– Не заметила, чтобы я тебе хоть что – то предлагала. Но то, что твоих девушек одобряет мой папа, это уже интересно, – она пожала плечами и тоже отстранилась. Кажется, эта неловкая ситуация разрешилась вполне безобидно, что позволило им продолжить совместный просмотр фильма и чаепитие. Генри не стал ничего отвечать на последнюю фразу Вэл, чтобы ненароком не ляпнуть лишнего. Сейчас лучше всего было отпустить ситуацию с поцелуем и перевести внимание на что-нибудь другое. Рэндалл пытался вести себя, как обычно, однако всё равно внутри был легкий дискомфорт из-за произошедшего.
[читать дальше]

The Capital of Great Britain

Объявление

ИТОГИ ОТ
06.12
Тайный
Санта

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » young and beautiful


young and beautiful

Сообщений 1 страница 6 из 6

1


young and beautiful
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
https://i.imgur.com/aIRxpTIm.jpg https://i.imgur.com/V851o4Xm.png https://i.imgur.com/S0dsSQkm.jpg

Felix & Thomas
London, 11.03.21

You got me thinking
And loose my temper
Do you remember
Not so long ago

Отредактировано Thomas Young (21 Ноя 2021 16:19:56)

+1

2

Привет, вор полотенец
Дурацкое имя, да? Переименуй в "у меня есть пицца"
Зато всё ещё правдивое. Думаешь "у меня есть пицца" не такое дурацкое?
Ладно. Какое ты предлагаешь?
Могу принести полотенце и оставить под дверью. Тогда переименуй в "горничная".

Как на счет безумного варианта "Феликс" и не переименовывать под ситуацию?
Слишком скучно, не находишь?
Совсем не скучно, если подумать. По нескучной логике ты записал "забыватель полотенец"?
Хороший вариант, но нет. Сможешь угадать?
С трёх попыток? "Мне не стоит курить" Слишком нескучно, правда?
Скука - недоступная нам роскошь. У тебя ещё две попытки.
Это уж точно. По моим подсчетам одна, может, просто я?
Вот теперь одна, не спеши проигрывать. Ты - это вообще не просто ; )
Ладно, простота, видимо, ещё одна недоступная нам роскошь.
"Сосед Томас"? : D
Зато нам доступно всё остальное.
Угадал, только без соседа, титулы нам ни к чему.
Что хочешь в награду?

Звучит хорошо. Согласен, титулы - это слишком односложно.
Не прячься за шторами по утрам ; )
Хорошо, буду раздевать тебя взглядом не таясь <3

И я, подростку подобно, перечитываю это снова и снова, отвлекаясь от работы, по кругу, проходясь по тяжёлым мыслям обо всём, что между нами теперь есть, ещё и этим. Пытаюсь определить своим слишком занятым, перегруженным всем сразу мозгом, что это может означать. Означает ли вообще? Чат стрима бежит, отвлекает меня, они голосуют за цвет ремня, которым я в шутку себя отшлёпаю, они голосуют сколько это будет раз, они хотят чтобы я зачем-то попрыгал и покрутился юлой, они платят, чтобы их голос имел вес, а мой взгляд неизменно опускается к телефону. Наш диалог давно окончен, но он живёт и разветвляется в моей голове.

Слишком скучно, не находишь?
Совсем не скучно, если подумать.

Совсем не скучно. Тебе не скучно со мной. Это хорошо? Это значит, что со мной и правда интересно? Или плохо? Потому что лучше бы скучно, чем всё это? Как узнать? Это хорошо или.. я получаю порцию приятной вибрации за счёт очередного мецената и сбиваюсь с мысли, сбиваюсь на другую, в которой нам хорошо с тобой и дышу урывками. Чат бежит быстрее или я застываю в моменте? Всего двенадцать секунд. Я улыбаюсь, вижу что улыбаюсь почти блаженно, взглянув в угол своего экрана, где фиолетовым лёгким светом очерчен контур моего подбородка, который ты трогаешь никак, а я хотел бы хоть как-то. И я веду рукой по шее, веду другой рукой по головке, я говорю им, что двенадцати секунд мало, почти смеясь, интонацией с лёгким разочарованием. И уставшим взглядом снова падаю на экран погасшего телефона. Я помню наизусть.

Слишком нескучно, правда?
Скука - недоступная нам роскошь.
Это уж точно.

Слишком не скучно. Роскошь. Это точно. Скорее плохо, чем хорошо, да? Точно плохо.
Предлагаю чату сосредоточиться не на цвете ремня, а на его пряжке. Есть очень лёгкий вариант и есть потяжелее. Я показываю им их и честно признаюсь, что склоняюсь к потяжелее. Отшлёпаю себя не в шутку, потому что я заслужил, что скажете? Сегмент моих глубоко уважаемых дам за сорок оживляется и делится на два лагеря. В первом я был плохим мальчиком, а во втором меня надо приласкать. Это подбивает голосование, это направляет в меня мягкие вибрации, нежные.. почти материнские.. что? Сбиваю себя с мысли сам, потому что.. всё это не важно, главное, что они активно тратят валюту. А я, подыгрывая удовольствию, бросаю взгляд на зеркало и загребаю пятернёй волосы от лица назад. Ты любишь их распущенными, остальные - собранными. А как люблю я?

