справиться с оглушающим горем потери. Танцы, курсы самообороны, тренажёрка, русский язык, английский язык, выездка, уборка конюшни, лошади, дополнительные занятия, плетение фенечек из ниток. Андрей тогда хватался за всё, что мог, лишь бы забить свой день и не дать мыслям вернуться обратно в голову.

    Наверное, те неуклюжие первые костюмы, которые шили ему девчонки на уроках труда в школе, даже были здесь, в комнате-кладовой, в одной из коробок из Румынии. Вот в них бы он точно уже не влез.

    Андрей закончил аккуратно растушёвывать небольшое количество тени по векам, оценивающе осмотрел результат своего труда, немного убрал из уголка правого глаза и пристегнул нижнюю часть накидки-вуали к верхней. Ещё раз придирчиво оценил каждую часть себя, красиво ли сидит костюм, — да; не похож ли он на вульгарного трансвестита, — нет; есть ли огрехи в костюме, — нет, нервничает ли он…

    А вот тут сложно было сказать. Он оставил Дару внизу раздеваться и готовиться к чему то, что тот не знал к чему, велев подняться потом в спальню, а сам отправился в гардеробную, заперев за собой дверь. Аллилуйя! Хоть в одном помещении его квартиры была дверь. Спасибо, Господи, за маленькие милости.

    Обычный стриптиз Андрей тоже умел танцевать. Нанимал себе настоящего, профессионального стриптизёра для обучения — и не только, — когда в очередной раз схлестнулся с мужиками в каком-то пари. Кажется, они тогда участвовали в аукционе холостяков и соревновались, кто заработает больше всего денег для пострадавшей в пожаре детской больнице. Андрей решил играть грязно и со всеми козырями, что у него существовали. Но выиграл всё равно Аластар, потому что он у них был единственным натуральным блондином с ангельским взглядом.

    Без шансов. 

    Женщины любили натуральных блондинов.

    Самому Андрею уроки на том аукционе не особо пригодились, хоть он и занял второе место. И принёс приличного размера пожертвование за себя прекрасного.

    Но обычный стриптиз — это же скучно! И Андрей был бы не Андреем, если б не решил сделать из обычного, в целом шуточного спонтанного  действа, настоящее вызывающее представление, привычно оставляющее зрителя в лёгком недоумении балансировать на границе между восхищением, охреневанием и фейспалмом.

    Да и, если быть совершенно откровенным, Андрею безумно шли чёрно-красные шелка расшитые бисером, золотом и монетами. Но куда бы он в этом пошёл?

    Именно. В спальню. Где его ждал Дар.

    Он глубоко вздохнул, чувствуя в груди будоражащее волнение, предвкушение, что посещало его перед каждым новым делом: проверка сил, или он выйдет победителем и получит всё, даже сейчас, расплачиваясь за проигрыш, или он провалится, не получая ничего.

    Обычно Андрей редко ошибался. И ещё реже проигрывал.

    Распахнув дверь, он вышел из гардеробной, выключая на ходу пультом свет и приглушая лампы в спальне до оптимального для себя уровня: с полумраком в зоне кровати и одной яркой лампой посреди комнаты. Босые ноги легко примяли ворс ковра, когда он, тихо позвякивая монетами на поясе, мягко и танцующе ступая, добрался до своего места из круга света, на контрасте окружённого тьмой. Силуэт Дары еле угадывался в тени, когда Андрей остановился напротив него, чуть выставляя бедро вперёд в лёгком изгибе, давая рассмотреть себя, пока включал музыкальный центр, к которому заранее подключил плеер с готовым плейлистом ориентал-метала.

    Никто же не думал, что танцевать он будет под обычную восточную музыку, созданную чтобы под неё танцевать?

    Это же Андрей.

    Взять максимально странное и неприспособленное и превратить в сумасшедший и дикий идеал, который никто никогда не ожидал.

    Он нажал на кнопку воспроизведения и кинул пульт Даре, чуть покачиваясь под первые звуки “Nobody's Lives” Myrath, привыкая к ритму и ощущению костюма на своём теле. Он немного потренировался в гардеробной, вспоминая основные движения, но всё равно давно не танцевал и чувствовал себя слегка деревянным. Особенно после болезни.

    Myrath

    [video2=500|70]https://music.yandex.ru/iframe/#track/33506287/3364900[/video2]

    +1

    3

    Какой он, самый лучший, самый идеальный день в жизни? Образцовый эталон для всех остальных дней от начала и до конца. С утра и до самого вечера. За ним все гоняются, надеются испытать, поймать за хвост, чтобы ощутить шлейф. А Дар вот поймал. Он везучий, он ж ирландец. Видимо, где-то на удачу пнул лепрекона. Хотя, скорее, пнул Андрея - и теперь он его главный поставщик хороший дней, но сегодня он превзошел себя.

    Идеальный баланс томного, ленивого утра в постели в обнимку с активной серединой дня, где можно было выплеснуть всю накопившуюся за рабочую неделю энергию и балансом в виде умственных упражнений и рисованием схем будущего. Во всех смыслах. Припорошить это бодрой прогулкой по фотографично почти пустому городу и открытием чего-то нового: пока они шли домой в сторону моста и спорили, игриво пихаясь, то наткнулись на тщательно припрятанное во дворах кафе с настоящим садом и красочными лаунжами в азиатской стилистике, и там было что изучить на будущие посещения. Но вишенка на торте идеального дня - щепотка триумфа. Даре выпала щедрая горсть в клубе, где он не просто вырвал победу в матче, но и был одарен обещанием большого приза.

    Так что пол пути до дома он довольно ухмылялся, предвкушая королевский вечер этого охрененного дня. Как раз между историческим спором о подарках и самоуважении, только что найденным кафе за многообещающей вывеской "Neverland" и неожиданным заходом в парфюмерный магазин. Дара только плечами пожал, милостиво давая Андрею совершить некую "секретную покупку" для их пари, а сам в это время ушел пастись в угол с мужскими ароматами. Может быть, ему стоило раскошелиться и подобрать себе что-то посерьезнее, наконец, чем дешевый парфюм. Нет, дешевый парфюм не то чтобы плохо пах. Его главной проблемой было скорее то, что пах он очень недолго - некоторые экземпляры даже с одежды к концу дня выветривались, оставляя только собственный запах и пот. Даже дезодорант лучше держался... Только вот он до сих пор не знал, нравился ли вообще Андрею какой-то из запахов, что были на нем? А хотелось бы, чтобы нравился. Что-то сладкое? Или терпкое? Свежее? Елочка для машины из настоящей елки? Симпатичная консультантка-блондинка -  по виду, его ровесница - хищно наворачивала вокруг него полукруги, все уменьшая их, но так и не решаясь подойти. Видать, понравился. Дар мельком улыбнулся ей, проветривая очередную бумажку, от которой тянуло терпким цитрусом и чем-то вроде корицы. Он еще не понюхал, но уже был уверен, что не хочет пахнуть пудингом... От этой участи его спас Андрей, помахавший пакетом от кассы. И от консультантки тоже. Не то чтобы она поняла природу их отношений, но так и не успела с ним заговорить до ухода.

    Увы, это в любом случае не к нему. У него был абсолютный иммунитет к блонду.

    Да и к всему свободному рынку партнеров теперь тоже.

    И это тоже делало этот день офигенным.

    Домой они добрались уже в интимном сумраке быстро упавшей декабрьской ночи, не подсвеченной пока снегом. И чем ближе они были к "Устрице", тем больше в предвкушении покалывали кончики сплетенных с Андреевыми пальцев. Большую часть энергии он сбросил в клубе и во время прогулки, но все же не всю. Кое-какая еще скопилась в нем со вчера, но ее так просто из себя не выгнать. Для этого ему нужен был его приз.

    Совсем диким Дара не был и в стрип-клубах он бывал аж трижды. И все три раза не понял прикола. А главное, не был уверен, что это из-за того, что два из этих разов были стриптизом женским. Сама атмосфера клубов как-то не особо располагала к возбуждению, что ли. А если дело было не в возбуждении, то в чем сок? Вот он все три раза и восхищался... талантами и силой ног выступающих, но внутри так ничего и не зашевелилось.

    — Да я ж даже танцевать не умею!
    — Так и не танцуй, Майк, тут главное - раздеваться. Не очень быстро...
    — Сказал человек, который чуть рукав футболки мне не оторвал вчера!
    — Опять ты все портишь! Это невыносимо! Иди сюда, я сам покажу!

    Не хватало в этом соответствующей атмосферы без шума, который наверняка даже в приватных кабинках был, и лишних извращенцев с сальными взглядами без надежд на хорошую ночь за пределами клуба. И самого важного компонента - кого-то, кого ты однозначно хочешь и не хочешь ни с кем делить.

    Они зажгли в квартире лишь тусклый свет, сделавший едва светлее, чем освещала улица через множество окон - чтобы не спугнуть настрой. Дар довольно хмыкнул, отпуская Андрея готовиться - чтоб Андрей и не придумал грандиозный план за весь день, что они бродили, тусили в кафешке, потягивая безалкогольные коктейли под суши, - а сам натянул футболку вместо свитшота, избавился от носков и отправился кормить и гладить Мурку, отпаиваться после прогулки водой, как верблюд, бегать в Тронный зал, в общем, занять какое-то количество времени, прежде чем отправиться в спальню.

    Андрей готовился долго, достаточно, чтобы от волнения у Дары немного начало сводить внутренности. Хотя, казалось бы, не ему танцевать. Но не то чтобы он привык... готовиться к чему-то такому. Обычно с ним случалась всякая спонтанная хрень, даже когда что-то было запланировано. Но в то же время он не помнил, когда эта спонтанная хрень в последний раз его удивляла. Или что кто-то пытался его удивить. По крайней мере, в последние года это скорее была его ответственность. И не то чтобы он был мастером попаданий... Скорее, мастером обратного.

    За дверью гардеробной раздавались странные звуки и металлическое бряцанье, что-то а ля ASMR. Но спать не хотелось. Дара просто откинулся на спину из положения сидя, раскидываясь звездочкой по кровати и глядя в тускло освещенный высокий потолок. Очень мешали спать смутные фантазии в предвкушении и легкое возбуждение в паху. Смутные - потому что он даже не пытался отгадать, почему звуки в гардеробной такие странные или что придумал Андрей. Он все равно не угадает. Да и не хочет.

    Он приподнялся на локтях, стоило освещению смениться. Его внезапно поглотила тень и мысль, что стоило может одеться во что-то другое, но уже было поздно.

    Легкий звук металла превратился в отчетливый перезвон тонких монет в такт легким шагам. Фигура Андрея появилась в импровизированном свете спотлайта, словно отделившись от оранжеватой из-за света фонарей жидкой тьмы - во всем великолепии газа и перелива темной ткани. Дар аж наклонился вперед, опираясь локтями на колени, сглатывая и рассматривая... восточный костюм, вероятно. Восточный костюм для восточного танца, характерно обнажающий живот и грудь, но скрывающий все остальное. В паху отчетливо кольнуло просто от того, что он не мог не представить прикосновение чуть прохладной, скользящей ткани к идеальным линиям тела и как газ струится меж пальцев, щекоча перепонки.

    — Это очень тематический сnриптиз-клуб, да? - он рассеянно улыбнулся, не зная даже пока, как реагировать. Для Андрея в принципе приходилось очень часто придумывать новые миксы из реакций и ощущений. Только одно не менялось - внизу, под солнечным сплетением неизменно ворочалось животное, у которого не было ни одного приличного помысла.

    Он на автомате поймал пульт под первые аккорды гитар с хрустом песка и аладдиновских флейт, не отрывая глаз от Андрея.

    Это шоу для него одного и он не упустит ни кадра.

    +1

    4

    — Угу, — с тихим смешком отозвался Андрей. — В восточном квартале.

    Его руки плавно взлетели в такт музыки вверх, под звенящий аккомпанемент ударившихся друг о друга тонких ободов браслетов, принимая исходное положение застывшей в воздухе волны. Когда-то исконно мужской боевой танец, он сочетал в себе завораживающую тягучую плавность воды и, вспыхивающий пламенем развевающихся тканей, огонь. Простой и неторопливый, он бросал вызов физическим возможностям, испытывая выносливость и силу тела. Вызывающе сексуальный, он целомудренно прикрывал развращённость и чрезмерный порок, свойственный западным танцам. Вязкий и резкий одновременно, принадлежавщий мужчинам, но сочетающий в себе исключительную женственность, он настолько идеально подходил Андрею, подчёркивая каждым движением уникальность и двойственность его характера, что казалось, будто Вселенная когда-то создала танец живота, чтобы однажды, спустя тысячи лет, Андрей родился, чтобы его танцевать.

    Вначале движение затронуло лишь руки, оставляя изящно выгнутую линию бёдер совершенно неподвижной. Андрей медленно последовал за музыкой, игнорируя её убыстряющуюся мелодию и придерживаясь начальных протяжных распевов, создавая красивый рисунок волны, неторопливой, но бесконечной в разнообразном движении, демонстрируя работу скульптурно вылепленных мышц плеча и тонких, плавных очертаний предплечья, подчеркнутых тонкими золотыми браслетами со вспыхивающими искрами настоящих бриллиантов под светом ламп.

    Андрей не профессиональный танцовщик, и для сегодняшнего выступления это несомненный плюс — ему не требовалось впечатлить зрителя сверхвозможностями человеческого тела, он должен был его соблазнить. Поэтому Андрей даже не пытался выгнуться сильнее, чем того требовалось для создания привлекательной позы, он показывал себя. Свою привлекательность. Сексуальность. Пресекая присущую ему резкость и высвобождая топкую протяжную пластичность, словно раскачивающаяся между раскалёными барханами кобра привораживала к себе застывшую от восторженного ужаса добычу. И пусть унылые скептики давно развенчали этот миф, это не мешало Андрею гипнотизировать Дару взглядом, превращённого сверкающим антрацитом теней и расширенными зрачками из расплавленного серого озера в чёрную бездну.

    Он улыбнулся ему под вуалью, обозначив движение губ собравшимися морщинками вокруг глаз, чуть прикрывая их веером ресниц, непривычно длинными и тяжелыми от туши, настолько, что Андрей замечал их на периферии зрения. А он уж и забыл, как это странно ощущалось.

    Волна сделала полный круг и взметнулась вверх, выплескиваясь, переливаясь через край и останавливаясь, перед тем как осесть вниз с круто выставленным в бок бедром, снова застывая в неподвижности перед резким ударом ударом живота, приподнявшим монеты на поясе. Демонстрируя, почему танец назывался именно так. Перетекая вниз, на бёдра и ноги, ускоряясь и становясь более размашистыми и отрывистыми, догоняя музыку и сливаясь с ней в едином ритме, чтобы снова увязнуть в тягучих, как восточная патока, нотах, перевоплощаясь из обычного танца в соблазнение подчёркнуто сексуальными движениями бёдер. И практически замирая перед единственным зрителем, чуть раскачиваясь, опуская руки вниз, двигая лишь плечами, чтобы стряхнуть с них жилет и поймать его за спиной, кидая плавным взмахом на колени Дары.

    Андрей, вновь ловя взгляд Дары своим, сделал полукруговой шаг врерёд, бросая в воздух монеты и цепочки, и затем ещё один, пока не оказался возле него настолько близко, что мог почувствовать его дыхание на обнажённом животе. Следуя изгибами талии за тактами мелодии, он провёл руками по своей груди, лаская себя и спускаясь вниз на колени, почти стекая по телу Дары, удерживая себя в нескольких миллиметрах от соприкосновения. А затем быстро поднимаясь и отступая на несколько шагов назад. Делая круг, упираясь в ковёр отставленной босой ногой, за ним следующий, в другую сторону, отдаляясь.

    Лишь пообещав близость, подразнив ей и забрав обратно.

    Тонкая полоска прозрачной ткани с пришитыми к ней монетками — всего лишь одна из трёх частей пояса, упала, расстегнутая, в руки Андрея, и он откинул её в сторону, возвращаясь почти в исходную позицию с раскинутыми в сторону красивой волной руками, практически начиная всё сначала, с одной лишь разницей, что одежды на нём стало чуть меньше.

    +1

    5

    Тихий смешок и чуть сумрачный бархат голоса вплелись в музыку, не особо громкую, но и не покачивающуюся на заднем плане. Достаточную, чтобы сфокусировать внимание Дары на несуществующих песчаных дюнах с привкусом неотвратимо наступающего рока, подстерегающего в пустыне неосторожных и зазевавшихся. Рок, который маячил где-то там, за барханом, лежащий за смелостью, но это потом, а сейчас, в ночи, когда скрылось солнце, можно было - возможно, в последний раз, - насладиться удовольствиями этой жизни под призывную ленту флейт, дрожащих надрывом вместе с голосом вокалиста с характерным привкусом. Кому-то - рахат-лукум и та, что, пополнит гарем, воды вдосталь и песнь у костра, кому-то... Кому-то запретный плод красивого мужского тела, против правил вызывающего не на смертельный бой до того, как будут обнажены скимитары, а вызывающего протестировать выдержку. От мыслей о гареме.

