В моменты – подобные этому – на душе теплело и приходила иллюзия, в которой всё могло сложиться хорошо. Пафосно сказать – счастливо. Итан очень хотел воплощения грезы в реальность, но в глубине его души необратимо сформировалась основанная на слепом предчувствии убежденность, что мечте суждено не более, чем мечтой и остаться. Ничего не вышло – факт, требовавший с каждым днем признания всё настойчивее — и некуда бежать, закрывая глаза и уши.
[читать дальше]

The Capital of Great Britain

Объявление

ИТОГИ ОТ
03.01
УПРОЩЕНКА
К НГ
ВАЖНОЕ
ОБЪЯВЛЕНИЕ!
ЧЕЛЛЕНДЖ
НОВОГОДНИЙ

🎄 ЕЛОЧКА 🎄
ЖЕЛАНИЙ
ТЕМА
🎄 ЕЛОЧКИ 🎄
🎁 ПОДАРОК 🎁
ДЛЯ ЛОНДОНЦЕВ
Тайный
Санта

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » Молчание ломает судьбы


Молчание ломает судьбы

Сообщений 1 страница 8 из 8

1


Молчание ломает судьбы
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
https://i.imgur.com/jEyvhCU.jpg

Мадлен & Алан & Ева
конец января 2022 г., одно из кладбищ Лондона

rest in peace, sweet angel

+1

2

Реджинальд стоял у надгробия и теребил в руках ухо плюшевого зайца. Он неудачно оторвал этикетку и в ткани теперь еле заметная дырка, которую он пытался как-то загладить ногтем большого пальца. Впрочем, не так и важно.
Моросил мелкий дождь, он был без зонта. Вокруг тишина, если игнорировать вездесущий гул машин. Вокруг никого. Одиноко. Холодно. И ему не поднять взгляда. В последние пару недель Реджинальд часто смотрел на фотографию Евы в кулоне, пытался вытащить хоть что-то, но внутри была гулкая тишина. Безразличная. Бесстрастная. Она была хороша, особенно если учесть с какого состояния его сбил туда таблетками мистер Томас, но все ж он думал... Он думал, что у могилы хоть что-то будет. Но не было.
Он поднял взгляд на надгробие. Обычная серая плита с именем и датами жизни. Может эти походы к могилам переоценены? Может он не зря так избегал кладбищ? Но сейчас зачем-то пришел, и зайца этого принес. Он таких покупал, у нее на полке три одинаковых стояли, пришлось им разные бабочки сделать, чтобы отличать. Да, именно таких и покупал. Бесполезный жест, но что ж, он весь состоит из бесполезных жестов. Реджинальд пристроил зайца с левого края плиты, смахнул прилипший дубовый лист и поежился, отходя на три шага. Холодно. Он поднял воротник пальто и убрал замерзшие руки в карманы, насуплено смотря на надгробие.
Что там принято делать? Говорить? Для бесед с богом есть церкви, для бесед с мертвыми есть кладбища. И то и другое он бы назвал психическим отклонением, но что уж. Теперь можно попробовать. О чем только говорить с камнем? Он уткнулся взглядом в пожухлый газон. Гроб был темно-бардовый, лакированный, с золотистой окантовкой, а ленты у сингуматора в тон алые. Священник нес какую-то околесицу, у Мадлен были туфли на небольшом каблучке, которыми она проваливалась в дерн. Она дрожала, хотя то было только начало сентября, тепло, еще солнце припекало сквозь черную одежду. Лакировка гроба бликовала, как и металлические столбики сингуматора. Он держал руки за спиной и крутил обручальное кольцо, раздумывая, обнять её или не стоит. С утра она его оттолкнула.
Реджинальд глубоко вздохнул. Ничего. Он не помнил ничего про Еву. Гроб был с рисками, двухстворчатый, хотя на прощании и нельзя было открывать. Вообще только один был под её рост, такой и взяли. А могилу вырыли под взрослые размеры, поэтому он смотрелся еще меньше... Двадцать лет.
- Тебе сейчас было бы тридцать три, - сказал он, снова вздыхая. Какие глупые ощущения от этого разговора, но почему бы не попробовать? - Совсем взрослая. Уже бы выучилась на... кого бы захотела. Я не помню, что ты любила, прости. Устроилась бы на работу или помогала бы маме в цветочном. Может путешествовала бы. Может б влюбилась. Может я бы отвел бы тебя под алтарь, держа за руку... А может и не под алтарь, но все равно б за руку держал. Ты была бы красивая как мама, а я бы смотрел и не мог поверить. Такая красивая...
У него сбилось дыхание, Реджинальд закрыл глаза и зажмурился. Такая красивая. Ну же. Нет, не помнит. Он резко выдохнул, опал плечами и безразличным взглядом мазнул по надгробию. И хоть внутри, где-то в трахее, копошилось что-то непонятное, все бесполезно. Он устал и хочет спать, замерз, и непонятно чего добивается. Чего он хочет от этого камня?
- Прости меня?
Впрочем, это же хорошо, что она умерла и не застала всего того, что он с ней сделал. Или не так? Зачем тогда просить прощения у камня?
- Прости, что мне легче было поверить, что ты не моя, нежели чем принять то, что ты... что ты умерла, - его будто что-то в грудь толкнуло, когда он наконец сказал это. Горло сдавило, в глазах потемнело. - Я так виноват. Прости. Я должен был тебя спасти.
Он добился своего и что-то почувствовал, но тут же испугался того, насколько это оказалось огромным и парализующим, словно и не было в нем никаких транквилизаторов и горстей антидепрессантов напополам с седативными. И будто он снова один на один с собой, как тогда в палате. Зачем он это делает?