Ты - это вообще не просто ; )
Ладно, простота, видимо, ещё одна недоступная нам роскошь.

Вырвать мне пальцы за такое. Я назвал тебя сложным. Я, помнишь?, говорил, что люблю в тебе всё самое сложное и всё очень простое. А это ненавижу, понимаешь, ненавижу нависшее надо мной лезвие. В моём мире всё уже было, а в твоём только будет и вот наши миры, столкнувшись, повлекли за собой стазис. Время мертво и теперь всё уже сделано, но ничего не решено и не известно будет ли. Мы застыли. Я застыл и нет смысла бежать тогда, когда любое движение просто сотрясает воздух вокруг и ни к чему не приводит.
Не заперт, но и не свободен.
И бездумно ударяю ремнём, попадая по кости, оставляя на теле красный след, чуть морщусь и хмыкаю тому, чем я стал. Почему приговорённым не дают самим топор в руки? Почему не подают верёвку, за которую можно дёрнуть в любой момент, тогда, когда будешь готов, и покончить со всем этим? Почему всегда нужен палач, который всё сделает сам? И ты не выбираешь когда. Потому что я бы потянул, я потянул бы прямо сейчас, потому что думаю, думаю, снова думаю о тебе и о том, как через пару часов буду раздевать тебя взглядом не таясь.
И не могу придумать что с этим делать. Может спросить у чата? Пусть они решат всё за меня, у них, знаешь, хорошо получается.
Ты попросил не прятаться за шторами. И я знаю, ты обязательно, надев наушники перед пробежкой, посмотришь в моё окно. И я должен быть там. И я буду раздевать тебя взглядом, думая совсем о другом. О том, спал ли ты? О том, смогу ли я уснуть, когда ты уйдешь на работу? О том, что всё это значит или не значит, а я выдумываю. О том, что мне (нам) теперь делать?

И я смотрю на твои руки, шнурки поправляющие, я разглядываю твои глаза, что отсюда просто чёрные точки, но вижу их голубизну в мыслях, я вижу их уставшими и грустными. Я почти слышу твой запах и подношу чашку с кофе к носу ближе, перебивая его, иначе сойду с ума. Потому что я уже схожу, видишь? Ты смотришь на меня и я не жду от этого никакого взаимодействия. Ты не должен мне махать или кивать, если не хочешь. И я не буду. Давай просто посмотрим друг на друга и я раздену тебя этим тяжёлым взглядом, а ты посмотришь на меня и тебе не нужно даже раздевать. Я уже обнажён перед тобой.
Провожаю тебя на пробежку, встречаю с пробежки и провожаю на работу. И всё это не таясь, всё ещё абсолютно нагой, всё ещё влажный от пота. Мне не стыдно.
Провожаю отца, набросив халат, и уношу к себе наверх свои любимые чипсы.

Я так и не смог уснуть после твоего ухода в сером костюме и правильно уложенными волосами. Ты зачесал их назад, открыв лоб миру. Ты отдаешь свой выдающийся ум в аренду начальству, а я отдаю тело в аренду всем, кому нравится. Наверное, я хочу постричься.
Не могу уснуть и забиваю время делами. Пишу знакомому, прошу его выбрать самую лучшую абстракцию, большую, в почти всю стену подвальной квартирки, потому что я хочу подарить тебе картину. Пишу Дарси и прошу её об услуге, потому что она самая лучшая на свете, добрая и отзывчивая и в грядущую среду я дам ей это сполна прочувствовать, но сейчас, я прошу её об одном, купить для меня кое-что. И если она это сделает, то первой увидит мою новую стрижку. Она выказывает надежду, что я всё равно останусь её пушистиком и я пишу, что, конечно останусь, у меня от природы нет выбора. И я пишу своему обожаемому стилисту, почти единственному, что умеет работать с кудрями, он готов взять меня сегодня. И на сегодня я, конечно же, согласен. Он отстрижёт мою возможность завязывать комок из волос на затылке, а я в свою очередь заплачу или, если он попросит (а он скорее всего попросит), нежно его отблагодарю иначе. Он сможет первым подержать меня за новую причёску, а значит, плохой её точно не сделает.
Вернувшись, я попробовал поспать ещё раз. Новый косяк помог нагнать дрёму, я обнимал подушку, на которой ты лежал, не долго, но лежал. Я снова надел твою футболку, не знаю зачем. Я искал теплоты и уюта, спокойствия, чего-то похожего на сон в твоей кровати, но так и не нашёл.