    Движения рук при неподвижном торсе - будто струящийся, забивший в пустыне ключ, вокруг которого взметнулись такие же плавные и тугие языки костров каравана. Дар не мог ответить на самый простой и банальный вопрос, что ему нравилось больше всего в Андрее внешне, даже если составить топ-5. Туда не влезало абсолютно все. Не все как банальное "все", а просто он мог почти всему воспеть отдельную песню и даже подобрать подходящие аккорды. Но если все-таки попытаться... Руки были где-то на очень высоких позициях в этом топе всего. И возможно Андрей это знал. Понял по тягучим взглядам, когда неосторожно приходил на встречи со своим тогда еще другом с коротким рукавом. По тому, как часто по различным поводам Дара хватал его за предплечье, невзначай проводя ладонью до запястья, прежде чем окончательно отпустить, сжав напоследок. По тому, как обнимал за плечи иногда, изучая подушечками пальцев противоположное от себя плечо, словно паук, постукивающий паутину, чтобы получить информацию о ситуации.

    Густые из-за освещения тени очерчивали бицепсы, плавая по коже, словно песчаные акулы, будто форма дюн менялась под ветром - руки Андрея вычерчивали причудливые арабески, играючи, но Дар видел, как двигаются под кожей мышцы, рассчитывая каждое микродвижение, чтобы вовремя остановиться или вновь начать движение. Складывались в мужественные, текучие линии. Дара это обожал. Он никогда не любил моделей для рисования человека, которые обычно получались из качков. Ему нравилась естественность Андрея и теперь еще и то, как тот с ней обращался. А ведь он еще так и не осуществил свою мечту попробовать повторить эти линии языком - слишком мало времени. Пока хватило лишь на то, чтобы вычерчивать узоры пальцами, устало и сыто развалившись после соития в бесконечном море простыней и одеял на огромной постели. Похоже, это намек, что сегодня стоит восполнить этот пробел.

    Пламя рук взметнулось выше, поджигая пока еще сопротивлявшиеся самый большие дрова в кострах - тело Андрея, следующее за музыкой в своем собственном внутреннем ритме, тоже пришло в движение. Перелив голоса металла, мирного, без всяких мечей, наполнил пространство, улетая куда-то в пустыню свободной от второго этажа часть пентхауса, взывая к луне. Они встретились взглядами в небольшом полуповороте, и только теперь Дара рассмотрел причину сегодняшнего посещения парфюмерного. То, что его взгляд сначала обманчиво почему-то посчитал вуалью, полностью покрывающей лицо, оказалось лишь ее половинкой, выступающей там, где находился кончик. Глаза же Андрея, как две черные бездны, парили в дыму темного макияжа, едва поблескивающего в тусклом свету и в обрамлении ставших длинными ресниц, подернутых сурьмой.

    Он сглотнул, ощущая, как в паху кольнуло, ознаменовав, что процесс пошел. Процесс падения в горячие пески утомительной страсти, сдерживаемой пока цепями терпения, как арабский скакун, истосковавшийся по галопу. Ему ответом - улыбка, которой он даже не видел, только ощущал во взгляде. Точно знал, что она есть.

    Мягко обозначенные тенями кубики пресса и плоский живот наконец-то вышли на сцену, как главные актеры, которых заждались. И им рукоплескал развевавшийся черный газ и отблески монет, аплодирующие высокими нотами. Но главного бы не было, если б им со вторых ролей не вторили бедра, обещая многое, но как-то таинственно - газ не давал узнать, в каком качестве ты их получишь. Только предлагал погадать. И пожелать кондиционер, потому что Дар уже начал сам возгораться, как кустарник на солнце - в джинсах начало становиться тесновато. Но Андрей-то только начал - уже почти к концу первого трека. Лишь показал, что у него есть. И что он готов прямо сейчас обрушить это все на Дару, как песчаную бурю, срывающую покровы цивилизованности.

    Кружение прозрачной ткани замерло в опасной близости от него - теперь достаточно близко, чтобы почувствовать смесь шлейфа от парфюма Андрея и его собственного запаха, ставшего за недолгое время слишком родным и желанным. Лишь шаг вперед, а за ним еще один и еще. Дар поймал твердую ткань машинально, не отрывая глаз от движения мышц под кожей. Ручей и одинокие костры средь пустыни начали превращаться в высокие волны и пожар. И запахи так же неумолимо накатывали на него, не оставляя возможности сбежать - только тонуть и гореть. Беспощадно.

    От его дыхания на оказавшемся запредельно близко прессе Андрея чуть дернулась кожа. Дар вскинул вверх тяжелый взгляд. Ему приходилось опираться на руки - возбуждение уже начинало превращать его в макароны. Андрею же это определенно нравились - он только раззадоривался и лишь подчеркивал длинными пальцами товар, на который был купец, но который пока все еще нельзя было трогать. Это он дал понять четко, лишь подразнив прикосновением, которое не состоялось, и призрачным ощущением газа в пальцах.

    Маня за собой. И Дара потянулся неосознанно всей верхней половиной тела, в надежде забрать провороненный шанс прикоснуться. Но поздно. Пришлось лишь бессильно ткнуться локтями в собственные колени.

    Жажда прекрасного в нем только что померла. И теперь ему хотелось исключительно грязного и запретного.

    +1

    6

    Андрей был не совсем точен, называя то, что поставил на кон — стриптизом, ибо то, что он делал, отличалось от обычного танца в ночном клубе примерно также как эротика от порнографии.

    Только с чувствами.

    Стриптиз для всех и ни для кого разом, главная цель которого — устроить шоу, развеселить и разгорячить. Расслабить. Пообещать жаркую ночь, но в итоге так её и не дать. Продемонстрировать тела танцоров, их возможности и, в итоге показать чуть больше обнажённой кожи, чем в обычном зрительном зале. Впрочем, в современном театре иногда и классические спектакли поражали количеством раздетых людей. Никого уже было не удивить голым человеком. Обнажённость в двадцать первом веке перестала быть табу и секретом. Да, всё ещё порочной, греховной, где-то запретной, но уж точно не загадочной. И точно не в мире свободной порнографии, коротких шорт и стриптиз клубов.

    И уж точно Андрей не мог удивить Дару раздетым собой. Быть может пару месяцев назад и да, но не сейчас, когда между ними случились отношения и секс. Поэтому с одной стороны Андрею было легко — он точно знал, что нравится своему зрителю, что его хотели даже в штанах, а без них ещё сильнее, но с другой… Дара — не пьяная, кричащая компания в зале, которой в целом без разницы кто танцевал, иногда даже без разницы, мальчик это или девочка. Дара — это самый важный человек, любимый человек, для которого хотелось сделать всё как можно лучше.

    Идеально.

    Андрею не нужно было шоу, демонстрации хореографии или танцевальных достижений за сорок лет жизни. Ему, по сути, даже не требовалось Дару соблазнять, так как это труда не представляло, тот возбуждался, вспыхивая сухим пухом осеннего рогоза от одной искры горячего, обещающего шёпота на ухо. Они настолько в начале своего пути как пара, что иногда одного взгляда оказывалось достаточно, чтобы желание током текло вдоль позвоночника. А вот потрясти, поразить человека, что знал тебя уже много лет, видел во всех состояниях от нормально-вменяемого до совершенно нет, сложно было даже для изобретательного Андрея, удивлять людей для которого было его сутью.

    Поэтому он немного волновался. Когда решил, что это будет не просто обычный танец, а восточный. Когда накладывал тени. Когда собирал на запястьях тонкие кольца-браслеты. Несколько лет назад в его душу не закралось бы и тени сомнения, но в какой то момент его жизни он вдруг ощутил себя слишком взрослым. Для сомнительных танцев с незнакомцами всю ночь напролёт, для вызывающих нарядов, подведённых глаз, обилия бижутерии на руках. Какую то долю секунды он вдруг подумал, что Даре станет смешно, что такой Андрей ему не нужен: несерьёзный и гейско-вызывающий. Потом вспомнил, что это всё тот же Дара, что прыгал с ним на батуте в костюме Робина, тот самый Дар, который пришёл на костюмированную вечеринку в блёстках и с крыльями феи.

    Тот самый Дар, который подхватывал буквально любую дичь, что придумывали Андрей с мужиками, будь то декламирование стихов ирландских поэтов с искусственным членом во рту или кормление выдр в местном крошечном контактном зоопарке.

    Его любимый, чудесный мальчик, даже не пытающийся скрыть или приуменьшить свои чувства к нему. Полуголый, закутанный лишь полупрозрачные развевающиеся шелка Андрей явно не то, что могло бы оттолкнуть его. И Андрей увидел этот зажёгшийся в глазах Дары интерес, начинающийся сменяться предвкушением и голодом. Сюрприз удался и понравился, — пари вдруг оказалось внезапной, но гениальной идеей. Это возможность увидеть их отношения в другом свете. Открыть что-то новое. И проигравшись здесь не было, они оба — победители. Дара получал зрелище, а Андрей — возможность невинно и легко поиграть, не выходя за пределы пока ещё стандартных прелюдий.

    Если понравиться, то можно будет предложить попробовать что-то другие.

    Середина песни, активная и быстрая, начала замедляться, а с ней и Андрей, подхватывая телом и руками скользящее глиссандо вокалиста, плавными волнами перетекая из одного положения в другое и позволяя окончанию композиции закружить его чёрно-красным вихрем со звоном золотистых монет, пока в полумраке комнате не растаяли последние затухающие ноты невесомо упавшие в темноте. Андрей в полной тишине медленно вытянул руку в сторону со второй частью набедренного платка, разжимая пальцы и роняя его под зарождающиеся звуки новой песни.

    Orphaned Land - Children

    [video2=500|70]https://music.yandex.ru/iframe/#track/10901908/10190698[/video2]

    Легкая пыль неловкости и сомнений осыпалась вместе с каждой новой деталью костюма, обнажая не только тело Андрея, но и его желания. Каждый такт мелодии обволакивался неторопливо возрастающей чувственностью, всё сильнее проявляющейся у Андрея с возвращением былой гибкости и воспоминаний. Он умел танцевать. И умел нравиться в танце. Просто Даре ещё не представилась возможность это оценить.

    Андрей был готов исправить упущение.

    Третья часть пояса упала с бедёр, когда Андрей делал покачивающийся шаг в сторону Дары. За ним ещё один и последний, падая на колени возле кровати, припадая к ковру и делая следом рывок, отталкиваясь на руках и приближаясь к Даре. Переместился вперёд, ближе, вверх, скользя грудью по жёсткой ткани джинсов Дары, дальше, чуть касаясь футболки, пока не поднялся достаточно, чтобы оседлать его колени. На мгновение замер, ловя взгляд Дары и отстегнул вуаль, открывая лицо с мягкой, обещающей очень много улыбкой. А затем продолжил движение телом под музыку, обхватывая руки Дары за запястья и прижимая их к своей груди, провёл ими от шеи до паха и обратно, ритмично опускаясь и приподнимаясь над коленями Дары. Завел чужие руки назад, проводя по бёдрам и позволяя почувствовать отсутствие белья, вернул обратно на живот, толкаясь несколько раз в раскрытые ладони. И отпустил, подаваясь назад. Возвращаясь на ковёр. Вновь отдаваясь танцу. Короткими ударами бедрами о воздух подчёркивая хоровое стаккато песни, закончившееся оборотами, не такими эффектными без пояса, более медленными с раскинутыми руками, в конце которых Андрей стащил с головы платок, оставаясь в одних шароварах.

    Он протянул руку Даре, и, продолжая улыбаться, пригласил его присоединиться к нему.

    +1

    7

    Музыка размывала границы восприятия, аккорд за аккордом. Движение за движением, реальность становилась все более нереальной. Иллюзия стриптиз-клуба, на которую они вроде бы как когда-то там договорились в другой параллельной вселенной, в которой играли в теннис, быстро умерла, не сопротивляясь - как обычно, - желанию Андрея вырваться из рамок обыденности. то и дело пытающейся надеть на шею то хомут, то ярмо, то заарканить лассо, как дикого жеребца. Вместо этой химеры - лишь пенящееся, бурлящее на медленном огне возбуждение, то и дело впивающееся в живот острыми осколками позывов подорваться и все разрушить типичным варварским мужицким желанием обладать увиденным прекрасным. Сделать своим, лишая любой магии, подминая под свой ограниченный мирок. Лишь сила разума держала на месте, напоминая, что красоте этой жить лишь в свободе и как бабочке - недолго. Каждое короткое мгновение ценно. Убьешь их сейчас, не впитав до конца, и они больше никогда не повторятся. Книга в единственном экземпляре, чьи последние страницы с концовкой вникуда унес ветер. Со сбившимся дыханием пришлось еще плотнее угнездиться задницей в матрасе, чтобы не разрушать ту вселенную, в которой у книги есть концовка и он ее скоро узнает, получив больше, чем удовлетворение банальной похоти. Эта вселенная покачивалась на волнах сумрака в стеклянной колыбели над Темзой, и в ней беззаботно танцевала лишь одна тень. Как тот человек на горе у Ницше. Или это был не Ницше? Так давно это было... Буквально в другой жизни. В которую тоже больше нет возвращения.

    Андрей определенно умел удивлять. У Андрея был черный пояс по удивлению мира вокруг себя. Он мог даже не стараться особо - его опыт и натура делали это на автомате, раз за разом сливаясь все в новых позах камасутры и вынося мозг окружающим. У Дары... получалось не очень. И большую часть времени этот змееныш покусывал его за задницу, заставляя накручивать себя. И это... абсолютно нормально? Это и значило не пребывать в иллюзиях о том, чего он добивался каких отношений хотел. Он понимал, что это абсолютно нормально, потому что происходило это лишь тогда, когда он был вне этого момента. Когда он удивлялся, он не думал о том, что осталось за скобками и что там осталось скулить на границе как всегда ущемленного самим собой эго.

    А еще Дар удивлялся оттого, что лишь начав по-настоящему встречаться с Андреем, он так же по-настоящему научился различать, что значит знать что-то о человеке, даже очень-очень много, и знать человека. По умолчанию в его жизни с близкими людьми всегда неизбежно происходило второе, но, как оказывается, это вовсе не дефолтная опция. И чтобы она заработала, надо включить еще несколько тумблеров. Дара знал, что Андрей занимался восточными танцами - лишь сейчас это всплыло в голове. Они сидели в пабе, и кто-то, может быть, сам Андрей, рассказывал о том, как спустя столько лет уже применял свои знания по назначению. Кусок информации, оставшийся на подкорке. Забытый, не нужный, не питаемый больше ничем, стоило отгореть фантазиям после пары самоудовлетворений. Дело завершено, его связь с этим закончилась. Просто факт о человеке. Андрей среди кровавых волн ткани, превращающий слова из прошлого в жизнь для него лишь одного - тот Андрей, которого он наконец-то мог узнать, пропустить чеез фильтр своего тяжелого дыхания и чуть жгущих глаз, потому что он старался не моргать, чтобы не пропустить ничего.

    Он думал, что стриптиз будет скорее забавным, на самом деле, исходя из всего, что он видел. И совсем не по вине Андрея. Это просто его забавляло по большей части все те три раза, что он видел стриптиз. Или сквикало, когда он отвлекался и видел этот странный блеск в сальных взглядах каких-то очень странных дядек или девушек, которых это правда по каким-то причинам возбуждало прямо посреди клуба, полного людей, которые пили, ржали. Или заставляло восхищаться тем, насколько полдансеры владеют, казалось бы, каждой отдельной мышцей и пальцем на своем теле - и каждая из них как будто отдельно накачана и натренирована и способна удержать этого самого танцора на шесте одной лишь собой. По факту, это правда давно уже искусство или спорт, совершенствование тела - заниматься полдансом стало модно среди женщин, которые при этом никогда не выйдут на пилон клуба. Это просто способ подружиться со своим телом, сексуальностью и подтянуть растяжку. Между неспешным снятием одежды перед кроватью с твоим благоверным или благоверной и программой в клубе - целая пропасть, куда легко упасть и сломать ногу.

    Андрей решил вообще не падать в эту пропасть. И даже не подъезжать к каньону. Просто отказавшись от шеста и от техники, от демонстрации возможностей тела - и полностью сосредоточившись на том, чем так славились те самые восточные базары на краю пустыни - на красивой демонстрации товара, не скатившись при этом в обыденность, на которую у него аллергия.

    Андрей сосредоточился на том, чтобы они оба почувствовали ритм и синхронизировались с ним и с друг с другом. Ритм того, как неспешно, но неумолимо раскаляется песок под первыми лучами солнца после холодной пустынной ночи. Этот жар не сжигает, а заставляет лишь вцепляться в края матраса, слегка потираясь уже начавшей ныть эрекцией о слишком пластичный деним. Ритм соития, прикосновений и дразнящего дыхания, проходящегося сзади по шее, с концовкой то ли укусом у основания, то ли влажным поцелуем за ухом. Он мягко вибрировал внутри с басами дорогой аудиосистемы, окончательно погружая в нереальность, подавляя недоверие, как сценаристы фильмов, и напрочь лишая происходящее всех несовершенств и шанса на комичность.  Важно лишь то, как угадываются неверные в сумраке, но отдаленно знакомые линии тела в полупрозрачных тканях, зазывающе танцующие под обреченную мелодию.