[status]...[/status][icon]https://i.imgur.com/qlfy6MH.jpg[/icon][lz]<div class="lz"><div class="lzname"><a href="ссылка_на_анкету">Реджинальд Броули, 61</a></div>Главврач Харли Стрит Клиник, кардиохирург, в разводе</div>[/lz]

+2

3

Мадлен остановилась за пару метров до могилы. Конечно же она узнала по силуэту супруга, который стоял у плиты. Что больше удивляет женщину? Что спустя столько времени он все-таки пришел сюда? Или то, что она все еще называет его супругом? Нет, она прекрасно отдавала себе отчет, что они развелись. Просто они столько времени были женаты, что статус, словно мышечная память, вырвался скорее по привычке.

Она думала, что увидя его еще раз она будет злиться. Она думала, что увидя его на могиле дочери, она зло будет ерничать. Она думала, что будет тыкать Реджинальда, словно нашкодившего кота, в бумаги с результатами теста ДНК, когда тот его сделает. Чтобы знал, чтобы наконец признал! Она думала, что пройдет мимо с гордо поднятой головой или демонстративно перейдет улицу на другую сторону, просто встретив его где-то в городе. Она думала, что злость поглотит ее. Она думала…

Но вот Мадлен мазнула взглядом по спине Алана и… ничего. Не было на женской душе камня злобы. Почему? Почему так? С тем ли это связано, с каком месте они встретились? Мадлен бы не хотела нарушать безмятежную тишину кладбища, порочить ее криком и руганью. Ни на словах, ни даже в мыслях. Больнее, чем тогда, когда он заявил, что Ева не его дочь, ей уже не будет. А когда ты видишь планку, уже и не так страшно. Те слова Реджи словно оставили сигаретные ожоги, только не на теле, а в самой душе. Но они не заболели сейчас. Да он тут. Но для Мадлен именно это было так естественно. Это то время, те десятилетия, когда его нога не переступало территорию кладбища были не естественны для нее. Да, именно тогда. А не сейчас. Он ее отец. А отец имеет право общаться с ребенком, даже когда общение возможно лишь с холодной надгробной плитой. 

Более того душа женщины успокоилась. Мадлен отпустила, приняла смерть дочери. Конечно же ниша в женской душе, которую занимала дочка навсегда опустела. Но боль стихла, словно буря больше не терзало море, волны больше не били скалы и перешли в штиль. С этой болью женщина много работала, как сама, так и при помощи специалистов и итогом и стал благодатный штиль. 

Слова Реджинальда Мадлен не слышала. Их подхватил и унес с собой зимний ветел, гуляющий сквозь могильных плит. Мадлен опустила белоснежные розы на припыленное снегом надгробие и выпрямилась. Кисти рук спрятаны в карманы зимнего пальто. Шарф облетал шею, на голове фетровая шляпка. Она поприветствовала мистера Броуди глазами — моргнула и чуть кивнула головой. После перевела взгляд на скульптуру ангела, спустилась к имени на плите и замерла, смотря на могилу, ведя свой невербальный разговор с дочерью.