не спеши проигрывать

И я не спешу. Одеваюсь нейтрально. Чёрные джинсы, чёрное поло со шнуровкой на груди. Леопардовый платок. Кожаный браслет с округлыми плоскими шипами, чтобы прикрыть синяк. И ещё браслет на другую руку. Нет лучше другой, похожий на бусы. Да. И кольца. Одно под эти бусы, другое.. веду пальцами над своей почти бесконечной коллекцией бирюлек, выбирая.. под цвет твоих глаз. И ещё один браслет, тоже под цвет твоих глаз. Подвожу глаза чёрным, маскирую усталость консилером. Сбрызгиваю на себя ягодный парфюм. Я всё равно тебе не нравлюсь, зачем так стараюсь?
Смотрю на время, смотрю в окно. Пытаюсь заглянуть в будущее, чтобы угадать что мне делать и сажусь на край кровати. Снимаю кольцо, надеваю снова. Кино, да? Набрасываю коричневое пальто, осматриваю себя в зеркале. Снимаю.
Курю.
Я говорил, что зайду за тобой в девять, в восемь или даже в семь. Сейчас половина восьмого. Терпеть не могу время. Что я делаю? Допиваю мартини без сока.
И курю.
Восемь-пятнадцать. Поправляю новую причёску, на свежей ассоциации касаюсь уголков губ. Выхожу, дополнив образ пятнистыми ботинками. Спускаюсь к твоей двери. Оглаживаю ладонью косяк. Заслужил он сегодня, как думаешь?
До завтра? Ты сказал "возможно".
Стучу в дверь. Не знаю что скажу.
Привет? Как дела? Блять.

Ты открываешь и я не даю тебе и паузы, сразу выдаю:
- У меня тут есть два билета в кино, - выразительно веду бровями, удивляясь самому себе, прям не знаю даже как они у меня оказались, - Но мне не с кем пойти. Выручишь?
Смотрю на тебя с улыбкой, но взгляд мой глубокий, он пробирается в тебя, хочет узнать есть ли там новое зеркало и если есть, то я к нему готов. У меня больше нет ножей, но я могу вить обходные пути, петлять, не встречаясь с отражением, а если не выйдет, то надеюсь, что я достаточно упорный чтобы бесстрашно в него смотреть и делать вид, что его нет, если тебе так проще.
Смотрю и кляну себя за то, что так сильно боюсь отказа и поэтому сразу обращаюсь к твоей доброте, к твоей сути спасителя и героя. Кляну себя, прокручивая зажигалку в кармане пальто, за то, что так и не смог дать тебе.. подышать. Что не хочу больше затворником быть, что лучше я получу по лицу или даже под дых отказом, чем буду терпеть изоляцию как ты.

Отредактировано Felix Caine (23 Ноя 2021 14:48:33)

+1

3

Я пишу тебе сообщения, запрещая себе слишком долго думать, уводя тяжелую взвесь всех внутренних вопросов в сторону затяжкой, ещё одной, глотком воды, тем, чтобы сползти затылком по спинке дивана на поручень, чтобы смотреть на мигающие точки, подсказывающие, что ты ещё печатаешь и забывая дышать, когда не печатаешь. И улыбка на губах, знаешь, я её чувствую, мне кажется через слова на экране, что ты тоже улыбаешься. Скажешь, глупо? Да, но ещё, я чувствую, что мне хорошо от самого факта, что при всём этом, сложном и болезненном, я тебе пишу почти сразу, что ты отвечаешь. Я печатаю быстро, увлеченно и следом перечитываю каждую фразу, разбирая на молекулы эти короткие предложения, привычно хочу углубиться в суть, узнать несказанное вслух, и хочу остаться на поверхности, не ворошить всё что на дне сегодня новым слоем ила залегло, я вспоминаю всё что было сказано нами до.

..может, просто я?

А с чего я взял, что ты вообще запишешь мой телефон в записную книжку? Потому что я привык к плохому, а в хорошее только верю. Я смотрю на ответное сообщение, пальцем чуть прокручивая вверх, в начало, в то, что мне должно показаться очень глупым решение тебе написать сразу, едва оставив тебя подышать, себе не дав подышать ничем кроме перегара квартирки, где нам было хорошо, плохо, снова хорошо. Ты сказал не принимать ничего, ты это крикнул почти что, наверное, чтобы докричаться, потому что я оглох и ослеп. Потому что мне бы заиметь хоть что-то похожее на гордость.

Вот теперь одна, не спеши проигрывать.

А я всегда спешу на самом деле, всегда спешил, потому что искал какого-то спокойствия, отстраняясь (самоустраняясь), и только сегодня упорно держусь за эту нить нашего неоконченного диалога. Потому что это важно. По тысяче причин, которые я обобщил словом люблю, а ты перечислил многими, чтобы я хоть что-то принял на свой счет кроме всего плохого.
У нас и правда одна попытка — это чертов хрупкий мост. И всё что я сделал, просто дал нам возможность отступить снова назад, в надежде, что если не спешить, если подумать, если примериться как следует, то по нему и правда можно будет пройти, не свалиться. Снова пропасть? Я думал мы уже и так на дне. Но вот снова неопределенность, хотя все карты вскрыты и лежат на столе, нужно делать ход, что-то решать. Слишком сильно боясь совершить ошибку, я не делаю ничего, а ты готов упасть, лишь бы поскорее. Неизвестность и тебя терзает, а я от одной избавившись (не оставив тебе выбора) в эту новую тоже окунаю нас, снова подвешенное состояние, снова гильотина и ожидание конца.
И я не понимаю, всё это разумно или просто, знаешь, трусливо?