    Концовка мелодии расцвела цветком из круговерти газа и бликов на тонких браслетах на изящных запястьях. Он быстро закрылся обратно в бутон, стоило тканям опасть, потеряв лишь один лепесток с бедра. Дара мысленно дернулся вперед, чтобы поймать его зачем-то, но кажется, лишь в мыслях, так и оставшись сидеть напряженно на диване, рассматривая, как матово блестит кожа и как вздымается и опускается грудь Андрея, переводящего дыхание.

    На грани слуха начала медленно зарождаться еще одна мелодия. протяжная и неспешная, сначала тихая, как несущаяся к тебе песчаная буря. А затем накрывающая тебя за секунды. Обволакивая вместе с продолжением танца. Бившийся за жизнь огонь костра сверзился на пустыню и потек водой, потек рекой-змеей. До того Андрей как будто пытался сбросить огняную старую кожу, отжившую свой век и требовавшую обновления, и теперь она здесь. И его тело снова гладкой, подвижное и может со всей своей гибкостью и грацией отдаться... порочности и чувственности танца. И не только его.

    "Хочу, чтобы у моих ног тек Нил..." - моргнула в голове глупая фраза из мультфильма.

    Но это мультфильм для взрослых.

    Движения спины, словно изгибы русла, и темный взгляд, тонущий во сурьмяной тьме, теперь отчетливо направленный на него. Река-змея - это не случайность, потому что Дар был загипнотизирован зрелищем, не отводя глаз и не разрывая зрительный контакт, пока они не оказались почт нос к носу, и из нереального Андрей сделался очень даже материальным на его коленях, провоцируя громкий выдох-стон. Первое чувствительное прикосновение после воздержания - и боль, и манна небесная. Но Анрей лишь улыбается, только обещая большее. Из-за темной окантовки и расширенных зрачков его глаза кажутся огромными, а улыбка даже в полумраке отчетливо яркая от прилившей к и без того выраженным губам крови.

    Он невольно облизнулся да и вообще как-то немного отъехал от горячего прикосновения пальцев к запястью. Его собственные руки - макаронины, как у пьяного, - но он чувствовал каждый миллиметр кожи под ладонями, горячей и чуть влажной от пота, с призывно бьющимися в коротком экстазе под ней мышцами - Анрей даже не думал на этот момент перестать двигаться. Словно они уже были с Андреем в постели, но это была лишь фантазия о сексе, рассказ о будущем, потому что на самом деле ничего не происходило. Кроме того, что он белье пачкал... И не мог не смотреть, как чуть подрагивали широкие бедра Андрея, и как ткань чуть обрисовывала длину. Он так хотел пройтись ладонями там и по бедрам, но Андрей очень ясно дал понять, что пока трогать можно только когда можно. И только там, где позволили. Немного приоткрыть завесу. Например, что сосредоточенные ягодицы прикрывали только слои коварного газ и больше ничего. И снова лишь небольшой рассказ о том, как, возможно, будет дальше, до того, как песня закончится, и чтобы Андрей еще успел поставить в ней точку. Резкую и исступленную, как бывает у кружащихся дервишей порой.

    Но остановился он лишь потому, что следующий трек начинался небыстро. И лишь для того, чтобы пригласить Дару под импровизированный прожектор.

    Не то чтобы Дар умел танцевать восточные танцы. Зато умел втягиваться в игры и импровизировать.

    Imperia // Fata Morgana

    Слова определенно были излишни. Достаточно было сделать лишь пару шагов, чтобы сказать "да". И Дар свое "да" сказал, прибавляя на всякий случай к нему через запятую "конечно же, да", невесомо прикасаясь кончиками пальцев к бедрам Андрея, чувствительным от возбуждения и ощущающими щекотку от ткани, а затем, смелее, оглаживая обнаженные слишком низкими шароварами выступающие косточки таза, и без того всегда выразительные. Что он может поделать? Он их обожает.

    Ощущения и чувства пикантно разбавил в груди легкий, клубящийся облачком в груди страх неизвестности того, что произойдет дальше.

    +1

    8

    Начало новой мелодии он подхватил лишь бёдрами, не сводя разгорячённого взгляда с Дары, обещая ему куда больше, чем то пока ещё изучающее прикосновение его пальцев к своей коже.

    — Развлекаешься? — улыбаясь, спросил он. — Тебе весело?

    Он легко прикоснулся губами к переносице Дары, оставляя на ней невесомый след, уже более явно и глубже двигаясь под музыку, пока на одном месте, сонной коброй раскачиваясь из стороны в сторону. Дар будто факир без флейты, гипнотизировал собой, приручал ядовитую змею, устраивая шоу лишь для самого себя. А Андрей, прирученный к своему заклинателю, смирно брал из его рук еду и благосклонно позволял дразнить, не кусая до смерти в ответ. Потому что, как и любую рептилию, его невозможно было выдрессировать, лишь подружиться и надеяться, что поцелуй смерти не настигнет неосторожного фокусника при малейшей ошибке. Впрочем, Андрей давал некоторый аванс и несколько предупреждающих укусов, лишь после этого впиваясь клыками насмерть.

    Не стоило забывать, что этих змей в компании Андрея, помимо него, было как минимум три штуки. И ещё маленький змеёныш Дар, который скоро должен был пополнить коллекцию ядов в их отвратительном обществе.

    Андрей, скользя обнажённой грудью по телу Дары, опустился почти до пола на одно колено и, опираясь на его руку, поднялся обратно, прильнув к нему. Обхватил ладонями за запястья, поднимая его руки со своими вверх, продолжая раскачиваться и тереться о него, упираясь лбом в лоб. И всё ещё не отпуская своими глазами его взгляд, разноцветной радужки в котором уже было не рассмотреть за расширившимся зрачками. У Андрея в спальне не было шеста, — досадное упущение, — но его прекрасно мог заменить Дар. В этом было что-то по особенному эротичное — полностью одетый Дар и практически обнажённый Андрей, комбинация, не оставляющая сомнений в том, для кого разыгрывалось сегодняшнее представление.

    Кто покупатель, а кто — товар.

    — У меня, кстати, ещё синий костюм есть, — тихо произнёс Андрей, наклоняясь к самому уху Дары и мягко целуя в вершину раковины. — С серебром, — продолжал рекламировать он себя, оставаясь талантливым бизнесменом во всём и всегда. — А если тебе очень повезет, то ты сможешь найти на складе в своей будущей комнате фотоальбом с моими фотографиями из школы. У девчонок был конкурс восточных костюмов и я был одной из моделей на сцене. Это очень смешно, — горячим смешком выдохнул он, чуть прикусывая хрящ.

    И резко развернулся под музыку, вжимаясь в грудь Дары спиной, обнимая его руками свой живот, ритмично и плавно выделяя каждый стук барабанов ударом зада о чужой пах, с улыбкой отмечая жёсткость и выпуклость на нём. Впрочем, тонкая ткань шароваров не могла скрыть его собственное возбуждение.

    Концовку этого танца они знали оба, даже без спойлеров, сценарий не предполагал финального твиста. Больше нет. Теперь Дара получил кресло режиссёра и флейту факира, теперь сценарий писал он, а Андрей лишь по мере своих способностей выкручивал сюжет на полную. Но неизменно все тропинки вели лишь в одно место.

    Единственная загадка здесь заключалась лишь в том, кто быстрее потеряет терпение: танцующий змей или его заклинатель.

    Или ему лишь это казалось, а на деле перед Андреем — завороженный и зачарованный соблазнительным танцем зверёк?

    +1

    9

    — М... Я бы сказал, это нечто другое, - Дар красноречиво облизал сохнущие от возбуждения губы. — Но скучать мне точно не приходится.

    Интересно, как скоро он привыкнет, что между ними может не быть того расстояния, которое так долго спасало их хрупкую дружбу от буйства гормонов и от глупых поступков дурной, влюбленной головы? Но пока, каждый раз, когда они так близко, что видно волокна почти скрывшейся радужки, ощущение - будто между ними колеблется плотный, пустынный жар, который можно пощупать точно так же, как же сейчас его пальцы проверяли реальность чужой кожи, не застывающей на месте, словно барханы, потому что Андрей продолжал двигаться, чтобы не потерять ритма и подхватить новую мелодию. Горьковатый, привычный парфюм Андрея смешался с запахом танца и какими-то специями - запах, принесенный из времен вероятно костюмом, но аутентично слившийся в единый восточный букет. Как здесь самому не начать пробно покачиваться в ритм, пока еще невесомо?

    Он улыбнулся от влажного прикосновения губ, невольно щурясь и плохо скрывая свое удовольствие. С одной стороны, он не мог пока привыкнуть ко всем этим мелочам, а с другой - каждый раз был, как в первый, и вызывал в груди бурную радость девственницы, впервые поцеловавшей мальчика. Но сейчас не хотелось себя корить, в этой истории рефлексии места не было. Можно было осмыслить потом. Сейчас он хотел отпустить разум и, как когда-то в менее приятных ситуациях, просто отдать все на откуп телу.

    Довольно хорошо укутанному тканью, чтобы чувствовать дополнительный жар от движений чужого тела, нескрываемо соблазняющих и однозначных. Обманчиво уязвимых, но это была не более чем иллюзорная уязвимость пустынной змеи. А пустынные змеи - самые ядовитые из всех... Он, правда, был отравлен давно, и теперь ему нужен был антидот из того же яда. Новая песня как будто лишь только кивала немного тревожной и агрессивной мелодией на его размышления. В характерном восточном мотиве меж гитар - угроза, но угроза от Андрея сейчас исходила только одна - что у Дары что-нибудь взорвется в голове. Ну, или еще где...

    Теперь он вынужденно тоже превратился в змею, вдыхая с Андреем один вздох на двоих, прижимаясь лбом к чуть влажному лбу и теряя разум в бездне его зрачков в обрамлении поблескивающего космоса, отдаваясь этому гипнозу и инстинктам. Инстинкты велели подхватывать ритм и отчаянно пытаться вжиматься в чужие твердые мышцы, которые даже в движении без труда возвращали сопротивление, а их обладатель даже с места не сдвинулся. Лишь немного давления на пах удалось получить, но это не важно. Пока не важно.

    Только тихий, низкий голос, вибрирующий с басами саундтрека. Их смысл просачивался сразу в подсознание, минуя аппарат обдумывания. Он будто бы не понимал слов, но как будто бы разом понимал, что Андрей ему говорил Обещал. Опаляя горячим дыханием ухо и жаля неожиданно, заставляя издать короткий и тихий, резкий стон. Это все-таки внизу что-то попробовало взорваться. Или в этой пустыне просто тестируют ракетные шахты...

    Он вцепился в развернувшегося к нему спиной Андрея, словно к астероиду в открытом космосе, на пробу сильнее сжимая пальцы на теле. Сильнее проводя ладонями до груди, не опасаясь, что оставит нежелательные следы, которые утром покроются скорбью осуждения. Он окончательно отдался четкому и стабильному ритму мелодии, резонируя с движениями Андрея так, что уже и не скрыть природу происходящего действа. Через прекрасное и созерцательное они все же добрались до низменного корня, буквально сорвав вуали приличий на ходу.

    И пробуждая то, чего сегодня не планировалось... Желания, которые пока до поры до времени сидели под замком, чтобы ничего не разрушить, бились в экстазе от предложенного угощения. почуяв знакомые действия и последовательности, знакомое положение, настрой и состояние. Дара стиснул зубы, выдохнув, и закрыл эту дверь на еще один засов. Слишком рано. И сегодня он хочет другого, и не могут эти желания хотеть за него - могут только ждать своей очереди!

    — Ты ведь знаешь, что ирландцы очень везучие, да? Так что непременно найду. И тебе очень идет синее. А без него - еще больше.

    Андрей совсем немного его выше, к тому же в движении, и он легко мог вернуть шепот на ухо, пока одной из ладоней изучал через тонкую ткань длину свободно лежащего в шароварах члена, чуть прижимая его к непрерывно двигающему животу. Должно быть, газ весьма специфично проходился по чувствительным местам - стоило как-нибудь попробовать из интереса... Но Даре это быстро надоело, а может просто всему его терпению наступал конец - дрожащими от возбуждения руками он потянул шаровары немного вниз, обхватывая ладонью Андрея и почти ласково на пробу поводя по ней.

    От мелодии остался лишь один маршево-дробный, четкий каркас, угасающий в дальних дюнах вместе с закатным солнцем. Настала еще одна ночь. Тысяча и одну он даже близко не вытерпел и на третью решил консумировать... В конце концов, были и менее тщательно выбирающие в гарем жен султаны, чем он.

    Дар прянул назад, к кровати, таща за собой Андрея за талию в так и не снятых до конца шароварах, и плюхнулся с деревянными коленями обратно на край матраса, бесцеремонно захапывая ладонью половинку чужой задницы, чтобы развернуть Андрея обратно к себе лицом. И поднял вверх глаза. Вид снизу был просто шикарный, как в лучших порножурналах. Желтоватый полумрак, натруженный рельеф мышц, чуть поблескивающая от пота кожа, туманный взгляд и боевая готовность. Как вишенка на торте - пошло-кинематографичная бисеринка пота на ребре.

    С невыносимой засухой пустыни он собирался бороться контринтуитивно. Зато так желанно... Он почти нежно, поглаживая, обнял ладонями бедра Андрея - не фиксируя, а просто потому что хотелось, - влажно прикасаясь губами к раскрасневшейся от трения о ткань головке. Раз и другой, чуть дразня на второй кончиком языка, вопросительно поднимая брови и чуть улыбаясь, не отстраняя губ.

    +1

    10

    — Это хорошо, — прошептал Андрей. — Скучно тебе точно быть не должно.

    От танца остался лишь зыбкий мираж в бесконечно пересыпающемся песке. Музыка ещё звучала, как мерцающее видение, но структура и ритм движений потерялись в столь же бесконечном и древнем как сама Земля действе. С той самой минуты, ушедшей в доисторическое забвение, когда природа создала двух разных существ одного вида и они слились в танце страсти, ещё даже не понимая, что это вообще такое. И с тех пор миллионы лет эволюции развивало это соединение всевозможными способами, пока не достигло абсолютного совершенства.

    Любви.

    Духовный экстаз, чувства, которых становилось так много, что их больше не хватало, как и слов, и лишь конкретное действие могло показать партнёру истинные эмоции, от которых до боли перехватывало горло и становилось сложно дышать.

    Андрей всегда тяжело падал. Всеобъемлюще и всепоглощающе, разбивая душу в клочья и отдавая сердце без остатка. И оставался на руинах, баюкая окровавленные куски в непроходящей боли. Поэтому он стал бояться любить. Начал страшиться впускать кого-то в свою жизнь, чётко разделяя секс и любовь. С мальчиками по вызову или случайными знакомыми в клубе это лишь секс. Безопасный и забывающийся в то же мгновение, как закрывалась дверь за очередным свиданием. 

    То, что Дара Уолш будет его погибелью, Андрей понял с первого взгляда. Теперь, когда он сдался ей, когда покорился чужим рукам и признал свои чувства, то он мог и признать, что влюбился практически сразу. В неукротимый дух бушующий на дне разноцветных глаз, точёные, но сильные линии тела, мягкость и доброту, спрятанную под мужиковатой грубостью, красивые, изящно очерченные припухлые губы, сияющую юность и печаль, иногда опускающуюся тёмным крылом, которую Андрей хотел стереть с любимого лица, сделать так, что она больше не возвращалась вновь.

    Но он испугался. Заставил себя сделать несколько шагов назад, возвести между ними стену, не слишком ровную, с дырами от вываливающихся то тут, то там плохо скреплённых между собой камней, с шаткой покосившейся дверью, у которой давно уже кто-то выбил замок. Андрей пытался радоваться за Дару, находившего любовь на стороне, но ревновал, токсично, ядовито, пожирающе здравый смысл и, иногда и некоторых конкурентов, которым он не должен был быть соперником, но был.

    — Я так тебя люблю, — с едва выносимой мукой от переполнявших его грудь эмоций, произнёс он. Прижимая к себе Дару, легко целуя в губы, скулы, лоб короткими, жалящими касаниями, отмечающими каждый такт музыки. — Ты даже не можешь себе представить — как.

    Дара эффективно играл на всех его кинках разом, будто сладкий кошмар порнографического сна из японских аниме оплёл десятками щупалец, сковал и нажимал на все эрогенные зоны в одно время, сводя с ума и не оставляя шанса выбраться. Всё, что Андрей обожал в одном месте в одном потрясающем человеке, которого он так сильно хотел себе, что чуть не потерял.

    — Ты не утончённый, да? — мягко рассмеялся Андрей, полностью расслабляясь в руках Дары, отдаваясь им и позволяя делать с собой что тот захотел.

    Этот товар уже продан. Упакован, передан и даже выдан гарантийный талон. Следующая песня сменила предыдущую, но Андрею уже было всё равно, та лишь звучала на заднем фоне, приглушённая шумом от бурлящей крови в ушах и накатывающим песчаными волнами горячим желанием.

    Андрей со стоном выдохнул, лишившись последней детали костюма — почти лишившись, — и толкнулся членом в обжигающую руку, проезжаясь чувствительным кончиком по ладони. И послушно последовал за ним к кровати, путаясь в слоях шелка, практически теряя их к концу пути. Нетерпеливо скинул с ног гладкую ткань, отпихивая её в сторону и оставаясь перед Дарой полностью обнажённым.

    Последняя вуаль сброшена.