+1

4

Он застыл, смотря в пространство и рваными, даже судорожными движениями хватая воздух. Он испугался, снова испугался. Передумал. Не хотел. Нужно уйти. Чего он добивается? Что это изменит? Реджинальд закрыл глаза и с большим усилием сделал медленный глубоких вздох. Бросило в жар, закружилась голова, тошнота подступила к горлу. Прекрасно. Просто превосходно. Он что думал, что камень ответит? Что камень простит? Что камень воскреснет? Что вот он думал? Чего ожидал? ЗАЧЕМ?
Вдруг он услышал какой-то звук, шорох, будто что-то противоестественное шуршанию кладбища. Открыл глаза и увидел перед собой Мадлен. Болезненно замер, хотя все внутри орало уходить, бежать. Почему-то это не укладывалось в голове, что она тоже здесь может быть. Это было настолько дико, что выйди у него из-за спины Ева, он бы и то удивился меньше. В последнем случае это бы просто была галлюцинация, а в варианте с Мадлен - жестокая реальность и напоминание. Если б каленым железом выжгли на груди и то было бы легче, чем так. Что он наделал...
Реджинальд отступил на шаг, отмирая только ради того, чтобы сохранить равновесие и не упасть. Попятился, задыхаясь и не моргая смотря на Мадлен, которая просто и спокойно стояла рядом с могилой. Просто и спокойно. Как это может быть? Первая мысль была, что жене-то отвечают, она-то дочь не предавала, а значит... Хотелось хохотнуть от абсурдности этой мысли. Вместо этого он отступил еще на шаг, хотя чем дольше он смотрел на Мадлен, тем больше хотел подойти ближе. Сцена похорон повторялась точь-в-точь, он снова не видел ничего и никого, кроме неё и очень бы хотел её обнять. Но сам же оттолкнул её месяц назад. Месяц? Прошел только чертов месяц? А казалось, будто растянутая в бесконечность бессмысленная агония, в которой он оказался от собственной жалкой нерешимости, слабости, трусости. Так и надо, так ему и надо. Но это невыносимо!
Так хотелось обнять, да черт с ним, просто дотронуться до нее. До дочери он не может. До Мадлен пока все еще может. Может? Или уже нет? Боже, он же обменял эту возможность на незнание. Одна мысль о том, что в какой-то момент он не сможет до нее дотронуться. Он отвел взгляд. Слезы крупными гроздями полились из глаз, но он наконец смог вздохнуть, спазматически, но смог. Господи, как глупо, он плачет. Зачем? Можно ли быть еще более жалким?
Реджинальд судорожно хватал ртом воздух, нервным взглядом исподлобья блуждая с могильного камня на газон под ногами. Ему хотелось сжаться и стать невидимым до прозрачности, чтобы только она не видела и не осуждала. Ему хотелось сбежать, но другое, более сильно чувство, подобно железной руке отца, держало его за шкирку и тыкало носом - смотри. Оно же вжимало его в газон, давила на плечи и голову. Смотри. Но он, к своему стыду, не видел ничего, кроме Мадлен. Он ничего с этим не мог сделать, как ни старался. Если дочь он забыл и вырвал, выкинул и уничтожил, то с Мадлен так поступить он не смог. Он пытался, честно пытался, но однажды с кристальной чистотой понял, что как только у него это выйдет, крюк в малой спальне второго этажа ждет. Как только он это сделает, больше не останется ничего.
Поэтому и развелся.
Как вздорно звучит - он так боялся потерять Мадлен, что даже с ней развелся. Уехав он мог бы подменить знание на незнание, любил бы ее издалека, как образ, а не реального человека. Искренне считал, что так получится. Ведь тогда не придется уничтожать её в себе. Ведь тогда он не узнает, когда она умрет.
Но она куда лучше любой выдуманной сейчас, во плоти стоящая рядом. Он не видел её месяц, а будто действительно уехал на годы, и тут вернулся и она чудесным образом жива. А он до конца не может этого осознать и поверить. Да бог всемогущий, почему он только о ней, да о ней? Где во всем этом Ева? Разве она не была важна? Почему её он смог убить и выжечь? Почему сейчас неумело пытается расковырять и приладить пустоту на то место? Почему он как тогда на похоронах не может думать ни о чем, кроме острых коленок Мадлен? Она будто в насмешку снова в этих черных колготках...
Почему он смог убить Еву? Он же любил её ничуть не меньше Мадлен? Она пахла точно так же, у нее были её глаза и повадки, она так же улыбалась и хитрила. Только, в отличие от Мадлен, она смотрела на него с глубоким доверием, невозможным и наивным доверием. Она была беззащитна, поэтому он и смог её убить. Она не давала сдачи, она только и делала, что любила, верила и полагалась. Она не была чужой, он никогда не чувствовал никакого подвоха и опасности от нее. Почему тогда поверил Фрэнку? Потому что это было ценой сохранения Мадлен. Он эгоистично пожертвовал дочерью, чтобы продолжать любить Мадлен.
Вот поэтому здесь нет Евы, а только одна Мадлен. Вот почему.
Только вот и Мадлен нет, не правда ли?
Он поймал ее взгляд, улыбнулся, сделав какой-то театральный жест плечом и хохотнул.
Все зря, нечего и пытаться.
Его затрясло. Хохот сорвался в рев. Он сжал кулаки до боли, а потом, остро осознав, что больше себя не контролирует, зажал себе рот.

[status]...[/status][icon]https://i.imgur.com/qlfy6MH.jpg[/icon][lz]<div class="lz"><div class="lzname"><a href="ссылка_на_анкету">Реджинальд Броули, 61</a></div>Главврач Харли Стрит Клиник, кардиохирург, в разводе</div>[/lz]

+1

5

Тяжелая холодная могильная плита и ангел венчающий изваяние. Тот ангел был в виде молодой девушки с миловидным личиком с пухлыми губами и почти прикрытыми глазами. Кудри обрамляют стройное личико и ниспадали на тоненькие плечики. Ангел присел, упираясь на одно колено и приобнимая себя руками. Драпировка длинного платья-рубашки повторяют тонкий стан и мягко ложатся у лодыжек. А крылья укрывают божье создание не только от мирских невзгод, но и местами от погодных условий. Мадлен сама рисовала эскиз этого ангела. Эй это было важно. Ей это было нужно. Женщине хотелось, чтобы у ангела не было отражения боли на лице. Но оно было. И Мадлен не знала точно, то ли это только она видит его или же доступно и очевидно взору всех. Или Мадлен просто психологически проецировала ту боль и так в памяти она и закрепилась. Или же эмоциональные состояние убитой горем матери повлияло на эскиз, а гениальный скульптор, который был нанят для этой работы, просто максимально близко повторил и воплотил в граните схожесть и эмоции. И сколько бы лет не прошло, каждый раз, поднимая глаза на ангела, охраняющего вечный покой дочери, она видит эту боль, та ее каждый раз трогает не заполненное место материнского сердца, словно вырвали кусочек — да с годами перестало кровить, зарубцевалось, но не заполнилось. 

«Тяжело на душе сегодня. Надо будет свечку поставить,» — думала Мадлен, вздохнув. 

О стоящем неподалеку Реджинальде она, конечно, не забыла. Но и вступать с ним в контакт не торопилась. Да и зачем? Верится ей в это или нет, но их дороги разошлись. Месяц назад он ушел. Надо же уже месяц. А как сейчас помнила Мадлен, как вздрогнула всем телом от звука удара отшвырнутого мужчиной стула. Как сердце глухо, но больно билось о ребра, когда смотрела, как тот бумаги внимательно перебирает, проверяя везде ли она расписалась. Как лицо руками закрыла от звука удара захлопнувшийся двери. Мадлен хотела по-другому, думала, что будет иначе, что ей удалось удержать его. Не удалось. Да и после его слов и не хотелось. Тогда, именно тогда тоска сплеталось в горечью, разочарованием и болью в каком-то диком танце исполняемом на костях их семейной жизни. Танец длился с неделю, прежде чем несуществующая в реальности, но яростно пульсирующая в висках «музыка танца» замолчала. С ней замолчало все. Все эмоции приглушились. Сколько длился тот период Мадлен точно не знала. Она открывала глаза и вновь их закрывала, частенько не понимая ни какой сейчас час, день ли или ночь, какое число. У Мадлен ломалось все представление о существовании. Оказалось, она знала как жить с ним, а вот как жить без него к этому сценарию была не готова. Тягучую и тяжёлую тишину лишь нарушал периодический собачий лай. К своему стыду и ужасу Мадлен даже не могла заставить себя подняться и пойти с Черчем погулять. Смотрела с сожалением в вопрошающие маленькие блестящие черные глазки и просто не могла. Да, жалела себя. А потом корила в слабости, заныривая только глубже.