простота, видимо, ещё одна недоступная нам роскошь.

Зато нам доступно всё остальное.

Тушу очередную сигарету в чашке, чувствую не сходящую с лица улыбку, представляешь? Со всей этой тоской и тяжестью, с ржавчиной потекшей по кровеносной системе, потому что сердцу поебать на ущерб, оно продолжает гнать кровь, отсчитывать время, хотим мы того или нет. Сколько времени нужно, чтобы подышать, скажи? Что должно измениться? Что мы можем понять или решить, взяв эту паузу мной навязанную (снова)? Ведь мы ничего не решаем.
Ты хотел передышку? Я помню в твоих глазах в ответ что-то помимо грусти и усталости, знаешь, что-то о благодарности, но я не знаю за что, ведь оттянутый момент тебе на самом деле совсем не нравится. И я всё думаю, за что же тогда? Почему ты спину выпрямил хотя всё в комнате давило, особенно моё присутствие, особенно выставленное мной преградой зеркало.
И мои пальцы легко просят тебя не прятаться за шторами, края экрана задумчиво поглаживают, когда читаю, что будешь там не таясь.
Как так вышло, что мы сейчас так говорим? Будто всё очень просто, ведь оба знаем, что это не так.

Ты — это совсем не просто.

Совсем не скучно, если подумать.

Наш диалог перечитан мной бесконечное количество раз, между строчками, подобно черновикам, вьются нестройные линии мыслей, всего, что было сегодня. Сегодня был очень долгий день. Я встаю с дивана, окинув взглядом квартиру, бутылку с пеплом на дне, беру её в руки, с ней тоже всё непросто, она одновременно о плохом и о хорошем, о разном, знаешь. Она пуста, вылившись твоими откровениями на моей кровати, бросаю взгляд на бледную ржавчину, пятном на подушке отпечатавшуюся моим неловким движением и убираю бутылку обратно в подарочную коробку, оставляю на полке, потому что не могу просто выбросить. Вспоминаю о моём платке с пятнами крови и пепла на твоей тумбочке.
Я смотрю на часы, время так медленно тянется и я машинально делаю хоть что-то: открываю окна шире, впуская холод и шум улицы, открываю ноутбук, включая что-угодно, лишь бы внимание своё рассеять, но оно, упорное, стремится к одному, потому что всё здесь напоминает о тебе, потому что свет лампы очень ярко прорисовывает смятую простынь и я невольно хочу угадать очертания нашего сна и того, как в нём нам обоим было спокойно, как твоя рука на моём плече лежала, какой теплой была твоя кожа, когда я её поцеловал, проснувшись, и дальше по кругу мысли уносят меня в горячий душ, в следы под моими ключицами, я их невольно касаюсь через футболку, и уже думаю о том, что ты в моей сейчас, или уже без? Наверняка да. И я не могу легко отмахнуться от того, какой горечью это во мне отдаётся, твоя чертова работа, почему это меня так задевает, ведь там всё игра.. я помню, я знаю, я, черт возьми, видел и слышал. Сажусь на край кровати и открываю браузер, я очень хорошо помню твой ник, я слишком хорошо помню твой профиль. Твой красивый профиль в жизни и твой приукрашенный фиолетовым светом на видео. И стираю так и не набранный до конца адрес, мне это ни к чему. Сколько тебя смотрит, сколько с тобой спит.. Я открываю галерею в телефоне, пролистывая последние кадры, тебя, себя, снова тебя.
Откидываюсь на спину поперек кровати, бросаю телефон рядом и накрываю лицо руками, наш разговор снова рассыпается в мыслях в невозможное какое-то сплетение, я не понимаю, что между нами, кроме того, что всё очень сложно. И ещё.. не только по моей вине. Наверное. Стягиваю с себя эту усталость тяжелую, со лба к подбородку проведя ладонями с силой.

Титулы нам ни к чему.

Мы друг другу кто-то. И не можем выбрать слово, потому что каким-то странным образом, говоря, что в этой связи должно быть всё, я загадал безумное желание и оно исполнилось. Я обнимал твои плечи не как любовник, не как друг и уж точно не как случайная связь.. как кто? Почему я знаю, что тебе это тоже было нужно, откуда я могу знать? Кем я тебя снова воображаю, дополняя свою ущербную картину мира, чтобы выжить?
Всем.

Титулы — это слишком односложно.