    — Господи, детка, — прошептал он, погружая пальцы в цветные волосы, ставшие личным, любимым наваждением Андрея. — Когда-нибудь ты точно лишишь меня разума.

    Он провёл под его челюстью большим пальцем, гладя кожу под подбородком, и чуть надавил, не сильно, но настойчиво, побуждая к продолжению.

    [icon]https://i.imgur.com/m6YGanR.jpg[/icon]

    Отредактировано Andrei Demetru (22 Май 2022 21:13:55)

    +1

    11

    — Не могу. Покажи мне, — ответил он тихо.

    Слова были тщетны и давно не справлялись с тем, чтобы описывать все то, что бушевало между ними. Не было слова даже для того, чтобы описать, что было между ними все эти пять лет. А это всего лишь одно слово. А под ним - целый калейдоскопический айсберг событий, диалогов, мимолетных прикосновений, споров, переломанные кости образов их пассий... Даже горячечное "люблю" не справлялось, выстраданное через боль, не вывозило. Оставалось лишь одно, что всегда оставалось в сухом остатке - почувствовать. Как их сердцебиения подстраиваются вместо музыки уже под ритм поцелуев, под малейшее движение партнера. Как трение кожи о кожу даже через ткань зажигает нейронные связи, до которых было не дотянуться ни любовникам по вызову, ни людям, которые хотели быть рядом.

    Нельзя по-настоящему хотеть быть рядом, не понимая, с кем. И только Андрей знал, с кем он может быть. От и до. Без прикрас. Со всей той жестокостью и пожаром, который шел за ним по пятам, как в засушливый день. Со всеми тайнами, которые нельзя разболтать, но с которыми придется жить. Со всей гордостью, которую так сложно научиться проглатывать. Только Андрею хватило смелости отказаться до того, как он наконец-то будет обладать всей этой информацией.

    Обида Дары не позволяла ему это оценить. До сих пор. Но он уверен, что быстро научится. Как Андрей научился танцевать. И не бояться так уязвимо и совсем себе не по статусу отдавать свое тело в его руки, сильное, поджарое. Способное дать отпор... Почему он так часто об этом думает? Что им как-нибудь стоило бы побороться. Не всерьез. Он был уверен, что далеко они не зайдут, но, возможно, эта навязчивая мысль, оставленная нечаянно отцом в процессе воспитания и тренировок, перестанет населять его разум, как привидение - дом на холме.

    — Я был утонченным весь день - теперь могу хоть немного побыть не, - он ухмыльнулся, обжигая словами ухо. — Ты не представляешь, как сложно сохранять самообладание рядом с тобой... Совершенно не знаю теперь, как это делать, когда можно больше не сохранять.

    Он не был уверен, что не говорит какие-то глупости, но было также сложно одновременно контролировать руку, мысли и все еще находится в вертикальном положении, непристойно, зато очень по-восточному раскачивая их на волнах желания. Бороться с порывами сжать до боли. Прижать к полу, вжимаясь в ягодицы нетерпеливо... Но вместо этого он только толкнулся своими бедрами в Андрея, побуждая двигаться в обхватившей руке. И чуть стаскивал ткань.

    Андрей сам избавился от шаровар целиком к кровати. Дар даже слегка расстроился, что не сможет медленно стащить их сам, проходясь по мускулистым бедрам. Но даже без аксессуаров они достаточно прекрасны, чтобы привлекать его руки.

    Музыка окончательно превратилась в фон. Просто шорох песка за пределами тента. Теперь его музыка - лишь звуки, которые исходят от них. Шелест микроскопических волосков на коже под пальцами, невероятный бархат голоса Андрея, чернильный, как ночь, и звук его языка на чужом члене - на грани пошлости. Россыпь волос под чужими пальцами, пока еще просто ласковыми. Он не знал, как часто баловали Андрея подобным, или насколько сам был хорош в этом, но ведь желание важнее. Желание способно затмить скудные навыки. Как и умение почувствовать.

    Прикосновение под подбородком щекотное, и он на миг выпустил изо рта головку, издав смешок и морщась от него.

    — Как-то твой разум некрепок. Мне стоит беспокоиться? - он улыбнулся, глядя вверх и постукивая почти невесомо кончиком указательного пальца по головке, отпущенной ненадолго на свободу, но все еще гордо смотрящей вверх.

    В его программе не было части tease, в отличие от Андрея, но дар нагло не отказывал себе в том, чтобы пробовать и вести себя так, как хотелось. Ведь в этом же смысл? Понять, какие вы на самом деле в самых разных ситуациях. И оценить, насколько понравилось увиденное. Так что он просто следовал за порывами своего возбуждения и желаний, вновь проводя губами по твердому стволу, щекоча, перед тем, как вобрать в рот всю головку, сдавливая мягко губами и делая на пробу движение головой. Влажно и скользяще. Ему даже стараться не нужно - у него слюноотделение от Андрея активировалось просто само по себе, достаточно было просто не закрывать глаз, впитывая, как чуть вздрагивает чужой живот.

    Он смело и ощутимо чуть прошелся короткими по мышцам бедер, взбадривая и наслаждаясь напряжением. Расслабляясь, лишь только почувствовав, как собирается в них первый легкий толчок в горло.

    Обычно, он так расслаблял своих парней перед основным действом, и они покорно принимали ласку, польщенные вниманием. Но зная Андрея... Могло выйти что угодно, и он безумно хотел этого чего угодно, лаская языком ствол под самой коронкой, где он все еще был чувствительным.

    +1

    12

    — Мой разум крепок, — улыбнулся Андрей в ответ. — Но с тобой невозможно бороться. Я больше не хочу жить без тебя. Я схожу с ума без тебя.

    Он пытался. Пять лет боролся, убеждая себя, что Дара слишком молод, незрел, что не может правильно оценить и сделать выбор. Однако именно эта молодость и незрелость влекли его к нему, как хищника к раненой жертве, требуя снова и снова припасть к следу, преследуя по запаху, чтобы в конце пути вцепиться клыками в трепещущее тело и заявить свои права.

    Присвоить, забрать себе.

    Андрей не какой-то там альфа, покрывающий все и вся на отвоёванной территории, бездумно бросающийся в бой с каждым встречным, он предпочитал сотрудничество битве, но что-то в нём злобно поднимало голову и скалилось при одной мысли, что Дару могут у него отобрать. 

    Моё! Не отдам!

    То, что заставляло его бешено огрызаться на Алекса, заполнять собой каждый сантиметр личного пространства Дары, когда они случайно встречались втроём. То, что мелочно и без остановки критиковало и оговаривало бывшего Дары, люто ненавидело его и мечтало сожрать вместе с дерьмом и костям. То, что иногда рождало в нём страшные мысли, которые он выдирал из себя на корню, не оставляя им даже шанса на рост.

    Иногда ему хотелось Алекса убить.

    Дара действительно сводил его с ума. Методично, планомерно, день за днём, пробивая защиту, игнорируя тоскливые мысли, аннулируя весь здравый смысл. Андрей просто его хотел. Всего. Целиком. Ни другом. Ни сыном. Ни тем более просто знакомым, с которым встречаешься лишь по праздникам. Он хотел его в своей жизни полностью и до самого конца, телом и душой, со всеми достоинствами и недостатками, язвительными шутками, грубоватой заботой, сарказмом, терпимостью к андреевым закидонам, любовью к его образу жизни, квартире, кошке.

    С любовью к Андрею.

    Андрей совсем недавно признал это. Когда ворочался в кровати без Дары, уехавшего домой, он просто хотел, что его мальчик был рядом. Чтобы Андрей мог дышать одним с ним воздухом, прижимать к себе, целовать. Играть. Заниматься любовью, потому что трахать это к кому угодно, но только не к Даре. Любить его нежно, медленно заполняя каждую клетку своим обожанием, преклоняться, ставить на колени. Становиться самому. Господи, сколько всего он мечтал сделал с ним. Столько извращённый мыслей, от которых тело мучительно горело, требуя удовлетворения вновь и вновь.

    О, он не стеснялся дрочить на него. И был уверен, что тот не стеснялся дрочить на Андрея. У них были прекрасные, полноценные отношения. И Андрей не сомневался, что Дар подхватит его предложения, но пока не был готов озвучить каждое из них. Но то лишь вопрос времени.

    Один из сценариев они вот уже опробовали. И им понравилось.

    Андрей длинно выдохнул, но не отвел глаз, продолжая смотреть. Потому что это было прекрасно. Как мог быть прекрасен очаровательный, любимый мальчик, обхватывающий губами его член. Сколько у Андрея было этих мальчиков, половину из которых он даже не помнил: в туалетах гей-клубов, у себя в квартире, приезжающих по вызову, недолгие отношения, среди которых, правда, не все были готовы на такое, но никто из них не мог даже приблизиться к тому острому наслаждению, что Андрей испытывал от скольжения языка Дары. Всё, что осталось в прошлом настолько неважно по сравнению с происходящим сейчас, как бесцветная, дешёвая картинка против взрывающегося цветом произведения искусства. И Андрею хотелось им любоваться. Запомнить каждую секунду, отложить в памяти, чтобы не потерять до самой, чтобы унести в могилу.

    Он хотел Дару в свою жизнь. Настолько тесно, чтобы в последние свои минуты жизни не суметь разорвать их пути. Не суметь разделить их.

    — Детка моя, — хрипло выдохнул он, удерживая ладонью голову Дары на одном месте, не давая двигаться.

    Второй рукой он обхватил себя за ствол, обводя головкой губы Дары, пачкая их собой и оставляя на них влажный, блестящий след. Помечая. Заявляя права. Не оставляя никаких шансов никому больше.

    Это его мальчик. И он сожрёт любого, кто только попробует подойти.

    Андрей мягко двинул бёдрами, перехватывая инициативу и продолжая держать голову Дары в плену. Пока аккуратно, вопросительно глядя ему в глаза и спрашивая разрешения. Он ещё не знал, насколько Даре подобное нравилось, и не собирался брать без разрешения то, что ему не давали.

    — Ты не против? — спросил он, по не отстраняясь, но готовый отдать контроль по первому же знаку.

    [icon]https://i.imgur.com/m6YGanR.jpg[/icon]

    +1

    13

    — Сложные у нас будут полтора месяца, да? — он улыбнулся.

    Он привык сходить с ума. У него очень большой опыт борьбы с кукухой, желающей отъехать в санаторий и больше не иметь с ним ничего общего. То его образ жизни, семья и идеология родителей не сочетались с тем, что ему не особо то смотрелось на рыжих местных девиц, зато отлично смотрелось на рыжих пареньков, и совершенно непонятно, откуда с ним это случилось. То он не мог смириться с тем, что его брат добровольно сложил свою жизнь, выбрав идею, а не его с мамой, и эти обида и боль горели в нем так, что каждое утро он не знал, как совместить себя с восприятием мира, драматично изменившегося из-за срочного переезда в Слайго из Рамелтона. А потом его накрыла шизофрения от того, насколько мир Майкла отличался от его мира. Насколько отличались их семьи. Он обожал быть не дома, но это было все равно что страдать раздвоением личности. И кукуха снова норовила улететь, цепляясь за жизнь, которую они строили себе в далеком Дублине, куда они уедут, когда Майкл поступит в Тринити.

    Так что к пяти годам он если не был готов, то уже выработал достаточно толерантности, чтобы компенсировать. Чтобы гореть от злости на себя и всех тех парней, что трахал Андрей, но не сгорать. Чтобы ненавидеть это все, но огородить от своей ненависти самого Андрея и свои чувства к нему, которые раз за разом прибивало к земле градом реальности.

    Все ради того, чтобы прийти к сейчас и ломаться от того, что они могли не видеться до самых выходных всю рабочую неделю, даже теперь, когда им грозила изоляция и выгон всех на удаленку. Сходить с ума по ночам, потому что ты уже знаешь, что на твоей талии должна лежать чужая рука. Что твои сексуальные желания теперь реализуемы. Что рядом звучит дыхание самого любимого существа на всей планете. Однажды они заснули во время звонка по телеграму, просто потому что сначала было комфортно молчать и проверять сообщения перед сном вместе, пока естественный теперь процесс не убаюкал их обоих...

    Так хотелось поддаться, плюнуть на все и переехать уже сейчас. Но Дар понимал, что им все равно как воздух нужна эта буферная зона. А значит они будут сходить с ума. И нельзя сказать, что у него внутри не шипела газировка чувств от того, что Андрей в принципе произносил что-то такое. Что все это время он был нужен Андрею ничуть не меньше, чем Андрей был нужен ему, хоть и не мог придумать приемлемый для них обоих формат, сшив франкенштейна. Которого Дара принял, потому что либо так, либо никаких надежд вовсе.

    Он больше не видел, что такая точка расхождения реальностей вообще могла существовать. Все хрупкие конструкции рушились одна за другой под напором цунами запоздавших признаний, исчезая в бочках, наполненных недосказанными и недополученными прикосновениями. Их поглощали водовороты чувств, равно положительных и отрицательных.

    Разрушало до основание чистое, незамутненное желание под звук восточных барабанов, сердец и после прелюдии длиною в день. Сегодня они завершают день таким образом, но это не значит, что завтра не случится что-то еще. Уникальность медленно, но верно, начала сливаться с естественным распорядком жизни. Восстанавливая брешь, которую невозможно было заполнить ничем. И никем.

    Андрей или никто.

    Даже Андрей еще сам не знает. насколько ему было позволено все.

    Он улыбался, двигая головой сильнее, еще сильнее расслабляясь, чтобы привычно пдавить рефлекс. Поза, конечно, немного не его, но ему взбрело в голову еще днем, что он хочет именно так. Чтобы кидать снизу многозначительные взгляды и хитро улыбаться одними только уголками губ, считывая по лицу Андрея ответ на так и не заданный вопрос. И похоже да, мистер Деметру еще как любил достойный отсос.

    Он послушно остановился, направляемый легким нажатием руки, но не останавливая свои пальцы от того, чтобы проходиться по внутренним поверхностям бедер. Легко и щекочуще, выжидающе. Пока головка не проходится по губам дразняще. Он проводил ее языком, ухмыляясь. Да, совсем как в порно. Жутко пошло, по мнению некоторых. Он был не согласен. Если что-то показали в порно - это не значит, что нет смысла попробовать. В этом же и смысл - иначе, зачем показывать, если никто этог не хочет?

    Вместо ответа он только фыркнул, притягивая Андрея обратно за задницу, от души впиваясь ладонями в половинки и снова беря его в рот на полдлины, смыкая губы плотнее. Гладя пальцы у себя в волосах освободившейся рукой и поудобнее устраиваясь собственной задницей на кровати. Он сам уже наверное перевозбудился  - джинсы почти болезненно сдавили мошонку, но он что-нибудь придумает с этим чуть позже. Пока он был занят вкусом Андрея во рту, таким же терпким и горьковатым, как его любимый парфюм. И тем, как тот метался между инстинктом и разрывающими на куски нежными чувствами.

    Потрясающее зрелище.

    +1

    14

    — Не сложнее последних пяти лет, — усмехнулся Андрей. — Мы справимся.

    Так правильно звучало это”мы”, которое Андрей упорно пытался разбить на “он” и “я”, постоянно ломаясь и проигрывая заведомо безнадёжную битву вновь и вновь. Пытаясь уговорить себя отпустить, прикрываясь статусами, возрастом, положением. Вот только главная проблема заключалась в том, что все эти статусы, возраст и положения были теми самыми факторами, что привлекали Андрея. У него однозначно и очень крепко стояло на юность и динамику, в которой ему самому очень нравилась роль старшего контролирующего партнёра, как бы ни смеялся над концепцией “папочек” Дар. У Андрея внутри очень прочно застряла потребность окружать близких ему людей заботой, которая иногда — почти всегда — становилась чрезмерной и несколько навязчивой.

    В случае Дары она стала ещё и болезненной.

    Потерянный в своём горе подросток, лишившийся всех опор в жизни, растерянно и враждебно смотрящий на незнакомый ему окружающий мир, нуждающийся в помощи и потерянной авторитетной мужской фигуры, сыграл бодрую мелодию на всех клавишах его извращённых потребностей, а физическая привлекательность вывела соло на вершину личных чартов Андрея, поставив окончательное жирное “НЕТ!” на возможности появления между ними обычных, дружеских отношений. Андрею было бы намного проще отпустить Дару, если бы он его не хотел.

    А затем засранец покрасился, и окончательно заблокировал все мыслительные клетки Андрея. 

    Андрей бережно перебрал чуть выцветшие голубые пряди и сжал пальцы, более жёстко фиксируя голову, тихо рассмеявшись на нетерпеливый молчаливый ответ на свой вопрос. Его это завораживало, влекло всегда, и когда он был молод и сам отдавал кому-то контроль, и когда стал взрослее, забрав его себе. В случае Дары это привлекало и волновало в сотни раз больше. Дара — свободолюбивый и гордый ребёнок, с сильным, неукротимым характером и таким чувством собственного достоинства, что Андрей мог с лёгкостью представить его идущим на эшафот через толпу с гордо поднятой головой и презрением ко всем, кто мечтал бы его сокрушить. Казалось, ему была уготована судьба революционера, но даже её Дар послал нахуй.  И тем упоительнее была мысль о том, насколько много тот позволял Андрею. Оглядываясь назад, Андрей видел это. Все свои безумные заявления прав, на которые он тогда не смел даже претендовать, ревность, неадекватные знаки внимания, прикосновения на грани допустимого, поцелуи, подарки. Любой другой уже закатил бы ему скандал или дал бы в морду.