В какой-то момент тишину дома прорезал дверной звонок. Да, Мадлен не знала что за день, а брошенный взгляд на календарь застыл на дате, когда Реджинальд закрыл за собой дверь с бракоразводными бумагами в руках. Помог бы телефон, если бы женщина знала где он. Кривая усмешка. «Вот! Я же знала, что явится! Я же знала, что приползет!» — В глазах блеснули огоньки. Звонок протрезвонил еще и еще. Мадлен спустилась на первый этаж. Проходя мимо зеркало, быстрым взглядом мазнула по тому. Нееет, не так она все это представляла. Потрепанный и измученный вид. Вместо надменности в глазах тень страха. А где же эта горделивая осанка?.. Грешным делом, даже дверь открывать не хотелось. Прикинуться, что никого нет. А Черч все лаел и лаял у двери. И тут до ушей Мадлен донесся голос гостя…

Мадлен даже засмеялась. Надрывно и истерично. Ничегошеньки она об Алане не знала, раз уверовала, что тот явится чуть ли не на коленях к порогу дома. Гостем оказалась соседка, которая беспокоилась, что давно никого не было видно из чаты Броули. Вид появившейся в двери Мадлен удручил пожилую женщину. Та в беспокойстве все охала, да качала головой — напоминало болванку и раздражало. Соседка сама же и выдала версию про простуду, а Мадлен не стала отрицать. Гостья правда переметнулась, а не ковид ли все-таки — еще бы она это не предположила. Сейчас ковидом были больны почти все: физически болезнь поражало не так много, по сравнению как многих этот вирус поразил головы людей, их мысли и, страхи. Тут Мадди пришлось все-таки отнекиваться, хотя потом подумала, и зачем она это делала? Так бы ограничила себя от ненужной и непрошенной опеки со стороны соседки. Может ждала это потому, что боялась, что та Алану позвонит. Это бы испортила ее картину: ведь Мадлен самодовольно видела, как он сам приходит, а не по чьей-то наводке. В прочем, еще через пару дней это стало неважно. 

С того инцидента Мадлен встала, занялась собой, домом — совесть грызла, когда она отмывала пол от собачьих экскрементов. Понадобилось много времени и средств. Только вот словно не дом вычистила, а голову свою. Стала уделять внимание и бизнесу — найденный телефон, заряженный и включенный показал множества пропущенных и смс-сообщений.

Трудностей было масса. Проблем гора. Но то, что Мадлен вытащила себя же за волосы и начала хотя бы функционировать — дорогого стоит. Ей стоило дорого!..

Мадлен вскинула голову, обернувшись на звук хохота. Она даже не успела подумать или оценить, как тут же картинка изменилась и стоявший напротив Реджинальд содрогался в рыданиях. Подобную реакцию она ждала тогда на похоронах. Но не было в ее мыслях упрека. Его боль словно отразилась, кольнув внутри. Женщина подалась к нему и обняла его. Соболезнование отложенные на десятки лет, но искренние. Сейчас они действительно поминали, оба, вместе. Мадлен гладила по плечу, спускаясь к лопатке, она давала выплеснуть эмоции и не корила за них — так обычно матери успокаивают рыдающего ребенка. Он успокоится и… и что? Мадлен по себе знала, что осушившиеся слезы не ровнялись душевному спокойствию. Мадлен пригласила домой. Она не настаивала и приняла бы любое его решение. Вспомнят дочь, помянут. Возможно вербально. Возможно молча и каждый на своей волне. Это не важно… Важно, что это должно было когда-то случиться и случилось. 

+1

6

[status]...[/status][icon]https://i.imgur.com/qlfy6MH.jpg[/icon][lz]<div class="lz"><div class="lzname"><a href="ссылка_на_анкету">Реджинальд Броули, 61</a></div>Главврач Харли Стрит Клиник, кардиохирург, в разводе</div>[/lz]