Кем себя представляю, в твоей картине мире обнаруживая пустоту и конечно же стремясь заполнить. Ну конечно же. Кем угодно, кто нужен, потому что, Феликс, если подумать, то я та ещё шлюха, просто ничего не зарабатываю на этом. И беззвучно, горько смеясь, подтягиваю к себе подушку, подложив под голову, ту, на которой не менял наволочку. Это очень глупо, мне не пятнадцать, но я не выдерживаю разброса собственных чувств, устаю от него, бесконечно прогоняющего меня по кругу злости, небезразличия и ревности, неизменно прихожу в ту точку, где невыносимо люблю, где уверен, что ты тоже, и что это оказывается важнее в итоге, я бесконечно оправдываю тебя в своих мыслях и также безнадежно хочу чтобы всё было иначе. Чтобы всё было просто. Чтобы было никак, наверное. Чтобы мы были никем, интрижкой, соседями, знакомыми может быть. Это невозможно, это просто невозможно. Или я просто не хочу? А ты?
Я так и не понял, удается ли мне уснуть или только кажется, но на рассвете обнаруживаю себя с больной головой и совершенно разбитым. Какая передышка, если здесь всё, даже я, пахнет тобой, пахнет нами.

Ранним утром в окне твою нагую фигуру вижу, потому что это моя награда за то, что не стал проигрывать, вернее, ты мне позволил не проиграть слишком быстро. Я чуть улыбаюсь уголками губ, взглянув на тебя, ты не увидишь. О чем ты думаешь? Что должен, что просто выполняешь просьбу? Зачем я это попросил, я такой дурак, Феликс. Ведь следом я хмурюсь, понимая, что ты обнажен полностью, и что я знаю почему, и что бегу от этих мыслей, завязав покрепче шнурки кроссовок, заглушаю их, сделав музыку в наушниках как можно громче. От всех этих людей. Это глупо, и я знаю, что это невозможно, они есть в твоей жизни, такой, какой ты её живешь, а я ничего не могу требовать, но очень хочу. Чтобы ты спал по ночам и желательно рядом со мной, счастливый или не очень, уставший или пьяный, любой, понимаешь? Чтобы мне не нужно было думать о том, успел ли ты выбесить своего отца, чтобы тебе не нужно было накуриваться, чтобы тебе не нужно было фальшиво стонать и включать фиолетовый свет. Я очень хочу не думать об этом стоя под душем и прижимаюсь лбом к холодному кафелю, это не помогает, потому что теперь я думаю о том, что оставил тебя под ним со своим телефоном.

Я возвращаюсь вечером и едва зайдя за порог, тут же стягиваю серый пиджак, галстук, потому что он весь день напоминает мне о поводках и ошейниках, о том, как его невзначай потянула через стол Диана, привлекая моё отсутствующее напрочь внимание к чему-то несомненно важному и очень срочному. Том, зачем тебе выходной посреди недели, что-то случилось? И я теряюсь от вопроса, потому что на самом деле мне очень хочется кому-то высказать всё это скопившееся, терзающее, сложное, слишком сложное для меня одного, и я задумчиво молчу какое-то время, вызывая новую порцию смятения. Всё ли в порядке? И я привычно говорю, что конечно же да, всё в порядке, хотя ничего не в порядке, хоть мы и попрощались как-то.. не как в последний раз (не как обычно), но черт возьми, вдруг именно поэтому и окажется, что в последний.
Я смотрю на людей вокруг, молчу в разговорах и выныриваю только на отдельных словах, ловлю обрывок истории о какой-то вечеринке и морщусь на слове “шлюха” вслед за которым слышен общий пренебрежительный смех, потому что сразу за этим рассказчик бросает все дела и бежит в переговорную, чтобы стелиться перед кем-то, а я риторически спрашиваю у оставшихся “разве не мы все?”. Никто не смеётся, потому что это чистая правда.