    Но даже скандала у них не получилось.

    Они такие больные друг другом. Они и их перекошенные, идиотские отношения.

    Он сделал медленный шаг назад, утягивая Дару за собой, не давая отстраниться и придерживая, стаскивая его на пол. Любимый, очаровательный мальчик на коленях перед ним, позволяющий ему контролировать себя — очень властно, правда, сильные пальцы на его заднице чётко давали понять, насколько права Андрея здесь эфемерны и в любой момент могут превратиться в тыкву, как только Дар решит, что с него хватит. Так что к чёрту всё! У Андрея были особые потребности и странности, о которых они ещё не говорили, но сегодняшний вечер явно приведёт к закономерным переговорам и обсуждениям.

    Андрей так боялся этого. Пытался всеми силами избежать все пять лет. То могущество, которое он мог получить над восторженной, благодарной душой спасённого ребёнка, попутавшего признательность и любовь, признав первое за второе. Поэтому он и правда отстранился. Когда увидел, как Дара начал растворяться в нём, слишком привязываться, слишком боготворить. Тогда он действительно сделал шаг назад. Даже два, почти оборвав их общение, списав на окончание учёбы Дары и его поступление в колледж. И если бы он был действительно честным, тем самым хорошим человеком, то продолжал бы идти всё дальше и дальше от мальчика, пока, наконец-то, не оставил бы его в покое, дав шанс на собственный путь без себя.

    Но Андрей был не очень хорошим человеком. Он был довольно извращённым и бесстыдным, и за те полтора года, сколько учил Дару жить без родного дома, слишком привязался сам. Захотел присвоить его себе. Наплевав на возраст, приличия и весь тот идиотский бред, что говорил ему Шон.

    Ему нужен был Дара. Как чёртов воздух дурацким лёгким, которые задыхались без него. Андрей задыхался без Дары. И сколько бы он ни плавал в водах других отношений, у его скафандра рано или поздно кончался кислород  и ему приходилось выныривать на  поверхность и дышать. Прижимать к себе, обнимая при встрече, дарить отечественный поцелуи, ходить с ним в кафе, кино, на встречи с друзьями. Но этого всегда было мало. Словно дышал Андрей разреженным воздухом, в котором кислорода практически уже не оставалось. Дышал и не мог надышаться, продолжая задыхаться от неисполнимых желаний. И вот наконец то Андрей получил свою возможность дышать полной грудью, сбросив все стесняющие его грудь оковы, как будто оказался в озоновой камере с кислородными коктейлями в руках, впервые за все пять лет получая воздуха так много, что иногда его даже стопорило от удивления, что не надо было экономить.

    Словно озон пережигал у него последние клетки мозга отвечающие за здравые мысли. И оставались только нездравые и извращённые. Которые тоже требовали удовлетворения, и нашёптывали, что если Андрей получил кислород, то и порочные желания также должны были урвать своё.

    — Если вдруг захочешь всё закончить — ударь меня по бедру, — предупредил Андрей, чуть отклоняя Дару назад и крепко перехватывая его раскрытой ладонью под шеей и затылком, удобно устроив голову на своих пальцах.

    Второй рукой он придерживал его за плечо, окончательно фиксируя позу. Он не сомневался, что Дар отлично держит равновесие, к тому же тот держался за него и мог в любой момент выпрямиться обратно, но Андрею это давало ощущение более полного контроля. Дар от Дары от которого у Андрея потрескивало в мозгах и разливалось пожаром по всему телу при мысли о возможностях, что могли бы быть позволены ему. От того, что он, возможно, единственный, кому вообще было разрешено. От той любви, которую Дар испытывал к нему, от того, как в голове неистово стучало: “Моё, моё, моёмоёмоё!”

    Присвой.

    Ты можешь всё…

    Андрей толкнулся членом в рот Дары, не позволяя ему двигаться, вначале чуть более осторожно, привыкая и давая привыкнуть ему, а затем сильнее, увеличивая амплитуду и резкость удара, требовательно забирая его себе и всё ещё не отводя взгляда от его лица, с каждым скольжением головки по горячему, влажному языку чувствуя нарастающую пустоту, блаженную и острую от вида собственной плоти, разрушающего красивые губы своего мальчика, становящихся более красными и покрывающихся слюной.

    Он хотел заставить его плакать.

    Но только не от боли. От наслаждения. Хотел завладеть всем его телом, всем сознанием, довести до такой степени отчаяния и потребности, что кроме Андрея он бы не помнил вообще ничего. И не хотел.

    Андрей тихо застонал, начиная тяжелее дышать и двигаться резче, быстрее, уже почти полностью теряясь в своих чувствах, заземляясь лишь ощущением жестких прядей голубых волос между пальцами.   

    [icon]https://i.imgur.com/m6YGanR.jpg[/icon]

    +1

    15

    Вот уж в этом Деметру ошибался. Некоторые вещи будут куда сложнее. Им обоим гораздо проще было координироваться все эти пять лет, потому что координировал каждый из них только свою собственную дурость и ее дозирование. А теперь вот приходилось менеджерить сразу двух долбоебов с одним контроллером. Но, как правильно сказал Андрей - в своей уже коронной присказке, которая скоро начнет вызывать нервный смешок, - они были "мы" теперь. "Мы" - горазд лучше справлялись в командной игре со всяким, чем каждое "я" в отдельности. Особенно такое бестолковое, как они.

    Зато некоторые выправились сами, без всяких танцев с бубном, без выяснений отношений. Просто определились и починились, стоило лишь начать. Секс - особенно. Кажется, секс больше всего путается в статусах и неопределенности. Замешательство начала их интимной жизни, отягощенное ковидом и предательскими мыслями, оставшимися, словно мины на поле, от прошлых разговоров и последних ссор, быстро прошло, прогоняемое простыми и понятными движениями тел, не умеющих врать и притворяться. Еще пара таких же мин неуверенности в искренности согласия тоже разминировалась сама, без всяких саперов, стоило пропасть необходимости изображать что-то другое.

    Прыжок со скалы в море, в неизвестность, оказался целебным, и уже сколько-то там недель - Дар перестал считать, и без того иногда дни друг без друга тянулись вечность - они бултыхались в открытом море возможностей, без всякого плана. Просто наслаждались своим состоянием, как дельфинам иногда просто в кайф выпрыгивать из воды без всякой цели - они просто развлекались и получали удовольствие от процесса. Иногда даже получалось отвлечься от того, что они вовсе не те влюбленные, которые только познакомились. Легкая иллюзия того, что они правда начали заново, переустановили систему, и теперь это чистый комп. Файлами на несистемном диске с кучей требухи при желании и установке программ заново можно было пренебречь.

    Но когда-нибудь плескаться надоест. А еще нужен солнцезащитный крем на нос, а еще цель и направление в бесконечности вариантов. Нужен план. И вот не так давно планы начали появляться, один за другим, со скоростью пулемета. Со скоростью увядания интереса в голове Андрея к статичным состояниям.

    Пора было сдвинуться с прекрасного и счастливого, но одинакового места. Не поэтому ли сегодня днем, после выигрыша пари эта мысль с такой легкостью воспарила в его голове и угнездилась идеей, требующей исполнения? Не то чтобы каждый день ему приходит в голову, что он жаждет у кого-то отсосать. Даже у Андрея. Даже в течение этих пяти лет было по редкому настроению - это у него скорее проходная фишка, элемент подготовки.

    Но в душе ничего не погнулось, когда пальцы, сначала немного помассировав, аккуратно, но крепко чуть сжали затылок, не давая двигаться - языком, разве что. Ничего не погнулось и тогда, когда Андрей отступил назад, не давая никакой возможности для маневра, кроме как либо отпустить, либо последовать за ним, и он выбрал не отпускать и единым движением стечь на пол, упираясь коленями в пол. Он подавил желание закашляться, вдыхая носом и вцепляясь сильнее в чужие ягодицы пока одной рукой. Под второй оказалась деталь костюма Андрея, все такая же невесомая и эфемерная меж пальцев. Он улыбнулся, насколько это было возможно с чужим членом во рту, многозначительно глянув на Андрея из-под бровей, и вернул эту руку обратно на твердое бедро, ласково оглаживая крутую линию. Может быть, местами он был необъективен в оценки уникальности Деметру, но вот уж точно в чем он был уверен - этим бедрам аналогов не существовало. Даже у старшего брата Андрея было... не так. А так, как надо, было только у Андрея и ни у кого больше. И он как-то преступно еще не...

    Да, все потому что никакого плана и плескания. Его и не было никогда, плана этого. Если так повспоминать, у Дары никогда не было какого-то точного и желанного образа его сексуальной жизни в прекрасном Лондоне будущего, в котором они наконец-то встречаются. Это никогда не было сутью. А еще он боялся создавать ожидания. Даже после того, как уверился в том, что все равно размышляет про фанфик, который не сбудется. Мозг просто подставлял Андрея в любые его хотелки. В случайные идеи. Просто так, когда он не просил. Когда смотрел кино, а потом вместо главных героев видел себя и как бы у них с Андреем было. Ему удалось не запятнаться в ожиданиях и прийти в эти отношения чистым и незамутненным, брать, что дают, и исследовать. Как можно чего-то хотеть от кого-то, когда ты его не знаешь так? Что ж, океан был большим и здесь, и пора была создать план исследования. Прямо в поле.

    Сегодня он начинал, видимо, исследовать страшную и ужасную доминацию, которой пытался его запугивать Андрей. К которой он относился настороженно, но по очень странным причинам. С другой стороны, не так-то ты много можешь исследовать, когда дышишь через нос, игриво щекоча языком чужую головку, и выжидательно глядя вверх, расслабив плечи.

    На лице Деметру слегка трескалась штукатурка сдержанности, выдавая жадный, темный взгляд, поблескивающий в сурьмяной ночи макияжа. Сухие губы в противовес почти высохшему поту. Дар буквально чувствовал, как проносятся в его голове мысли, содержания которых он пока не узнает. Как и не узнает пока, Андрей их больше боится, не доверяет или хочет оседлать и не задумываться. Он аккуратно прихватил пальцами основание члена, чуть поглаживая и немного меняя расположение к себя во рту. Пока неглубоко, они пока просто побаловались и он сделал это исключительно ради прикосновения. Ради того, чтобы почувствовать, как все остальное слегка напряглось между губами.

    Дар тут же отпустил, соглашаясь и согласно мацнув чужую мошонку вместо от ответ, прежде чем сделать так, как его направляла рука Андрея, облизав напоследок головку. Прежде чем лишиться на время возможности двигаться. Он поудобнее зарылся в пол босыми ногами, находя центр тяжести, а все остальное компенсируя тем, что ногу Андрея он так и не отпустил.

    Просто классика порно. И хоть он никогда так не делал, он не чувствовал, что это зазорно - добровольно стоять на коленях перед тем, кого любишь. Не для того, чтобы демонстрировать покорность, а потому что вы оба хотите получить удовольствие. Хотя, наверняка, мозг Андрея подсознательно хочет и покорности тоже. Но оно хорошо разбирается в символах, но при этом довольно сильно игнорирует правду. Ему же хотелось попробовать. И хотелось посмотреть, как отреагирует Андрей.

    Пока эксперимент шел отлично.

    Судя по тому, как тут и там слегка подрагивали мышцы Андрея от возбуждения, напряжения, схода адреналина танца и нового прилива за счет всего происходящего. Его, Дары, невинное предложение и желание - причина этого происходящего. От четкого осознания этого по нему самому прошлась дрожь удовольствия, падая в член и смягчая первое движение чужих бедер, плавно загоняющих полдлины внутрь. Он не успел перед этим в последний раз вдохнуть привычным способом, и пришлось спешно перестраиваться на нос, чтобы не задохнуться и не захлебнуться в самом себе.

    Больно ли это таким образом? Да еще бы, это тебе не задница. И уж точно куда сложнее заставить себя расслабить ту часть, которая и задохнуться может. Но и здесь боль ушла быстро, оставляя приятную рутину расслабления и странного блаженного состояния. Это, наверное, из-за жидкостей. Жидкостями он исходил знатно, не двигаясь и буквально вися на чужих бедрах.

    И наверняка он выглядел ужасно. Со слезящимися глазами и рукой, то и дело пытающейся потянуться к собственному члену, но снова вцепляющейся до синяков в кожу. Но определенно это стоило того, чтобы посмотреть на то, как Андрей тоже выпадал в свою вселенную от просто минета. Как, не стесняясь, стонал, стоило посильнее сжать губы, с силой проходясь по стволу. Или когда он проходился... Это не важный нюанс. Важный нюанс - что Андрей этого явно не забудет.

    А его новый пункт плана - чтобы это было не единственное, что он запомнит. Он собирался изучать это пространство во все стороны. Но не потрогать за самое чувствительное в самом начале, чтобы почуять базу и почву, от которой надо отталкиваться, Дар просто не мог.

    А еще терпеть. Интересно, отложенный оргазм - это сразу приговор или чуть погодя?

    +1

    16

    Андрею в жизни встречались всякие партнёры с разным отношением к минету: люблю, ненавижу, прикольно, не вкусно, тупо (и такое бывало), мерзко, унизительно. У него были даже мальчики по вызову, которые не особо любили брать в рот, и Андрей их не принуждал. Андрей категорично уверен, что любые сексуальные практики должны быть исключительно добровольными, и даже одолжение по каким-либо причинам является насилием. Андрею нравилась власть, контроль, доминирование и, быть может, чуть-чуть боли (причём с обеих сторон), но настоящего принуждения он не допускал и не принимал. И очень сильно надеялся, что Дара получал удовольствие не меньше, чем он сам, когда стирал большим пальцем влагу у его глаз. Они не обсуждали ничего, но Андрей верил, что они знали друг друга более чем хорошо, чтобы понимать истинные мотивы обоих.

    К тому же это Дара. Сильный духом, непокорный и гордый Дара, который скорее разругается с Андреем, чем позволит ему сделать что-то не понравившееся. Именно поэтому они и спорили раньше из-за подарков, знаков внимания и прочих штук, которые выкидывал Андрей к большому неудовольствию Дары. Да они встречаться то, по хорошему, начали так как подрались из-за тапочек.

    И он надеялся, что Дара видел это в его глазах. То восхищение и обожание, с которым Андрей смотрел на него, не в силах оторваться от прекрасного и любимого лица, сильно и ритмично толкаясь ему в рот, придерживая голову и следя, чтобы тот не задохнулся. Андрею было наплевать — нет, это не совсем правда, Андрей ревнивый собственник и люто ненавидел каждого, кто смел ошиваться рядом с Дарой, но имел ли он право? Не тогда, когда оттолкнул его сам, не тогда, когда решил, что между ними могла существовать лишь дружба, поэтому Андрей терпел. Видел красное, смаргивал пелену злости и, стиснув зубы, терпел. Но ему было наплевать на технику. Не на количество членов, побывавших во рту у Дары, но справедливости ради и рот Дары не первый, в котором побывал сам Андрей, поэтому катилась бы его ревность ко всем чертям.

    Но ничего не существовало на свете важнее того, что это для него. Для Андрея. Ради Андрея. И он единственный сейчас, о ком думал Дар, кого чувствовал Дар на своём языке. Кого он видел и ощущал. Кому позволял. И Андрей с благодарностью забирал очередной подарок, быть может не очень умелый, но весьма старательный, от которого мучительная дрожь дёргала за мышцы живота и собиралась в паху протяжной, ноющей сладостью, всё нарастающей с каждым скольжением головки по горячему языку.

    С каждым движением красивых и напряжённых губ, между которых он с усилием протаскивал член, не в силах сдерживать тихие стоны от интенсивности ощущений. В нём уже всё горело. Даже не с момента, когда он полностью обнажился перед Дарой, и даже не с того, когда начал танцевать. Томное, густое возбуждение начало тихо собираться в его глубине ровно тогда, когда он обозначил вознаграждение. Вначале смешиваясь с нетерпеливым ожиданием узнать, кто же получит его, а затем, предвкушающее, когда он начал планировать, как будет отдавать свой долг.

    Он ждал уже несколько часов, твердея и расслабляясь всё то время, пока они обедали, гуляли, возвращались домой. Андрей едва ли сдерживал свой восторг от возможности попробовать что-то кардинально новое, поиграть, пусть и едва, но прикоснуться к ролям и тому, что он обожал в сексе. Попробовать и посмотреть как на это отреагирует Дар. И, быть может, пойти ещё дальше, настолько далеко, насколько Дара позволит ему.

    Андрей поудобнее перехватил Дару за челюсть, подставляя раскрытую ладонь и придерживая за загривок, почти перестал сдерживать себя, ускоряясь.

    — Потерпи чуть-чуть, детка, — мягко попросил он, успокаивающе гладя пальцами его лицо.