Это был не первый раз. Не первый срыв. Не первая его истерика. И, как ни странно, не первые безопасные объятия. Да, она действительно обняла. Это не сон, это он не придумал, обняла. Этот запах ни с чем не спутаешь. Она пахла чем-то сливочным, на что у него по жизни была аллергия и от чего его воротило, но именно от нее это был самый сумасводящий и приятный запах на земле. Будет странно, если он примется срывать с нее пальто и лезть под юбку, да? Очень странно. Он ведь не станет? Как и не станет её кусать или сжимать до хруста. Он снова не позволит себе делать то, что хочет. И из мучительно раздирающих эмоций прямиком рухнет в знакомую и родную апатию.
Слезы кончились, легче не стало. Физически стало даже хуже. Он компульсивно полез доставать из дурацкой своей розовой таблетницы порцию фармакологического счастья, или что там у него. Воды не было, но к горечи не привыкать. Она предложила поехать домой. Он согласно кивнул, не особенно понимая происходящее, не особенно в нем участвуя. Если б не предложила, пошел бы блуждать, пока не очнулся. А тут поехал куда-то. Не видел дороги, не понимал с кем едет и куда, объятия апатии были крайне тесны. Но, постепенно, сквозь пелену начали прорываться какие-то звуки, образы и импульсы. Так он понял, что приехали и Мадлен зовет его выйти из машины. Реджинальд вообще первым делом удивился, что вообще в машине, но вышел, посмотрел на дом. Даже сказал что-то соседке, та любопытно выглядывала из-за живой ограды и спрашивала, где же он был. Реджинальд совершенно невозмутимо сказал, что на симпозиуме по каркасным биоклапанам сердца. Поинтересовался делами мистера Келли. И это все без какого-либо задействования разума или эмоций, совершенно механический разговор. Вероятно он так же
машинально его и прервал, направившись по дорожке в дом. Может даже извинился, да скорее всего извинился.
Он вошел в дом, притворил за собой дверь и занес руку над тумбой, что стояла у входа. Этим жестом он всю жизнь кладет ключи в корзинку. Но вместо - Реджинальд провел рукой по лакированному дереву и, внезапно, будто по щелчку, ожил, когда на него выскочил Черчи.
Пудель тявкал и вился, весь превратившись в экстатичную юлу. Мистер Броули улыбнулся и присел на корточки, пытаясь как-то пса поймать и погладить:
- Привет, мой хороший. Кто тут такой хороший пес? - Черч от избытка чувств принялся поскуливать и ложиться, подставляя пузо. Реджинальд глубоко вздохнул, заталкивая внутрь слезы, подхватил пуделя на руки и медленно пошел в гостиную, прижимая пса к себе и тихонько причитая: - Да, мой прекрасный. Я тоже по тебе соскучился, я тебя так люблю, блохастик. Ты бы знал как люблю. Ты знаешь, но давай ты успокоишься и я тебе грудку почешу. И за ушком. И лапки. Ты ж моя прелесть. Ну ты же упадешь...
Мистер Броули сел на диван в гостиной, туда, где обычно сидел, с левого края, так и не раздевшись, да продолжил тетешкаться с собакой, но слова становились все тише и тише. Черч все суетился, пару раз уходил и спрыгивал с дивана, проверял хозяйку, потом возвращался, снова принимаясь крутится у ног, просился обратно. Через какое-то время подуспокоился и развалился на коленях, позволяя чесать себя во всех местах. Тогда-то Реджинальд и обнаружил, что живот несколько вздут и что нова начинается воспаление, к тому же Черч в своих восторгах был несколько не сдержан. Продолжая наглаживать пуделя, но уже молча, он достал телефон и набрал ветеринара, попросил записать на прием. Конечно, это плохо, что у Черча это дело снова обострилось, с прошлого раза не больше двух месяцев минуло, но это теперь его реальность - так будет всегда. Записали на среду, в обед. Он поблагодарил, убрал телефон и снова наклонился, целуя пуделя в мокрый нос.
- Кто такой хороший пес?
Реджинальд достал платок и принялся вытирать оказию, еще и кровило немного. Ну, это снимается таблетками. Он поднял взгляд и осмотрел гостиную. И вдруг захлебнулся в этом опьяняющем чувстве, что это его дом. Как он соскучился. Тут буквально все его, родное, он на своем месте, он делает то, что обычно. Совершенно не та убогая квартира с поролоновым диваном. Мистер Броули зажмурился, ощущая как по груди волнами разливается тепло, а по плечам пьянящее расслабление, как под ладонью с жаром бьется собачье сердце и шаги Мадлен. Он дома. Ничего не изменилось. Ничего чуждого. Все так же. Они словно не разводились, а он и вправду уехал на симпозиум по биоклапанам. А тут вернулся спустя месяц, домой, к любящей жене.
Мистер Броули открыл глаза и с нежностью посмотрел на супругу, потом перевел взгляд на чай, который она поставила на столик. Он на своем месте. Даже голова немного закружилась.
- У Черчи снова уретрит. Я записал его на среду, во втором часу пополудни. Если ты занята, я могу его свозить, - сказал он, отводя взгляд на собаку.