Кофе остывает в бумажном стакане, а я не помню кто мне его принёс, и не помню, поблагодарил ли за это, но точно уверен, что не просил об этом никого. Я очень невнимателен, наверное, и мне бы разуть глаза наконец, ведь я не замечаю всех мелочей. Я ведь и правда очень многое, что ты на своём языке говоришь, не понимал, не видел, не слышал. Я просто не умею тебя читать, Феликс, а ведь всё было на виду, и я мог бы не сомневаться, мне не показалось, это не игра. Я привык всё плохое принимать беспросветно, в хорошее только верить, на завтра постоянно откладывать и вот оно наступило. То единственное завтра, которые ты обещал, в которое я верил, которое пытаюсь удержать, бесконечно поглядывая на цифры часов, сверяя телефонные с наручными, в итоге снимаю их с запястья, ты не придешь в семь или в восемь, потому что уже немного позже. Может быть в девять?
И хотя я весь день существую в ожидании, стук в дверь всё равно застаёт меня врасплох. Я берусь за ручку, понимаю что не запер её, что точно знаю, за ней ты и что среднее время точно соответствует тому, что наш разговор тоже завис посередине и я не знаю к чему он приведёт, я думал, что смогу в чем-то разобраться, но в моих мыслях ещё больше смятения, чем было вчера.
Открываю дверь сразу и широко, выдаю взглядом что ждал, выдаю улыбкой что рад тебя видеть. Ты очень красивый и.. немного другой. Ты говоришь о билетах, а я не могу перестать разглядывать твои остриженные волосы, которые больше нельзя собрать на затылке никакой резинкой.
Я расплываюсь в дурацкой улыбке сильнее, наконец подбираясь к твоим глазам, которые всматриваются в ответ очень глубоко, потому что мы оба знаем о том, что было вчера и делаю серьёзное лицо.
— Надо же, — тоже веду бровями, спрашивая в ответ кто же тот негодяй, который слился со второго билета, — Я как раз думал, куда мой подевался, — знаю я этого придурка.
Отхожу от двери, приглашая тебя, хотя в этой квартирке у нас бывает, что всё идет не так.. впрочем, в твоей тоже бывает. Наверное, всё же дело не в местах, а в нас.
Хочу чтобы ты вошел, не хочу манипуляций и притворства, что ничего не было, потому что было очень многое. Мне сложно признавать, что я не понимаю что делать, что у меня нет ответов на все твои незаданные вопросы (на самом деле один), что считаю, что должен всё это тебе, почти забывая спросить, что нужно тебе. Я упрямо твержу, что ты можешь держаться, будто только так у меня и правда не останется шансов оказаться слабее, хотя может быть это вообще не важно. И этот страх старательно поднимает во мне новое зеркало, в котором ты увидишь что-то искаженное, я прикусываю губы, отвлекаю тебя тем, что хочу помочь снять пальто, вдыхаю дикие ягоды.
— Тебе идёт. — осторожно отвешиваю искренний комплимент, взгляд уводя на подбородок, шейный платок, грудь под черной футболкой, снова вдыхаю твой новый запах, который отправляет меня в дикий лес и рывком опускаю это кривое зеркало, хочу, чтобы разбилось тоже. Ты не заслужил его, ты вчерашнее едва ли заслужил, и я не хочу за ними прятаться. Я хочу тебя поцеловать, Феликс, и смотрю на губы. Ты здесь и это что-то значит. Выполненное обещание? Нежелание ждать, когда я поднимусь к тебе на порог? Нежелание полагаться на случай, который нас сводит, когда ему вздумается и когда мы меньше всего готовы?
Ты очень сильный, ты знаешь.
Ты знаешь, что я просто рад тому факту что ты не заперт в своей комнате? И что это как-то подчеркивает тот факт, что я был готов сидеть вот в этой своей, и ждать. Принять всё, даже ничто. Но ты сказал не принимать ничего и это почему-то очень глубоко засело. Заиметь что-то похожее на гордость. И я всё думаю, разве её во мне не было? Как так вышло? Я же всё несу с достоинством, что бы ни было, что бы ни взвалил на себя.. Я принимаю и молчу, топлю что-то в безмолвии.. и понимаю, что здесь нет ничего о гордости. Я просто грёбаный мученик и тихо жду, что это кто-то заметит и, наверное, поблагодарит, наверное пожалеет. Ну а толку? Я жду чего-то, как сегодня тебя.
Смешно, что я называл мучеником тебя, что тебя утешал, хотя всё это было обо мне на самом деле, зеркала играют со мной злые шутки.
И твоя новая стрижка заставляет меня думать, что что-то меняется, может быть и я. Может не я один должен знать, как нам быть?  Ведь всё это и в самом деле что-то значит для нас обоих.
— Что-нибудь хочешь? — взглядом веду в сторону кухни, снова думаю, что у меня нет ничего похожего на мартини, а твой голос им пахнет, и мой дом очень пресный для тебя, слишком правильный, но всё же ты здесь. И я привычно хочу угадать твои желания, почему ты не отсекаешь меня после всего?, убогой слабостью кажется мысль, что просто оказываешь услугу, меня жалея. Мы прошли этот этап, ты знаешь, что меня не нужно жалеть, ведь я не ломаюсь от ножа (или мне хочется так думать), хоть он травит меня уже целые сутки. 
Я сажусь, ведь до сеанса ещё куча времени и едва ли мы оба знаем на что его хотим потратить на самом деле, я помню себя вчерашнего и что совершенно наплевал на все твои границы. Мне неловко теперь, мне неловко, что на самом деле не жаль. Я хотел знать, правда. Смотрю на тебя открыто, обещаю, что не выставлю зеркало, что не буду тебя терзать молчанием, изоляцией, потому что это нечестно, потому что это жестоко и глупо, я теперь понимаю насколько. А ты, я надеюсь, понимаешь что вчера нам и правда нужно было остановиться.

Отредактировано Thomas Young (25 Ноя 2021 00:40:07)