    Его голос окончательно упал в вибрирующие басы, смешавшись с хрипловатыми, низкими стонами, когда он отчаянно начал загонять себя на вершину удовольствия, сильнее и резче двигаясь, не позволяя себе думать или замедлиться, отвлечься, утопая в серо-коричневом, затопленном колдовским притягивающим чёрным. Он видел своё отражение в сверкающих от слез глазах Дары, видел самого себя в обхвате чужих губ, как его член натягивал кожу на щеке, и сходил с ума. От страсти и желания обладать, от чувств настолько сильных, что они не помещались ни в груди, ни во всем теле, ни даже во всей Вселенной. У того, что чувствовал Андрей ни в одном языке мира вряд ли нашлось бы достаточно слов чтобы это описать. Впрочем, достаточно было одного лишь слова.

    Любовь.

    Он отпустил Дару, вытаскивая член и делая последние несколько движений своими пальцами, с длинным стоном кончая на его лицо. Он не слишком хорошо знал о желаниях Дары, чтобы тому спускали в рот — вообще ничего не знал, — но не смог отказать себе от своей потребности испачкать его. Пометить. Оставить на нём свой запах, словно территориальный самец, отгоняющий других претендентов куда подальше.

    В чёртов Ад, например! 

    Андрей стёр с головки последние капли спермы и размазал их по губам Дары, втер белёсые потеки в кожу скулы, и, наклонившись, провёл языком по его щеке, собирая с неё терпкую солёную жидкость. А затем поцеловал Дару в губы, влажно и грязно, обворачивая своим языком его и смешивая их запахи, превращая в один.

    — Мальчик мой, — прошептал, оторвавшись, но не отстраняясь, прижавшись лбом ко лбу. — Мой любимый и чудесный мальчик. Обожаю тебя. — Андрей взял его за руки и, выпрямившись, потянул наверх, помогая подняться. — Не надо, — покачал он головой, не отпуская рук Дары и не давая ему прикоснуться к себе. — Я ещё с тобой не  закончил.  — Он мягко подтолкнул его назад к кровати, роняя на постель и следуя за ним, становясь на колени сверху. — Бедняжка. — Андрей провёл по натянутым в паху Дары джинсам, легко ударив костяшками пальцев по выпуклости на них. — Кому то требуется помощь.

    Он до конца расстегнул джинсы и стянул их с ног Дары, утянув вместе с ними и бельё, скидывая их небрежно вниз. Затем на пару секунд отодвинулся, наклоняясь и подбирая что-то с пола.

    — Ты мне доверяешь? — улыбнулся он, вызывающе и обещающе смотря на Дару, приподняв в руке свой головной платок. — Хочешь узнать, что ты сегодня купил?

    Отредактировано Andrei Demetru (17 Июн 2022 04:17:10)

    +1

    17

    Пошлее, чем стоять перед кем-то на коленях с членом во рту, придумать сложно, конечно. Пошлее, не потому что непристойно, а потому что это какая-то базовая плебейская фантазия обычного не самого продвинутого мужика, зашедшего на порнхаб в надежде увидеть что-нибудь, кроме миссионерской. Вроде как, если подруга сделала тебе минет, то ты уже чуть более особенный, чем каждый твой второй коллега или собутыльник. Явно не то, что удивит хоть сколько-то искушенного в сексе человека, избавившегося от внутреннего ханжи. Явно не, что удивило бы Андрея. Явно не в его исполнении - с тишиной, предательски слезящимися глазами, отсутствием какой-либо техники, но спасибо хотя бы с достаточным самоконтролем, чтобы заставить себя расслабиться и успевать дышать под не особо сексуальные звуки.

    И несмотря на все это - что-то как будто бы изменилось. Сдвинулось. Из блаженного всеобъемлющего "здесь" выбрало направление и развернуло туда стрелку навигатора. Они еще не идут, но скоро отправятся. Он как будто чувствовал это в том, как смотрел на него теперь Андрей, - хотя, может, это искажение зрения Дара из-за жидкостей и вибрации - неотрывно и внимательно, будто отдельно от живота, исполняющего почти тот же самый танец, чтобы толкаться в его рот и горло, щекотно проходясь по небу, но уже не вызывая предательского рефлекса. Смотрел со всепоглощающим вниманием, на контрасте с немилосердным четким ритмом чуть поглаживая и придерживая его голову, следя, чтобы не случился один из двух казусов минета, о которых никогда и никому не хотелось писать в некрологе.

    Взгляд выжигал сердечки в паху, не давая возбуждению перестать терзать его ни на момент, а он не мог ничего с этим сделать пока, кроме как прочерчивать дорожки короткими ногтями на чужих бедрах. Может быть, за это не особо-то и многие любят минет? Это настоящая пытка. Почти как стриптиз. Иронично. Ты можешь лишь смотреть и отдаваться на волю партнера на свой страх и риск. Можешь, конечно, потрогать, но едва ли - все рефлексы уходят на то, чтобы не упасть, когда устал стоять на коленях и держать равновесие, даже когда тебя держат. Противостоять движению, неизбежно пытающемуся выбить из него. Хотя, наверное, за двадцатку - нормально. Просто потерпеть, а в конце - награда.

    Но терпеть сложно, когда твоя награда - вся перед тобой и ты безумно ее хочешь. Хочешь, чтобы она забрала тебя в пике вместе с собой, чтобы тебе тоже было хорошо... Твоя награда - это быть здесь, потому что ты сам это предложил. Предвкушение сводит с ума, вместе с деталями, которые видишь под другим углом, стоит отвести ненадолго взгляд, роняя его обратно перед собой. А перед собой - сочная и влажная от твоей собственной слюны плоть, чуть пульсирующая в такт сокращающихся мышц над резко очерченными гранями живота. Как будто бы у него и без этого не было фиксации...

    Слова Андрея заструились по позвоночнику холодным, вкрадчивым ручейком. Из фляжки. Так мало в этой пустыне - ему хотелось еще. Хотелось потереться о вновь прикоснувшиеся нежные пальцы, но ему не позволила вторая ладонь, простреливая будто шаровой молнией где-то между лопаток.

    Нет, он не терпел за награду. И вообще не терпел, хоть сам по себе физический процесс так себе. Он получал удовольствие от того, как в продолжении стриптиза с Андрея продолжали слезать какие-то слои, которые он пока не имел сил осмыслить, но обязательно сделает это позже. От того, как жадно в него всматривались серые глаза, и как он до последнего смотрел в ответ через призму высыхающих слез от саднящих уголков губ и глотки, сцепившись с Андреем взглядами, как псы на случке. Пока ему не понадобилось все расслабление, чтобы горло не сопротивлялось вторжению, и веки сами не упали в подобии ложного почти-оргазма. Это просто заражение. Наверное... Он уже не был уверен, потому что погрузился в то состояние, когда от микса фантазий и действий часть тела просто начинает покалывать иголочками, как будто отлежал руку. Но оно заводит тебя и подталкивает к пику.

    Кажется, пора было подумать о второй вещи, приводящей к постыдным некрологам...

    Но вспомнил он об этом поздновато. И не понадобилось. Только машинально открыл рот, когда Андрей неожиданно отстранился. Чтобы окончательно запошлить их клише. То есть, конечно же, нет, не ради этого.

    Дар понимал, для чего. Через небольшой шум в ушах, через небольшую саднящую боль - но понимал. И не отстранился, только прикрывая глаза. Затопала ли ножками его гордость и прочие там всякие предупредители всякого? О да, еще как! Стоило ли столько времени выеживаться, чтобы ступить на эту дорожку в надежде, что эту игру можно играть по другим правилам или принести в нее свои?

    Определенно, стоило.

    Потому что он влюбленный идиот.

    И в какой-то момент что-то в его жизни пошло не так и упорно ломало все устоявшиеся рамки на своем пути.

    Он хотел присоединиться, потому что остановить это ломание не мог. Оно началось, когда ему было четырнадцать. Оно ломалось и оставляло за собой руины. Он же нашел человека, с которым можно было сломать, чтобы на этом месте построить что-то заново и гораздо лучше.

    Чужое семя - вязкое и терпкое. И это не то чтобы хуже всего остального, что попадает на лицо человеку за время его жизни без всякой пошлости. Дар открыл глаза, чуть встряхиваясь, как собака, чтобы капли, повисшие на брови, не попали в них. Последнее прикосновение губ к головке члена - не то поцелуй, не то роспись на договоре о собственности. Сложно сказать. Ему тоже придется это обдумать потом.

    Потому что пока - нет ничего важнее благоговения в голосе Андрея, и он так этому предательски подвержен, что от собственной уязвимости где-то внутри некомфортно. И страшно.

    Но страх вел в этот раз в какие-то очень странные дебри.

    Он делал их поцелуй, в этот раз настоящий, острым, словно стекло, прошивающее насквозь пах.

    Он хотел было обнять помогшего подняться Андрея за шею, но тот ему не позволил, на что Дара только нахмурился, вопросительно склонив голову набок. Его руки Андрей надежно, видимо, думая, что первое, что он кинется делать - так это надрачивать себе. Но у них обоих на самом деле другие планы. И Дара решил дать Андрею осуществить свой. В конце концов, он получил свою часть, теперь же была его очередь, и ему было интересно, чем еще сегодня его будут удивлять.

    Он раскинулся по необъятной постели, как было велено, лениво ухмыляясь и глядя из-под полуприкрытых век, вытирая предплечьем рот от загустевающей слюны. Сперма на лице тоже уже начинала подсыхать, немного даже на руке тоже осталось.

    — Мне очень давно требуется помощь... - голос едва слышный и хриплый.

    Уже пять лет как ему требуется помощь, потому что его кукуху напрочь заклинило, и она не воспринимала никого рядом с собой всерьез, кроме одного единственного-человека.

    Он резко вдохнул от прикосновения к члену даже через джинсы. Кажется, там все надулось, как враги в некоторых видеоиграх. Пульсирующие такие. Обычно взрываются еще. Внутри все сжалось, когда Андрей еще и добавил, стаскивая с него штаны вместе с бельем и, конечно же, задевая.

    — Что, хочешь мне волшебный ковер показать? - да, про Аладдина было при этом вопросе не вспомнить просто греховно. Его бы на костре сожгли сразу после того, как кончит. Парни из Министерства отсылок.

    Они оба знали ответ на вопрос Андрея. Дара доверил бы ему свою жизнь. О меньшем не стоило бы и спрашивать. Но если в ближайшее время Деметру не заставит его любым способом кончить, то их умерли в один день настанет очень-очень быстро. Он нетерпеливо потыкал Андрея усталым коленом, с вызовом смотря в ярко очерченные косметикой серые глаза.

    0

    18

    — Ну, не ковёр, — усмехнулся Андрей, наклоняясь, чтобы поцеловать Дару в пинающее его колено, — но волшебство я тебе точно хочу показать. Точнее — рассказать и дать почувствовать.

    Он потянул его на себя, поднимая и вновь ставя на колени, но уже более низко и удобно, чем было на полу. Помог снять футболку, не слишком изящно и довольно поспешно, ему просто надо было избавиться от неё, а не устраивать стриптиз. Потому что стриптиз сегодня устраивал Андрей. Нежно погладил тыльной стороной руки по скуле Дары, а затем сложил в несколько раз платок, завязывая ему глаза. Провёл кончиками пальцев вдоль рук по всей длине, от плеч до запястий, обхватил их и завел за спину, связывая поясом от костюма. Монеты золотом легли на кожу, оттеняя её и украшая. У Дары красивые руки, сильные, мускулистые, с плавными линиями и тёмными волосами, пока ещё не слишком густыми и толстыми, но с возрастом они станут более видными.

    Забавно, что в их паре за растительность отвечал именно Дара, так как Андрей своей похвастаться особо не мог, да и избавлялся от неё по большей части. На кой чёрт ему редкий, унылый островок на груди? Андрею нравилось быть в большей части себя гладким и мягким. Гей он или нет, в конце концов?

    Дара, не смотря на свой весьма юный возраст, был настолько мужчиной, насколько вообще возможно им быть. И это притягивало к нему Андрея, явно имевшего слабость к мужикам, как бы он не уговаривал себя на женоподобных фей. Нет, манерные пассивчики его тоже привлекали, но больше как тематическое развлечение на пару раз, чем долгосрочные отношения.

    Особенно если они ещё и вели себя как истеричные девки.

    — Я просто напоминаю, что тебе достаточно сказать одно “хватит”, чтобы всё завершить. Я не хочу, чтобы ты терпел. Мы делаем это ровно до того момента, пока оно тебе приятно.

    Андрей дождался согласия и поцеловал Дару в губы, в кончик носа, подбородок и снова в губы. Он мягко протанцевал пальцами по шее к ключицам, выделяя их более сильным нажатием и, наклонившись, прихватил губами один сосок, обводя языком ореол, немного пососал и перешёл на второй, повторяя. Погладил живот и бока, спустившись почти до самого паха, стараясь не пропустить ни одного сантиметра мягкой, бархатистой кожи. Медленно, давая Даре прочувствовать каждое своё движение, отвлекая его от всех других ощущений, кроме собственных касаний и голоса.

    — Потерпи ещё чуть-чуть, — попросил он, оборачивая его член ладонью и слегка сжимая, успокаивая. — Ты обязательно получишь всё. И даже больше. Помнишь? Я обещал тебе волшебство.

    Он переместился назад, за спину Дары, ненадолго замирая там и давая ему освоиться. Каким бы безопасным не считал Дар Андрея, инстинктивное напряжение от того, что кто-то находился за спиной и его не было видно, практически невозможно было избежать. Особенно кому то с таким прошлым как у Дары.

    В первые недели как Андрей увидел его впервые, тот, кажется, ждал опасности каждую минуту. Напряжённый и подозрительный, он был готов к драке в любой момент. Андрей был рад, что в какой-то момент это ушло. Хотя бы рядом с ним.

    — Когда я впервые увидел тебя, — Андрей прижался грудью к спине Дары, прошёлся легкими поцелуями сзади по шее, лизнув тонкую кожу за ухом и прихватил зубами мочку уха. — То подумал, что ты похож на раненного волчонка. Едва живого, измученного, но всё ещё не сломленного, забившегося в угол и рычавшего на каждого, кто пытался к тебе подойти. Ты бы скорее умер, чем позволил кому то завладеть тобой. И это восхитило меня. — Он с улыбкой потёрся носом о висок, оставляя на нём поцелуй. Очередной. Один из бесконечного числа, что он вообще хотел дать Даре. —  И восхищает до сих пор. Твоя смелость, дерзость и непокорность. Бесит и восхищает одновременно. То, как ты упорно сопротивляешься мне и моему желанию избаловать тебя до безобразия. Ты же знаешь, что я могу дать тебе всё, что угодно.   

    Андрей толкнул Дару вперёд, опрокидывая на постель, на мгновение лишая опоры, прежде чем его грудь мягко ударилась о покрывало. Оседлал бёдра, усаживаясь сверху и целуя между лопатками.

    — А тебе ничего не нужно. Все эти пять лет, сколько я пытаюсь завалить тебя подарками, ты также упорно от них отказываешься.

    Ему несложно было говорить это Даре. Сложно было не говорить последние пять лет. Да, он делал какие то комплименты, хвалил за причёску, цвет волос, одежду — которую сам ему покупал, — но то лишь крошечная часть того, что Андрей должен был рассказать. Что Андрей по-настоящему чувствовал. Почему он поступил тогда так, а не иначе.

    Дара должен был знать, что это не из-за отсутствия интереса со стороны Андрея. Совсем нет. 

    — Сводишь меня с ума, — пожаловался он, рисуя на лопатках сложные узоры. — И всегда сводил. Поэтому я тогда оттолкнул тебя. Господи, тебе было шестнадцать лет и ты был слишком уязвим. Я должен был дать тебе время разобраться в себе. Но не потому что не любил тебя. Наоборот, я слишком сильно тебя любил, чтобы позволить тебе запутаться в своей благодарности. Знаешь, я до сих пор не уверен, что ты распутался. Ты такой юный, потрясающий и независимый, зачем тебе я? Мне в следующем году будет сорок лет. Я старый извращенец, — хмыкнул он, разминая пальцами чуть напряжённые из-за скованности руки. — Старый, странный, помешанный на работе гей. Вот где я вижу волшебство. То, что ты согласился быть со мной. И твоя спина, — добавил он, присоединяя к пальцам губы. — Очень волшебная,  трогательная спина. Её постоянно хочется трогать и целовать.

    Как и Дару целиком. Андрей не мог назвать себя очень тактильным человеком, но иногда кожа на его пальцах требовательно гудела от желания прикоснуться. Погладить. Обнять. Взъерошить и растрепать волосы. Облизать, оставляя на шее влажный след себя. Свой запах.

    Где-то в глубине души Андрей всё ещё не мог осознать, что Дар и правда стал полностью его.  Без остатся.

    — Ой, вот мы почти и добрались до волшебства, — выразительно произнёс он, опуская руки на задницу Дары. —  Не ковёр, не тебе понравится.

    Он оставил на ягодице след своих зубов, ведя языком вдоль всей её длины, проваливаясь в изгиб поясницы, затем поднимаясь вверх до самой вершины и спускаясь в самую нижнюю точку, где начинались ноги. Поцеловал спрятанное под мышцей местечко возле самой мошонки, вылизал яички, приподняв зад Дары вверх, поцелуями перешёл на соседнюю половину, повторяя весь путь, только наоборот, возвращаясь на спину.