+1

7

​В таком состоянии Алана видела впервые. Где-то даже испугалась, поэтому-то и решила пригласить домой. Женщина же даже не могла предположить, что будет мужчина делать в следующую минуту, оставь она его. Боль утраты — а Мадлен была уверенна, что именно она терзает его душу — одна из самых мучительных. 
Уже дома Мадлен прижалась к столешнице, обняла себя руками и смотрела, как Реджинальд возится с Черчем. Первым же делом пудель бросился к ногам хозяина. Такой радостный меховой комочек.Такой юркий, вон все мотает хвостом и крутится, словно собака сейчас в одно мгновение скинула несколько лет и вновь превратилась в беззаботного щенка. Может так оно и было. Радость всей жизни — любить своих людей. Да-да, вряд ли бы тут подходило слово «хозяев». Вот и Реджинальд так по-человечески тепло возится с пуделем. Ласкает, говорит как любит, как скучал… И Мадлен верит всем этим словам. Действительно любит, действительно скучал… Вот и собака любит без «но» и «если». Вот и ее, по видимому, любят без «но» и «если». 
Мадлен провела правой рукой по своему левому предплечью, утыкаясь подбородком в плечо и уводя взгляд в сторону. Мадлен вот так не встретили спустя месяц расставаний. Ей не сказали, что скучали по ней, что любят — впрочем она в общем не была удостоена слов, ну и стоит ли говорить, что объятий и радостных огоньков в глазах так же не было. Но и Мадлен не та, кто крутился бы у ног и ждал под дверью, у кого сердце от радости рвалось только от факта, что пришел: не важно когда, не важно во сколько. Может людям бы стоило поучиться любить у собак?!
Чайник вскипел и кнопка включения с характерным звуком отжалась. Мадлен расплела руки и повернулась к кухонному гарнитуру, став возиться с завариванием чая. После поставила пузатенький стеклянный чайничек на стол, положила салфетки на стол, на них расположились чайный чашки на блюдцах. К чаю особо ничего не было, так какие-то печенья с большим сроком годности, да конфеты. Никакой домашней выпечкой, как это часто было, тут не пахло. Странно, всего месяц прошел, а Мадлен физически ощущает, что отвыкла накрывать на двоих.
- … — Женщина чуть вскинув бровь, посмотрела на Реджи, несколько морщин пролегла на лбу. Этого еще не хватало. — Да… в смысле нет, все нормально. Я свожу. — Мадлен подалась к холодильнику, на котором весело расписание. Она стала вести его недавно, поняв, что многое упускает из виду и забывает, потому что мысли витали не там. В указанный день в час дня у нее была назначена встреча с мадам Падмой.
«Там дел-то минут на пятнадцать, но зная эту болтушку…Можно будет взять Черча с собой, минут 30-40 на встречу и вот остается время на дорогу. Ветклиника не далеко. Должна успеть.»
- ... , - Сама не заметила, как охнула при разглядывании календаря, мотнув головой, женщина произнесла,  — все нормально, я что-нибудь придумаю.
Сделав пометку маркером. Можно было бы согласиться на предложение Алана… только за все годы семейной жизни она привыкла к тому, что легче самой. У него все равно вылезут какие-то дела по работе или еще что-то в этом духе. Самой проще. Не надеешься = не разочаруешься. Вот такую формулу она вывела в семейной жизни. Да и к чему все это? Призрак надежды следующей встречи? Может быть, если бы Мадлен пыталась вернуть супруга она бы хваталась за любую такую возможность. Хватит с них разочарований.
- Чай? — Короткая улыбка и всплеск в сторону стола. 
Устроившись на стуле, Мадлен взяла маленькими глоточками стала пить чай. Ощутила дискомфорт. Она не знала о чем говорить. Словно чужие. Но нет. Родные. Поэтому и светская беседа — это пустая пошлость, не она должна разрезать тишину. Может что-то спросить? Но что? Мадлен и с этим не находилась. Может сказать, что подумывает продать дом и съехать с небольшую квартиру… Одной ей дом не потянуть. Да и призраки прошлого слишком громко ходят по коридорам дома по ночам. Тут бы как-то осторожно нужно сказать. Странно вообще, что Броули оставил дом ей. В прочем не важно. Может и не продавать, а оставить ключи ему. Пусть делает, что считает нужным. Правда тогда где взять денег на квартиру? Кредит? Мадлен представляла какую сумму заломит страховая с ее-то диагнозом. В общем нужно было бы ее раз все взвесить. Так о чем же говорить?  

+1

8

Мистер Броули покивал, отводя взгляд. Чай это прекрасно. С собакой она справится, это дважды прекрасно. Правда он писал, что его следовало бы показать чуть раньше, может перехватили бы до симптоматики. Но она была занята, у нее плотное расписание. Это тоже прекрасно - она наконец занимается делом, которое ей по душе. Это все мираж, это скоро пройдет. Он гость и цепляется за ностальгию. Это скоро пройдет.
Прошло.
Появилось зудящее желание встать и уйти, тоже знакомое до ужаса. Но Реджинальд только улыбнулся в пространство. Это тоже часть ностальгии, как и желание суетится, которое он направил в поглаживание Черчи. Молчание, она пьет чай, а он так и не взял чашки, сидит в пальто с собакой на руках. Очень невежливый гость. Вообще он не планировал здесь оказываться. Хотел, но не планировал. А значит...
- Я не хотел делать этот тест. Что бы он изменил? Я не хотел знать, - он усмехнулся, глядя вперед себя в пространство. - Мне надоело "знать".
Но сделал, потому что лучше знать, чем обманываться. А потом не хотел открывать конверт. И, действительно, ничего не изменилось. Ничего не произошло. Ни-че-го. Я все как-то пытался, - он нахмурился, - вспомнить хоть что-то про неё. Но каждый раз, каждая попытка заканчивалась на тебе - я помню тебя, во всех деталях, но не её. Я её все-таки убил. Девочку.

Через неделю двадцать лет с того дня, как ты ушла, а он это сказал на следующий - когда я тебя нашел, у него. И я... Знаешь, я поверил. А что мне оставалось? Все, оказывается, было совсем не так, как я думал. И я ничего не мог исправить, кроме воспоминаний.

Я был на многое готов, лишь бы быть с тобой, лишь бы любить тебя. Я бесконечно думал, а что если? А что если бы я знал? А что если бы я делал иначе, по-другому, был бы более чутким? Тогда, быть может... Бесконечное "а что если". Да даже мысли о том, что если бы я её спас были только в контексте того, что ты бы со мной осталась.

Я хотел повеситься. В твоей мастерской, в бывшей детской, это раньше была комната отца, там есть крюк от люстры. Крепкий такой. Меня останавливало только, что он сделал это. Я никогда не хотел быть как отец - я женился по любви, я выбрал профессию по душе. Не хотел быть как он. Таким трусом, хоть на тот момент мне и некого было предавать, оставлять и вынуждать меня оттуда снимать. Именно поэтому я не сделал этого. Я хотел попробовать исправить, мне же было только сорок, как и ему. Не настолько я труслив и жалок... думал, что не настолько. Я еще мог попробовать снова?