+1

4

Ты открываешь дверь почти сразу, ни на секунду не задумавшись, я не успеваю передумать и даже отлипнуть от косяка, встречаю тебя так и нависшим над дверью. Открываешь широко, я натыкаюсь на открытую улыбку и радость в глазах, теряюсь всего на мгновение, неожиданность сморгнув, потому что правда не думал, что ты будешь мне рад, я хотел, я разгонял это в своей голове, в поисках смелости явиться тебе на порог, вновь тронуть твою ровную и приличную жизнь очередным из своих очень грубых и неприличных способов, но.. ты рад мне и это проходит через меня тёплым ощущением, почти радостью. Легко спутать, легко поддаться, но я знаю, что это всего лишь надежда, тошное ощущение, знакомое мне слишком близко, обманчивое и живучее. По мне бьёт вчерашнее утро, в котором, в отличие от тебя, я всё же думал открыть ли, в котором показался в проёме наполовину, ещё не уверенный, не готовый ко всему до конца, не додумавший, решивший что-то наспех, не решивший в итоге, уставший к этому решению пробираться. И сегодня, я снова думал.. я, понимаешь, так не любящий мяться и мямлить, выжидать и терпеть, всё равно думал, решал, решался, и пришёл позднее, чем обещал, но всё ещё раньше, чем мог бы. Всё же пришёл. Потому что доверяю себе вчерашнему и пусть он(я) не понимал что делает, всё равно интуитивно потянулся к тебе, да сомневающийся, да наполовину, но.. первое решение, знаешь, всегда самое искреннее и потому правильное. И поэтому мне совсем нет смысла задумываться теперь зачем я всё это делаю, зачем я пришёл, зачем цепляюсь за повод для встречи, потому что я всё решил ещё в баре, я решил тогда, что если ты улыбнёшься, то я обязательно влюблюсь. Это какая-то очень жестокая шутка над самим собой.
Вспоминаю твоё лицо, когда ты узнал. Твоё первое обо мне впечатление, чистое (искреннее и правильное). Совсем не соотносится с улыбкой этой, с той грустью в глазах, когда ты уходил, очень тяжёлой грустью, может не грустью вовсе, не знаю, теперь не уверен, там было что-то ещё, но я уже не смотрел, не смог. Цепляюсь за радость твою, говорю про билеты, улыбку непроизвольно на себя перенимая, она на мне не так открыта, она слаба, но она есть и я тоже рад тебя видеть, правда, хоть и травлюсь тяжёлыми мыслями (а разве ты нет?) и не пытаюсь это скрыть. Потому что хочу быть честным с тобой, потому что лжи этой наелся вдоволь, тебя ей перекормил, и она мешает мне(нам) спать.
Ты открыл почти сразу и написал мне вечером, тоже почти сразу. Это что-то значит? Ты что-то для себя понял, решил? Подышал..? Я не знаю, Томас, я совсем не догадываюсь как это должно быть и что значит вообще "подышать". Подышать чем? Сколько дышать? Я надышался, знаешь, голова кружится, я не хочу дышать без тебя, да, звучит слюняво, но от одной мысли о новой паузе в несколько недель мне скручивает яйца. Держусь за нашу связь как за единственную нить, что может меня вытащить наверх из этой пропасти, что страховкой на этом хлипком мосту к тебе подвязана и мне важно, понимаешь, мне очень важно, чтобы у тебя всё было хорошо, потому что тогда и у меня будет.. всё хорошо..? Наверное так и есть или я, теряя разум, теряя приобретённое хладнокровие, питаю себя ложными иллюзиями, снова обманываю..? И совсем не помогаю, я вредитель. Я, знаешь, мог просто ответить. Ты так хотел знать, ты хотел вырваться из этого купола, что вечно на тебя набрасывает кто-то другой, стараясь уберечь, стараясь фильтровать всё, что ты знаешь. Ты провёл этот один, очень важный вопрос через все дымки, туманы, заборы и стены, упорно, настойчиво, потому что захотел. Ты очень сильный, ты знаешь? А я мог просто ответить. Но вместо этого показал, сделал это пыткой для нас обоих, просто для того, чтобы что-то доказать, просто для того, чтобы вложить тебе ответ в руки, сразу, чтобы подсказать, натолкнуть на мысль, что у нас нет будущего, чтобы ты сам не питал иллюзий. Как будто бы не желаю тебе всего, через что сам прохожу, как будто бы помогаю. На деле просто набрасываю нашу нить тебе на шею петлёй и толкаю с обрыва. И прыгаю сам, той же нитью шею пережав, потому что во всём нужен баланс. И как, скажи, в таких условиях у тебя может быть всё хорошо? Как будто может быть, но не со мной. Я привык к плохому и живу фантазиями, не верю в хорошее. И как мне перестать наказывать тебя за это?
Я не верю в своё счастье, но рядом с тобой очень хочу.
Поэтому свой тяжёлый взгляд на тебя направляю, заявляя открыто, что не буду делать вид, что ничего не было, но обещая, что то, что было, это не всё. Оно не определяет меня, не определяет что будет дальше, не может запереть меня в неопределённости, не имеет права давить на нас, и даже если надо мной это нависло гильотиной, тебя за это наказывать неправильно. Потому что у нас есть эта вечерняя переписка. Ты сам написал, показал мне, что это не всё. И я верю, представляешь.
И не требую от тебя ничего, не вешаю на тебя за это ответственность, не хочу видеть ещё и этот груз на твоих плечах, ты этого не заслуживаешь, тебе совсем не нужно всё на себе нести. Ты можешь ничего не решать, правда, я очень хорошо приспосабливаюсь к плохому. Да и что тут решать? Мне, знаешь, сегодня достаточно того, что ты не говоришь "нет" сразу. Это значит, что ты думаешь, что есть о чём. Значит всё не однозначно, всё не так, как я предполагал (был уверен), вечно с тобой прощаясь как в последний раз, жадно припадая к твоему телу, стараясь насытиться пока успеваю, пока есть время. Но время теперь, представляешь, застыло. Как я и хотел.
Знаю, у тебя большие проблемы с говорить нет. И не хочу даже думать об этом, не хочу впускать в себя очередную ядовитую мысль, в которой ты просто слабый и из жалости не можешь со мной порвать эти странные недо-отношения (кстати, кто мы друг другу?), потому что я знаю, что это не так, что ты сильный, что правда меня любишь, потому что знаю, что новая ядовитая мысль меня(нас) погубит, потому что я видел, я прочувствовал, что ты учишься говорить нет. А я учусь во что-то хорошее верить.