    — Если бы видел себя, — прошептал Андрей, выпрямляясь и рассматривая распростёртого перед собой Дару. Он подтащил к себе одну из декоративный, узких подушек, подсовывая её под пах Дары, чтобы тому удобнее было держать бёдра поднятыми. — Так, как вижу тебя я. Такой красивый. Доверчивый. Мой, — чуть более жёстко произнёс он, наклоняясь. Целуя в копчик. — Никому тебя не отдам. И не отпущу. По крайней мере, пока ты сам не захочешь уйти. Но я постараюсь сделать так, чтобы это самое пока не наступило как можно дольше. 

    На теле Дары, наверное, не осталось почти ни одного места, не помеченного Андреем. Кроме ног, но чуть позже он и туда доберётся. Это как клеймо, что он ставил на Дару, везде, где мог. Чтобы у того не осталось ничего, про что можно было бы вспомнить, не краснея при мысли о том, что там был Андрей. Особенно, конечно, здесь. На своей чудесной, притягательной заднице, на которую взгляд Андрея падал как приклеенный, стоило Даре повернуться к нему спиной. Не то, чтобы Андрей в принципе мог оторвать от Дары взгляд, какой бы частью тела тот к нему не оборачивался.

    Он с силой сжал пальцы на подтянутой, упругой коже, разводя ягодицы в стороны и раскрывая перед собой. Определённо роскошный вид. Он скользнул языком в ложбинку посередине, следуя до входа и останавливаясь, прикасаясь к нему кончиком. Вначале лишь поглаживая и смачивая, а затем надавил, погружаясь внутрь. Лаская изнутри, смачивая и расслабляя мышцы. Заставляя их раскрыться и принять больше. Его собственный член, передохнувший и восстановившийся, заметно потяжелел и напрягся, собираясь идти на второй заход. Собственно, ради этого Андрей всё и затеял. Нет, конечно в первую очередь чтобы доставить Даре удовольствие, но во многом и для того, чтобы отдохнуть самому.

    Он очень хотел Дару. Полностью. И минета ему совершенно не хватило.

    — Ну вот и волшебство, — певуче произнёс он, отстраняясь. — Где-то оно там спрятано. И мы его обязательно найдем.

    Андрей поднял с кровати то, что прихватил с платком из тумбочки: смазку, пачку презервативов и анальную ёлочку. Не переставая улыбаться щёлкнул крышкой и щедро вылил смазку на игрушку, ловя пальцами капли, падающие на Дару.

    — Банановая. Неплохо пахнет, — прокомментировал он.

    Постучал кончиком ёлочки по мягкому, чуть подготовленному анусу, и немного покружил вокруг входа, готовя и предупреждая перед тем как плавно втолкнуть сразу два первых шарика внутрь тела Дары. Притормозил, давая привыкнуть, а затем потянул на себя, медленно вытаскивая один, задерживая самую широкую часть у края, растягивая и давая прочувствовать как можно более полно. И протолкнул обратно.

    — Если тебя интересует какого она цвета, то она — голубая. Голубая стеклянная елочка, — певуче произнёс Андрей, дразня Дару игрушкой, чуть раскачивая её туда-сюда. — Я купил её для тебя, потому что тебе очень идёт голубой цвет. Обожаю твои голубые волосы. Это твой самый лучший цвет оказался в итоге. Нет, мне все нравятся, но голубой — особенно. 

    Он надавил сильнее, но осторожно  — следующий шарик уже достаточно большого размера, а меньше всего на свете он хотел Даре навредить или сделать больно.

    — Хочешь узнать сколько их всего? — спросил он. — Шариков. Это был четвёртый, если ты вдруг сбился со счёта.

    +1

    19

    Настоящее волшебство в том, что он все еще позорно не спустил прямо под взглядом серых глаз Андрея, в которых сверкала хитринка, переливаясь в такт льющимся из красивого - идеального - рта слова. Что не кончил от поцелуя в колено, настолько ласкового, что все содержимое паха начало растворяться в томном предвкушении, выделяя пузырьки, поднимавшиеся вверх, в грудь, щекоча под ложечкой.

    Даре, впрочем, было сложно как-то вменяемо описать, что он чувствовал сейчас. Все это - любовь, конечно же она, но у любой любви есть оттенки даже внутри чувства к одному человеку. Иногда они яркие и насыщенные, ярко-красные страстные или тоскливые серо-голубые в разлуке, но иногда краски смешивались в невероятные миксы, как оставленная без присмотра палитра акварелиста. В его красном бархате расползались готические черные и темно-синие пятна экзистенциальных страхов, фиолетовая лихорадка, яркий голубой, ведущий за собой в поле неизвестности ободряющим неоновом знаком, нежнейший розовый, кружащий голову... Андрей никогда не давал краске до конца высохнуть и закрепиться, наливая "воды" - каждым движением, словом и взглядом. Его непостоянное постоянство привело их сюда, и это было не то, что хотелось остановить. Это было то, в чем хотелось жить. Как рыба в океане.

    Он доверчиво вновь поднялся на колени, в этот раз на мягком и комфортном дорогущем матрасе, позволяя себя раздеть и быстрым движением смахивая немного застывающего семени с носа - где было слишком невыносимо щекотно. Не удержавшись и пару раз потеревшись грудью о чужое разгоряченное тело. Пока еще мог видеть.

    Повязка из газа почти непрозрачная, но и не полностью темная. Это цветная красная тьма, как раз как тот самый бархат арабской ночи. И ему пришлось отдаться своему проводнику в этой тьме, бесстрашно. Хоть он и дернулся от щекочущих прикосновений пальцев по всей длине рук, но это не страх и не неожиданность - это тело всколыхнула неожиданная яркость легкого ощущения на возбужденной, горящей от томления коже. Он позволил завязать себе руки, с интересом пробуя узел на прочность. Не самый прочный. Как-то они с Томми тренировались, и тот в шутку связал его узлом, из которого он не знал, как выпутаться. И пришел на помощь, только когда Дара откровенно запаниковал и был готов звать на помощь.

    Даже странно, что это не всколыхнуло внутри ничего такого, что было бы сейчас неуместно.

    На фразу Андрея он тихо хмыкнул, улыбаясь уголком.

    — Мне очень приятно. Продолжай, - он чуть поднял связанные запястья и опустил, чтобы монеты отчетливо звякнули.

    Голос еще не пропал, но стал низким и больше похожим на тихое гудение, нежели на четкие слова. Но Андрей все еще был достаточно близко, чтобы различать слова. Дар чувствовал его по исходящему теплу, а еще немного - пророческим зрением влюбленного. За секунду до того, как почувствовал, он уже знал, что Андрей поцелует его в нос, даже после поцелуя в губы. Не ахти какая способность к предсказанию, но все же... Это было настолько "их штукой", что Дара даже не стал с самого начала выяснять, откуда у Андрея взялся в отношении его этот жест. Он просто был, всегда. И лишь по одному ему он узнает Андрея, будучи слепым или переписываясь с непонятным номером. Да, даже в переписке Андрей был единственным, кто целовал его в нос.

    Поцелуй после - густой и насыщенный вкусом, лишенный формы, создаваемой зрением. Чистое ощущение на языке и небе, на чужих припухлых губах изогнутой формы. И порхающая на кожей, как бабочка, ласка. Недолго, как и положено бабочке. Он невольно выгнулся навстречу влажному прикосновению на соске, затягивающему в себя. Выгнулся навстречу нежному теплу, пульсирующему одновременно на коже и на кончике раскрасневшегося от перевозбуждения члена вместе с каплями смазки.

    — Ты меня уговариваешь? — он ухмыльнулся, но не смог удержать себя от того, чтобы не толкнуться немного в чужую ладонь, громко выдыхая от небольшого, но все же облегчения. Это почти ничто в сравнении с требуемым, но все равно немного взрывало мозг непредсказуемостью положения пальцев.

    Они быстро исчезли, позволяя вновь слегка обмякнуть, но Дар тут же напрягся вновь, выпрямляя спину. Тепло перед ним исчезло, сначала совсем, потом появилось где-то сбоку вместе с шорохом постельного белья и матраса, перетекая назад и ведя за собой, словно пастух, стадо мурашек. Ни зрения, ни рук. Ни контроля. Почти как в Лондоне в самом начале. Он ненавидел это. Но это был Андрей, который вернул ему руки, ноги и контроль. И ощущение себя и пространства вокруг. Андрей знает цену и ни за что обратно не отберет это просто так. И уж точно не сейчас.

    Для подтверждения своего мысленного спора с самим собой он чуть прянул связанными руками и спиной назад. Конечно же, - как же еще могло быть? - встречаясь с широкой грудью Андрея. Как быстро очередное падение с попыткой ухватиться за призрачную руку превратилось в цементированное и надежное "конечно же"... Быстро ли он адаптировался, или просто эта бетономешалка всегда там стояла, на грани периферийного зрения, как фейри в лесу?

    Он наклонил голову, позволяя легким поцелуям взрывать свои рецепторы восприятия и датчики давления на коже, а словам Андрея течь вибрацией по костям, как по акведукам, питая все двигатели маленького города имени себя. Его кончики пальцев едва прикасались к животу Андрея. А внутри бушевала настоящая буря эмоций, которые так много тренировались на учебных тревогах, которые он им устраивал своими бесконечными фантазиями, что, предсказуемо, когда прозвучало: "Это не учебная тревога! Нам наконец-то говорят то, что мы хотели услышать!" - не знали, что делать, и просто метались в истерике все разом, создавая вновь хаос красок в душе.

    — Больше бесит, - он весело фыркнул, отмечая, что от волнения голос даже обратно скакнул вверх по громкости немного.

    Волчонок... В этом сравнении было нечто родное, но рассказанное по-другому. Рассказанное другим человеком, если точнее. Андрей видел иное сходство, зато, кажется, имел такое же желание самому побыть немного зверем со звериными нежностями и прикосновениями, словно они и впрямь одна стая... Пока еще нет, но скоро будут, впрочем.

    В паху дернуло от ощущения падения, мягко закончившегося в простынях под чужим весом. Он ощущал бедрами так до конца и не расслабившийся член Андрея и все же инстинктивно немного дернулся задницей, проверяя захват на прочность и заодно устраивая собственное хозяйство поудобнее меж складок. От поцелуя меж лопаток пах и все его существо прострелила молния, сводя вместе лопатки и плечи.

    Это была исповедь. И вся эта исповедь была как Андрей. Начиная от выбранного момента и заканчивая деталями. Дара слушал внимательно каждый выдох этой исповеди, потому что, шаг за шагом, хотел простить все, чтобы никогда в их дальнейшей жизни никакие обиды, большие или мелкие, накопившиеся за этот период хаоса длиной в пять лет никогда больше не показал носа. Они только начали. И в этом процессе приходилось делать перерывы. Чтобы каждый из этих перерывов забеременел, набряк и разразился чем-то подобным, выдавливая это из них по миллиметру. Утекая вместе с журчащим вибрато в голосе Андрея, от которого у Дары возбужденно немела кожа на груди.

    — Я не согласился. Я предложил. Тебе быть со мной. Дважды, - уточнил он тихо, чуть поворачивая голову щекой на ткань. - И неправда, что мне не нужно было ничего. Просто мне нужен был ты. И это единственное, что ты отказывался мне дать.

    Это не обвинение, просто у них вечер откровений. Он, может быть, глупый и упрямый в своей настойчивости, и плохо объясняет, но Андрей впрямь не понимал, что это не благодарность, в которой он запутался, хоть он и был благодарен. Но благодарность в мире Дары отдают по-другому, не любовью и не постелью, а верностью и готовностью сделать то же самое. Отдать жизнь за жизнь. Прикрыть в суде. Прыгнуть под пулю. Это совсем другое. Это то, что было между ними, как между друзьями, как просто между двумя мужчинами. Было и есть сейчас, ведь они все еще друзья. Оно никак не касалось того, что помимо этого возникло у него к Андрею.

    Ласка, в которой он и без того уже утопал, сменилась вновь чем-то более откровенным и еще больше похожим на звериные брачные игрища. Как будто Андрей пытался ответить на так и не заданный Дарой в самом начале их настоящих отношений вопрос, а не был ли Андрей с ним, потому что просто так повернулось. А ведь этот вопрос иногда нет-нет, да и мелькал у Дары после. Все еще. Ведь тот тоже мог все еще путать одну любовь с другой и иногда ощущение, что они - тот редкий случай, когда душа победила плотское желание, - наведывалось, терзая мозг. И вот теперь ему, кажется, почти стыдно, что в его голове оно появлялось.

    Такая правда была бы просто несовместима с тем, что делал сейчас Андрей, вылизывая все его впадины, игриво кусаясь, отправляя жалящие волны резкого возбуждения прямо в член, присваивая с коротким взблеском той стали в голосе, с которой тот общался на рабочие темы, делая бизнес. Дар тяжело дышал, с благодарностью чуть потираясь о подложенную подушку членом, остро ощущая потребность, чтобы под живот поднырнули широкие ладони, лаская, чтобы затем сжаться на члене, резко доводя до оргазма, но это был все еще легкий путь. Путь тела. А его мозг хотел идти по пути, куда его вел Андрей.

    Проникновение языка - одновременно почти неощутимое, но каким-то образом - пропустить невозможно. Странное ощущение, встреченное с удивлением и отдачей от неожиданности и слепоты. Дразнящее и быстро закончившееся, стоило только расслабиться. Знакомый звук тюбика включил Дару обратно, и он оглянулся рефлекторно через плечо, забыв, что не особо-то чего и видит. Пришлось обратно уронить голову на постель, чуть вздрагивая от прохладной на контрасте с кожей смазки, капающей на бедро и задницу. От комментария Андрея он только фыркнул, уже не находя в себе почти голоса, чтобы отвечать. Только пульсирующее желание двигаться, бьющее в виски. Кажется, он правда начал перегреваться...

    От прикосновения явно не члена он тоже слегка дернулся - будучи в смазке, оно явно было еще прохладнее. Пробка? Но уж точно не вибратор или дилдо. Ответ он почувствовал до того, как его озвучил Андрей.

    Проникновение выбило немного воздуха из груди, и сухо оборвал вдох недовсхлипом. А останавливаться Андрей не собирался, играясь с ним, опасно проходясь рядом с местом, которое, кажется, если задеть, сейчас и окончит все, настолько он перевозбужден сейчас.

    Голубая, мать его, елочка, блин.

    Дар оскалился в складку ткани, подаваясь назад задницей, пытаясь насадиться поглубже - вдруг, не промахнется. На фоне былых откровений признание в любви к синему цвету волос - вроде ни о чем, но кажется предательски милым даже в такой позе и со связанными руками. То ли смеяться, то ли стонать, то ли плакать. Сделать ни того, ни другого, ни третьего Дар не мог, мог только закатить глаза и показать Андрею два пальца в известном жесте одной из связанных рук. Что он и сделал, тут же сожмуриваясь от дальнейшего проникновения, в этот раз действительно попавшего, куда надо. Внутри паха заворочалось, телеграфируя ему красными мухами перед глазами от удовольствия, но так и не отправив в милосердный экстаз. Он вжался бедрами в подушку, отпрянув от ощущения и тыкаясь лбом где-нибудь, где ткань еще не нагрелась от него же самого. Воздух застревал в груди, делая собственное дыхание слишком громким для дыхания и недостаточно громким, чтобы превратиться в стон.

    +1

    20

    — Отказался, да, — не стал отпираться Андрей, да и был ли смысл? — Потому что… Знаешь, чего я боялся последние пять лет сильнее всего? Что однажды приеду к тебе, а тебя там нет. Что ты решил пойти дальше без меня. Что я наскучил тебе, и у тебя появилась новая жизнь, в которой мне места нет. Зачем тебе я? Когда у тебя вся жизнь впереди, друзья твоего возраста, жизнь, в которой я быть не могу. Пытался ли я подкупить тебя? Я не буду за это извиняться! — чуть с вызовом произнёс Андрей, оглаживая ладонями спину Дары, успокаиваясь и заземляясь на ощущении чужого тепла под пальцами.

    Без этого сознание пыталось соскользнуть с реальности в зыбкую дымку морока, принося с собой ощущение иллюзий, что способны рассеяться от одного резкого движения, забирая все видения с собой. Андрей никогда о Даре не мечтал. Боялся, что своими фантазиями разрушит их хрупкую дружбу, позволит себе однажды взглянуть на Дару иначе. По другому.

    Разрешит себе смотреть на Дару иначе.

    — Никто не оставался со мной. Все уходили. Рано или поздно. Жить со мной очень сложно, я всё рушил всегда.

    Андрею так легче. Признаваться. В первую очередь самому себе. В полумраке комнаты, где его нервные и болезненно-тяжелые вздохи заглушались тихой музыкой, и отвлекали от шума бьющегося сердца. Легче, когда он держал всё под контролем, когда Дар не мог развернуться и посмотреть на него своими невероятными разноцветными глазами, когда он не видел эмоции, что возможно прямо сейчас были у Дары на лице. Не мог прочитать на нём то, что читать не хотел.

    Никто не говорил, что у Андрея отличный способ решать затруднения.

    — И я был готов остаться с тобой в любом статусе, лишь бы остаться. Пусть просто другом, но быть рядом с тобой. — Андрей обхватил Дару за живот и потянул на себе, поднимая на колени и вжимая его спиной в свою грудь. Обхватывая руками и крепко обнимая, чувствуя его всем своим телом. Всей кожей. Всем своим естеством. — Я никогда не говорил, что это была отличная тактика. Но я так любил тебя, что был готов на любую тактику. Прости, — прошептал он Даре на ухо, целуя его и потираясь носом о кожу.