Ты вернулась. Именно в тот момент, когда я понял, что Китти меня бесит именно тем, что она не ты. Она старалась, она уступала, подстраивалась, слушала и делала, говорила, рядом была, и это было совершенно отвратительно не то. Она, понимаешь ли, меня любила. А я её нет - так ей и сказал. И вот вернулась ты. Был ли у меня шанс? Не вернись ты - может и был. Может быть научился бы, без тебя. А так, нет, не было. И ты это знала, иначе к чему то платье...

Она была так похожа на тебя - одно лицо. Она так же пахла. Но ровно наполовину она состояла из Френка. И поэтому, чтобы продолжать любить тебя, чтобы верить тебе, мне было необходимо забыть Еву, уничтожить. Ведь она была напоминанием о Френке, которого ты любила... и любишь, по всей видимости, до сих пор. И я смог. Я ее действительно забыл. И хоть это было ужаснейшей ошибкой, верить Фрэнку, я все-таки это сделал. Увы, это уже не приладить на место, но меня утешает мысль, что Ева никогда не узнает о том, что я с ней сделал. Я измарал только то, чем владел сам, мою память о ней. Это было ценой, которую пришлось уплатить за то, чтобы быть рядом и любить тебя. Действительно и по-настоящему, не притворяясь. Не так уж много вещей в своей жизни я могу позволить себе делать не притворяясь.

И я, обрадовавшись второму шансу, начал стараться, претворять в жизнь все мои "а что если бы я". Но не получалось. Ты не вела себя как Китти, ты не смотрела на меня так, ты не... ты не любила меня. Это было совершенно очевидно, но я упрямо этого не замечал. Пытался вновь. Снова не получалось. Злился. Каждый раз, когда в запальчивости я смел говорить, после этого становилось много хуже. Я мучительно понимал, что ты можешь уйти - ты это делала уже, сможешь и еще раз. А я не мог допустить, чтобы это снова произошло. Я панически этого боялся, я не мог тебя отпустить, при том, что держала-то меня ты. Вздорно! Но у меня будто поводок на шее, который натягивался и душил меня каждый раз, когда ты хоть чуть-чуть отдалялась...
Тогда я запретил себе на тебя злиться. Если я не буду злиться, если не буду докучать ссорами и какими-то признаньями, претензиями, если буду делать как тебе нужно и удобно, если подстроюсь - то тогда, быть может, тебе будет со мной хорошо и ты не уйдешь?

Да, ты не уходила, но отдалялась. Ощущалось... Это очень больно. Ты не любила меня - я не знал как это исправить. Ты никогда не была моей, от тебя пахло другими, ты не ночевала дома, тебя видели с мужчинами - я всем говорил, что это братья, я не мог злиться, иначе бы ты ушла. Я действительно сделал все, что мог, я сломал себя и молчал, я притворялся, я тебя выгораживал, я не предъявлял никаких претензий и на все соглашался. Но этого было недостаточно. А что еще сделать, я не знал. У меня будто кончились не силы, но варианты, я был в тупике. Так продолжаться не могло.

Это было так больно, что в какой-то момент я хотел с тобой тоже самое сделать, что с Евой - вырезать, убить, уничтожить, отменить. Хотелось бы сказать, что только в мысленно хотел, но нет... Это была бы ложь. Я думал было накинуть петлю и на тебя, да затянуть. Себя не смог, что уж говорить про тебя. Тогда я попытался тебя убить внутри себя. И понял, что тоже не могу. Это настолько неотъемлемая часть меня, мироопределяющая, единственная настоящая. На этот фундамент поставлено столько тяжелых вещей, нагромождено столько смыслов. Легче уж повеситься. 

Ты не любила меня. Ты не была моей. Я не знал как это исправить. Я не мог это вырезать и устранить. Я не мог повесится. Каждый раз я говорил себе, что хуже быть не может, и каждый - ошибался. Знаешь какая существенная разница между петлей и поводком? Первую ты набрасываешь на себя сам. А избавиться от поводка я не мог. А значит я еще трусливее, чем отец. Он сам хотя бы это сделал, а я ждал, когда ты наконец дернешь так сильно, что придушишь меня окончательно - хребет-то уже сломался.

Но тебе было все равно - а это много хуже. Безразличие всегда было самым больным. Теперь к нему добавилось бессилие.

И, знаешь, в один момент я осознал, что не люблю тебя. Это было вот, в начале февраля двадцатого года. Мы были на кухне и ты что-то просила сделать, точнее нет, ты спрашивала почему я что-то НЕ сделал, молоко вроде не купил? И я с ужасом понял, что не купил молоко, потому что не люблю тебя и что мне действительно и непритворно все равно. Наконец! Ура! Я ведь так этого хотел и вот, поводок сброшен, радоваться нужно, но я так испугался... Оказалось, что без этого несравнимо хуже, нежели чем когда оно есть и душит. Любое присутствие лучше отсутствия, да? Я не думал, что может быть хуже, но каждый чертов раз... становилось хуже.

И я начал притворяться, думал, может просто устал и это пройдет? Делать вид мне не впервой. Надеялся, что ты, может, почувствуешь, что я сдался, что больше не пытаюсь, что нет от меня более никакого толка и, может, уйдешь спокойно? А ты мне говоришь, что у тебя рак.

Последняя, даже не отчаянная, а мертвая и сгнившая надежда. Может, если я тебя вылечу, то ты меня полюбишь?
Может удастся мне выгрести из двух таких важных и истинных сфер моей души уголечки и разжечь хоть что-то. Медицина и Мадлен, это было символично в каком-то роде. Тебе оптимистично давали не больше полугода, в один голос. А мне была страшна сама мысль, что тебя может физически не стать, за эти годы я как-то привык к мысли, что тебя не будет рядом... но чтобы совсем не будет? Это совершенно иное. Поэтому я панически хватался за любую возможность, буквально за все. Я причинил тебе столько бессмысленной боли - я до сих пор не знаю, что из этого подействовало. Может быть и ничего из того.