    Много легких, нежных поцелуев.

    Андрей никогда не боялся извиняться, когда оказывался не прав. Просто он редко бывал не прав. Но не в этом случае. Не с Дарой. И чувствовал почти физическую боль от того, как сильно обидел Дару своими отказами, даже если за ними и скрывались благие намерения. Те самые, по которым только в ад. И только Дар, его чудесный, невероятный мальчик был способен простить Андрея и идти дальше, доверяя также как и раньше.

    Андрей и сейчас страшился потерять его. Но теперь, когда их отношения обрели статус и конкретику, он мог побороться за них.

    — Прости, — ещё раз прошептал он, переходя поцелуями на шею и линию челюсти. — Нет ничего в мире, чего бы я хотел сильнее тебя. Кроме нежелания расстаться с тобой. Но все, кто пытался построить со мной отношения в итоге расставались со мной. Всегда. И как бы я ни хотел быть с тобой, страх остаться без тебя — он парализовал.

    Он и сейчас пугает. До ужаса. До холодного пота, когда Андрей просыпался в пустой квартире и на мгновение ему казалось, что всё случившееся было сном. Галлюцинациями воспалённого от температуры и ковида мозга. И тогда Андрей хватал телефон и писал. Не смотря на время, на то, насколько чернём застилоло небо за окном, он писал. И Дар отвечал. Всегда. Будь на часах семь утра, десять или три ночи. Не всегда сразу, но всегда отвечал. Андрей пытался уговорить себя, что это ненормально, — вот кому нужен мужик, достающий посреди ночи? — но не мог остановиться. 

    Когда Дар не отвечал на сообщения, Андрей ему звонил. Потому что Андрей — отбитый наглухо, больной на всю голову навязчивый репей. О, ему об этом во всех подробностях рассказали.

    Но, может быть Дара любил репейник?

    Андрей осторожно уложил Дару на кровать, разрываясь от противоречивых желаний заласкать его, прикасаясь бережно и осторожно, излить на него всю нежность, которая переполняла его сердце. Другая часть Андрея, более тёмная и извращённая, против которой — по крайней мере части со связыванием, — рвалась с поводка в едва сдерживаемой потребности заявить свои права, оставить следы, что напоминали бы после о том, кому Дара принадлежал.

    Вообще, при всей своей свободе в сексуальной жизни Андрей был на редкость ревнивым человеком. В случае Дары так особенно. Андрей почти живьём сожрал этого несчастного мальчишку, — Алекса, — и нисколько не жалел. Он жалел лишь о том, что не дожрал. Когда дело касалось Дары, то здравый смысл Андрея испарялся, как кубик льда на разгорячённой коже.

    Интересно, Даре бы понравились игры со льдом?

    Именно поэтому мягкие, чувственные поцелуи сменялись жалящими укусами, а осторожные касания подушечек пальцев ломались жалящим огнём от ногтей, оставляя после себя красноватые следы, наполняющие рычащего собственника внутри Андрея удовлетворением.

    Возможно, часть отношений Андрея распались просто потому что он был слегка двинутым извращенцем с любовью к нестандартным кинкам в постели.

    И игрушкам.

    Все мальчики любили игрушки. Но иногда мальчики вырастали в мужчин и продолжали их любить. Только уже чуть-чуть другие.

    Андрей усмехнулся в ответ на нетерпеливое движение Дары, вытаскивая ёлочку почти до конца, оставляя внутри лишь один шарик.

    — Ай-ай, — насмешливо протянул, покачивая игрушкой туда-сюда. — Какой плохой мальчик. Никакого уважения к человеку старше себя. — Андрей тихо рассмеялся в ответ на показанные ему жестый. — Ух ты! Кажется, я нашёл способ, как лишить тебя дара речи. Кроме, разумеется, совсем уж очевидного. Восхитительно.

    Он с силой надавил на игрушку, проталкивая ёлочку внутрь, завороженно и с наслаждением наблюдая, как мышцы растягиваются вокруг голубого стекла и затем смыкаются, хороня в себя один шарик за другим, второй, третий, четвёртый…

    — Пятый, — негромко оповестил он, останавливаясь. Легко ударил по основанию, посылая по стеклянному стержню вибрационную волну. — Последний. Их было пять.

    Жаль, что без вибрации. Можно было бы включить и оставить, наблюдая за тем, как Дар медленно растворяется в своих желаниях, пока они не станут невыносимыми настолько, что сломают его и заставят умолять. Без звука. Андрей в нём не сомневался, что тот найдёт способ заявить о своих желаниях и без слов.

    Требовать.

    Умолять это точно не про Дару.

    Андрей нашел в разворошённой постели презерватив и зажал его в зубах, разрывая упаковку. Вытащил и раскатал латекс по члену, немного погладив себя в процессе, потому что он сам уже начинал нетерпеливо желать облегчения. Он не отказал себе в удовольствии чуть-чуть поиграть с ёлочкой, вытаскивая её на пару шариков и заталкивая их обратно, просто потому что ему нравилось смотреть. А Дара был невероятно красив.

    И болезненно возбуждён.

    А ещё он был сыном боевика и умел обращаться с ножом.

    Андрей развязал ему руки, снимая платок и несколько секунд растирая запястья Дары, прежде чем отпустить его, опуская на кровать. Стащил повязку с головы, перевернул на спину и впервые с того момента, как завязал ему глаза, посмотрел в лицо.

    — Привет, — с улыбкой произнёс он, целуя Дару в нос.

    В любимый, родной нос. У Дары очаровательный нос. А Андрея разрывало от любви от обожания.

    — Люблю тебя.

    Все говорили, что словам, произнесённых во время секса нельзя верить. В случае Андрея и Дары всё было ровно наоборот. Мало того, сам секс был теми самыми словами, что Андрей так и не смог произнести за эти пять лет.

    — Люблю тебя безумно.

    Дар молчал. Это Андрей тоже понял: Дара в постели звучать не любил. Не сурикат. Это Андрей тоже находил очаровательным, по как бы причинам Дара не молчал. Это открывало столько возможностей для исследований: всегда ли Дара молчал или бывали исключения, существовали ли на его теле места, прикосновения к которым могли сорвать с его губ звуки, были ли вообще эти звуки. И, самое главное, сможет ли Андрей, рано или поздно, эти звуки получить?

    Всё остальное мог устроить Андрей. Вот у него со шумом во время секса проблем не было. Он умудрился даже устроить небольшую психотерапию сегодня с исповедью пополам. А ещё он умел стонать, вздыхать, рычать, ворчать, кричать… Умолять, проклинать и требовать. Приказывать. Обожать.

    Да. Одного Андрея им определённо бы хватило.

    Он раздвинул ноги Дары, приподнимаясь на коленях и открывая себе доступ к телу. За много лет до мелочей выученное и испробованное во всех позах действо, в его возрасте уже ставшее настолько обыденным, что само по себе приносило лишь тупое, механическое удовольствие. И только человек, с которым был Андрей мог принести в секс что-то волшебное и необыкновенное. Дара приносил. Самим своим существование он затоплял восторгом, подстёгивая и без того нестерпимое желание. Делая его практически невыносимым.

    Андрей плавно вошёл в тело Дары, медленно, но практически без остановок погружаясь до самого конца, добираясь до самого основания и сливаясь с ним не только душой, но и телом.

    У них всё не как у людей. Обычно у всех бывает наоборот. Но когда Андрей вообще был обычным?

    — Детка моя, — прошептал он по-румынски,  рассматривая лицо Дары близко-близко, согревая его губы своим дыханием. — Мальчик мой любимый.

    Вот теперь точно — привет.

    Он поцеловал его, и, не отстраняясь, начал двигаться, сначала коротко и неторопливо, постепенно увеличивая амплитуду и скорость, не отпуская губы Дары из плена своих, делясь с ним своими звуками, короткими тихими стонами и резкими выдохами, сливаясь до самого конца, душами и телами, превращаясь в единое целое. Создавая из недоразвитых отношений нечто совершенное.

    Создавая любовь.

    +1

    21

    Он - клетка для огня, для костра, разжигаемого в сводах его ребер в этой бархатной ночи. Он разгорался мягко и ровно, но выстреливал снопы искр на некоторых отдельных словах Андрея, текших тягучим топливом прямо в него, вознося выше и щекоча позвоночник, облизывая теплом все его существо. В топливе мелкие бурунчики мелизмом сами по себе порождали искры то и дело. Пока оболочка Дары, в которой находился этот купол грудной клетки, плавилась под кожей раскаленных ладоней. 

    Он много думал обо всех этих пяти годах после их ковидного воссоединения. Нет, он и пять лет до этого находился в постоянном процессе обдумывания и оверанализирования каждого слова и каждого действия, но после того, как они наконец-то решили продолжить свой путь вместе в новом для себя качестве, эти процессы тоже поменялись. Когда ты больше не отчаян, когда ты больше не нуждаешься так сильно в достижении недостижимого, ты можешь по-настоящему оглянуться и оценить оставленную позади улицу целиком, услышать мысли, до этого скрывающиеся за собственным тяжелым от бега дыханием.

    Да, была обида - даже не на отказ, а на то, что Андрей избрал путь игнорирования и так ни разу и не поговорил с ним открыто об этом. Замечал, но или мягко отстранялся или отшучивался. Убивал "стояк" сентенциями из категории "тымнекаксын!"... Демонстративные, как тогда Даре казалось, намеки, что вот я с _вставить имя_, и так правильно, отступись и не думай глупости. Все это - легитимные чувства шестнадцатилетнего пацана, который нашел за кого зацепиться в водовороте новой жизни, в который его занесло уже априори проигравшим, и который... за неимением возможности как-то склеить и унять разбитое сердце, всю мощь неизрасходованных чувств отправил дальше, в ноосферу, и она, как голубь мира, вернулась с образом Андрея в клювике. Ему некогда было думать о прозаике, вроде той, в которой... Что бы сказали люди, если бы Андрей встречался бы с несовершеннолетним? В лучшем случае отправили бы гарду... бобби по следу, проверить, не совращают ли кого. В худшем - он бы разрушил репутацию Деметру одним неосторожным шагом. Да просто фактом своего наличия. Это было так глупо... И так незрело. И он злился на себя за это, что даже осознавая свою незрелость тогда, не мог даже адекватно это подать, не смог объясниться. И злился, что злился на Андрея, вопреки интуитивному пониманию, почему тот делал так, а не иначе.

    Сложный клубок мыслей. И его сложно распутывать параллельно с новой информацией и изнывая от возбуждения, от прикосновений и звуков, слишком объемных с непривычки. Когда ты пытаешься уловить каждую букву чужих смыслов в этой неожиданной исповеди. Запомнить телом каждое бережное прикосновение, и как взлетаешь в невидимый воздух, влекомый сильными руками.

    — Я останусь, - умирающий под гнетом нежности, поцелуев и возбуждения голос как будто завещание оставил.

    Так что извинения он забирал губами, такие важные "прости", что костер меж ребер взрывался, будто туда хулиган баллончик из-под дихлофоса бросил. У него самого не было доказательств своих слов, но он надеялся, что Андрей прочтет в них честность, какую едва ли встретить в повседневных разговорах. Увидит продолжение и отражение в его глазах, когда снимет повязку. Узнает по его поступкам. Это все, что у него есть - людям знать будущее не дано, - но он может излить все, что у него есть в "сейчас" и выжать максимум.

    Андрей хотел невозможных гарантий, потому что никто не выполнял обещаний. Потому что никто не кидался в этот омут с головой, всегда думая о выходе. У дары гарантий не было, но это значит всего лишь, что он не волен над форс-мажором. Но не значит совсем, что он не был намерен идти до конца.

    Так смешно и грустно одновременно - из всех людей, которых Дар когда-либо встречал, именно Андрей, со своей красотой, добротой и даже деньгами, больше всех боялся оказаться нелюбимым... Не то чтобы Дара не чувствовал этого раньше чуйкой, но теперь он хочет увидеть полную картину. И быть тем, кто заполнит ее пустоты. Он так надеялся, что Андрей позволит ему это сделать.

    Так смешно и грустно - из них двоих не Даре придется совершить прыжок веры.

    Для них обоих слово "доверие" - нечто большее, чем несколько слогов и книжки для самых маленьких о благородных пиратах, мушкетерах и отважных солдатах.

    Он расслабился, давая снова ставшей прохладной простыни принять горящее тело, а рукам Андрея - задать этому телу позу. Стон уже знакомым комком застрял в горле от первого нетерпеливого укуса, неожиданного и ожидаемого. Долгожданного. Даре хотелось одновременно и нежности, и чтобы Андрей не сдерживал себя, но сказать он не мог, а потому просто дал ему самому выбирать, выгибаясь и шипя от особо чувствительных и зажигающих вспышек сладостной боли, оставляющей под его бедрами простынь влажной от смазки.

    Исповедь закончилась. И Андрей снова вернулся к игре, как ни в чем ни бывало. С чего бы ему, конечно же, это не его член взрывался от переизбытка чувств. Помочь он себе не мог, так что мог только воображать эту довольную улыбочку изогнутых Андреевых букв, чуть шипеть и пытаться извлечь максимум удовольствия из того, что имелось, двигаясь задницей навстречу игрушке. Вздрагивая в конце. Она слишком неуверенно прошлась по тому месту, которое бы сейчас могло все закончить, но нет. Андрей не предоставит ему такой роскоши - это было ясно как день. Так что он просто игрался, помимо возбуждения вызывая еще и задремывающее периодически желание себя стукнуть.

    Он нагло пользовался тем, что у Дары не было возможности просто сказать: "Трахни меня уже!".

    А потом вдруг давление в запястьях исчезло. Он слепо оглянулся назад, невидяще наблюдая за тем, как кожа трется о кожу и как там тоже занимается небольшой пожар. Мир покачнулся и снова поменял расположение. И вновь вернулась комната. Дара проморгался, встречаясь с серыми глазами Андрея, тонущими в смоляной дымке глазных впадин. Он улыбнулся в ответ на приветствие, гладя ладонью крепкое, округлое плечо, проходясь пальцами по родинкам над ключицей. Обычно всех очень раздражает, когда он не может в такой важный момент выдать ответ. Но Андрей же не все? Он же поймет и так? По этому жесту, по нежному, почти невинному прикосновению губ к губам в ответ, похожим на первый в жизни поцелуй.

    Может и правда первый в этой жизни, кто знает. Он умирает и возрождается заново между пока редкими сексами, что случались между ними. Слишком уж особенным оказывался каждый. Но этот, кажется, особеннее всех.

    Он послушно раскрылся, выпрастывая руки над головой, раскидываясь полностью. И Дара будет совсем не против, если Андрей так и зафиксирует их там своей ладонью. Он вздрогнул от проникновения - совсем не то же самое, что голубая елочка, и даже фиолетовенькая, - чуть выгибаясь навстречу чужому твердому животу, оставляя на напрягшихся мышцах прозрачный след. И цепь облегчения понеслась по его телу вместе с волной оргазмического удовольствия. Прямо на грани с тем, чтобы сорваться прямо сейчас. Но на деле лишь только колени предательски дернулись, желая прыгнуть вверх, сжимая Андрея, мешая движению. Движения должны были гнать эту волну дальше, пока она не дойдет до самой крыши и не снесет ее.   

    Пока, правда, он тихо сходил с ума, вместо стонов производя выдохи и упиваясь звучанием знакомой, но неродной речи. Пока еще не родной. Он ухмыльнулся себе под нос, вскидывая бедра навстречу особо глубокому движению бедер Андрея. Вжимаясь в поцелуях всем собой и растворяясь. Хватит на сегодня думать.

    Оргазм разворачивал внутри крылья феникса, обжигая огнем позвонки, но не вспыхивая слишком ярко. Полз как лава, неумолимо, плавя позвоночник. Не часто меняясь ролями, он привык к тому, что оргазм опустошает, падая волной цунами и смывая все, что не было глубоко зацементировано в голове и вокруг, изгоняя прочь всю шелуху бытия, оставляя только фундамент. Но сейчас он, наоборот, будто втекал в его нервную систему, расширяясь, заполняя бытие и выдавливая наружу вместе с излишками семени все лишнее, оставляя только его самого. Тяжелым и пригвождающим к постели, но уютным покрывалом. Наверное, это какая-то нечистая смесь - как бензин малой степени очистки, несовершенная версия того, что обычно испытывают женщины, если стараться хорошо и не думать только о себе, но, вероятно, ближайшее, что он мог получить, будучи мужского пола. В ушах немного шумело, так что проще было ориентироваться на ощущения, на то, как грудь Андрея прижимала его к постели вторым пледом после покрывала ленивого экстаза.

    Он не прикоснулся к себе ни разу. И на его памяти такого с ним давненько не случалось. Дара вцепился в плечи Андрея, вжимаясь носом и вдыхая запахи их обоих. Ловя моменты последней пульсации в себе и как расслабляются мышцы на их животах, идеально прилегающих друг к другу. Он еще даже не осознал конец, но уже хотел еще.

    Потому что любовь - это наркотик. А Андрей обладал при этом повышенной аддиктивностью.

    +1


    Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » You can leave your grin on