Но мне было приятно... владеть. Осознавать, что хоть так, хоть такая тощая, лысая и в язвах, хоть такая ты моя. Что я тебе нужен, наконец я видел это в твоих глазах - когда из-за страха ты за меня цеплялась. Я поверил, ведь я так долго этого хотел и так к этому стремился. Столько для этого сделал. Хоть так, хоть эти умирающие искорки взамен кострища. Может все-таки любишь?
Ну как ты могла умереть? Как я мог позволить тебе умереть? Здесь все отказались лечить. Тогда, с отчаяния, я отправил тебя в штаты, там взялись оперировать - я обманул их с анализами, иначе бы не взяли. Я думал, нет, скорее верил, что сработает. А если нет, что ж... всегда есть крюк, - он бросил быстрый взгляд наверх, а потом снова уставился в пространство и спокойно продолжил.

- Но всегда может быть хуже. Я нашел телефонные распечатки, ты говорила с Фрэнком, бесконечно с ним говорила. Я съехал, чтобы не подвергать тебя опасности, а ты каждый день говорила с ним. Со мной ты не говорила. И теперь ты в штатах, а я так устал. Я совершенно не хотел жить, снова, и упустил такую возможность этого не делать. Зря Генри тогда меня спас, зря. Теперь болело не только фигурально, но и вполне физически. Я продолжил по инерции притворяться, по инерции жить. Не знаю зачем...

Только обрадовался, что все прошло у тебя успешно, только подумал, что звонки ничего не значат, а я действительно тебя вылечил, отвоевал, поверил, что у нас есть хотя бы еще пара лет... вместе! Как перенос рейса и транзакция за гостиницу. Ты снова не моя. Надо было вешаться, надо было. Я так устал.

Но вместо этого я сделал эту итальянскую лапшу, знаешь. Ты вернулась и сказала, что вы прощались. Сказала, что любишь. Я не помню, правда ли я поверил или притворился, я уже давно разучился различать эти вещи. Но тогда я проговорился. Понял только сейчас, что проговорился.
Я ведь действительно все это время не любил тебя. Нет-нет-нет. Я хотел, чтобы ты меня полюбила. А это ведь два совершенно разных... Это совершенно разное. Потому что во втором случае ты делаешь что-то, не знаю, ходишь в магазин, покупаешь молоко и именно те шоколадные конфеты, которые нужны, и все это в ожидании ответной будто бы услуги. Будто бы за это ты должна меня полюбить, за конфеты... Или за то, что не сказал ни слова, когда ты изменяла. Мол, оценила степень жертвы и... Полюбила. Как вздорно звучит, не правда ли? Очень вздорно. Но я упрямо двадцать лет делал эти глупости.

Но любовь это же совершенно другое. Любят не за что-то. Любят просто... Просто любят. Это ведь во многом внутренний процесс, для этого не обязательно быть в браке, жить вместе и даже открытки слать на праздники не обязательно, представляешь? Это не требует действий, не требует ничего взамен, оно просто есть и оно мое, только мое безраздельно - это-то у меня никто не отнимет, если только не я сам. Есть ли оно? Точно было. Я помню, как я его испугался в двадцать три, такое огромное, не знал, что с ним делать. Такое огромное... Решил, что тебе его надо вручить, ты же во мне его и создала. А, оказалось, что совсем не так сделал. Совсем все не так сделал. Надеюсь, что я не успел до конца убить в себе и это. Отнять единственное, что мое. Надеюсь, что не успел.

Он шмыгнул носом, в первый раз за все время поднял на Мадлен глаза и как-то странно улыбнулся:
- А знаешь что самое вздорное? Это все работает, пока я тебя не вижу... Чтобы любить тебя, мне нужно тебя не видеть, вот как выходит. Потому что если вижу, опять все заново.

Он отвернулся и снова принялся гладить собаку:
- Я все уж спланировал, и конечно же все пошло не так. Я хотел уехать в январе, но придется вот в марте. Но я наконец уволюсь, до какой же степени я возненавидел эту работу. Медицину я тоже когда-то любил, пока она не превратилась в способ зарабатывать деньги. Но теперь мне не нужны эти деньги - зачем? У меня ни семьи, ни детей, ни дома. Я вполне обхожусь пятьюдесятью фунтами в неделю. Я пойду в красный крест и поеду в Африку, буду лечить людей, которым действительно нужна медицинская помощь, а не ставить старикам клапаны и вытаскивать тех, кто жить уже не хочет. Поздно, уже чертовски поздно, но даже если мне остался год, полгода, месяц... я наконец проживу этот срок без мыслей о петле. Я надеюсь.

Мистер Броули улыбнулся и осторожно переложил заснувшего пса на диван и тихо встал.
- Прости, что потратил столько времени, но ты просила тогда сказать - хотя никогда слова особенного смысла и не имели. Сейчас, впрочем, тоже. Прости, что побеспокоил. Я только заберу теплое пальто с кладовки и все. Спасибо за чай.
Он улыбнулся, кивнул, и пошел наверх. Надеялся, что она не выкинула его вещи из кладовки мастерской, или что хотя бы забыла про пальто. Не хотелось бы на месяц покупать новое, а он ужасно мерз. Черч проснулся, тявкнул и увязался следом.
- До всего-то тебе есть дело... Ну пойдем, посмотришь, - смешливо отозвался голос Реджинальда, удаляющийся на второй этаж.

0


Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » Молчание ломает судьбы