Я учусь, прокручивая чёртову зажигалку в кармане, отпускаю косяк твоей двери, не хочу нависать, не хочу давить, но я на твоём пороге и разве это уже не считается давлением? Всё что я делал всегда было давлением. Я совсем не даю тебе подышать. Но, может, послушай, это не обязательно? Ведь ты рад меня видеть. Ведь время больше не имеет значения. Разве нужен воздух там, где его нет?
Мне, знаешь, вчера, в твоей кровати, приснился вещий сон, где я лежал в траве и надо мной были две разбитые луны, обломки которых непременно меня бы убили, если бы время существовало там, если бы оно шло, но оно замерло в прекрасном моменте столкновения, где всё что до не имеет значения, где всё что после не существует, где важно только то, как ласкает меня тёплая вода и пахнет лесом, не диким даже, а очень тёплым и светлым.
Ты можешь и отказаться, я понимаю, идти в кино с шлюхой очень странное и унизительное занятие для того, кто работает в банке и следует большими шагами по чьим-то великим стопам. У тебя большие проблемы с говорить нет, но я не многое прошу, верно? Я не лезу, не давлю, просто предлагаю, приглашаю тебя туда, куда ты пригласил, а я задумался.
Но ты нет. Делаешь серьёзное лицо, подыгрывая мне в диалоге, снова. Я хмыкаю, выпуская облегчение, киваю, принимая согласие с долей невнятной благодарности, и отпускаю нервную эту зажигалку, чего она так переживала не ясно.
Это свидание? Это обязательство? Это не важно. Потому что всё, что после не существует. Есть только сейчас.
Я так хотел остановить время, застыть в моменте и ты мне это дал, представляешь, сам того не понимая наверняка, случайно. И я не смею жаловаться, у меня был весь день подружиться с этой мыслью и я, помнишь?, хорошо приспосабливаюсь. Я получил то, что хотел(получил). Всё замерло перед самым концом и я вижу в этом возможность, какой-то шанс, лазейку получить последнее, в этом замершем неопределённом ответе на незаданный вопрос, где мы ещё не разошлись, где мы всё ещё никто друг другу и новых ожиданий нет и быть не может, где нет ответственности, есть только лёгкость от невесомости. Есть ты и я и что мы будем делать с этим совсем не важно, потому что я всё ещё могу вот так заявиться к тебе на порог и постучать, а ты откроешь сразу, а когда я уйду, ты напишешь сразу, а когда я позову, ты согласишься сразу, я в этом не один, потому что ты ласкаешь меня и пахнешь тёплым и светлым лесом. Я как будто могу держаться за тебя. Украдкой делюсь с тобой тем, что на самом деле ты держишься за меня.
Иначе я бы здесь не стоял.

Немым жестом приглашаешь меня и я вхожу, сделав ровно два шага, оказавшись у входа, где когда-то прижимал тебя к стене, раздевая, где когда-то украл сигарету, нагло, где позже сбросил звонок твоего отца, в праве своём. Теперь стою, оглядывая квартирку эту поверхностно, в ней чисто, но недостаточно. Ты меняешься прямо на моих глазах, ты знаешь? В тебе всё больше спонтанности и отказов, в тебе всё больше твоих решений и всё меньше влияния семьи. И всё больше моего. Это хорошо?
Оглядываюсь на тебя, плечом назад поведя, ты предлагаешь мне снять пальто и я краем губ соглашаюсь. Стягиваю его с плечей, телефон переложив в задний карман джинс. Ты подхватываешь пальто, подойдя ближе, мой гостеприимный и хороший.
Мне идёт, говоришь, но я не знаю о чём ты. О пальто, платке, трауре, подводке, кольцах, браслетах или о причёске? Мне нужно угадать? Самое очевидное, конечно, волосы, но ты не говоришь о том, что тебе нравится. Уверен всё из этого мне идёт. Помню, я тебе не нравлюсь. В первую очередь, конечно, потому что причёска стоит глоток спермы. Это называется бартер.
- Знаю, - признаюсь честно и легко, потому что не хочу тебя кормить любезной благодарностью. Я видел себя в зеркале, Томас, я осмотрел себя, пока собирался к тебе с мыслями, тысячу раз. Улыбка проступает шире, потому что я всё равно теперь думаю о том, что мне удалось тебе понравиться. Удалость что-то.. изменить? Не знаю, но ты заметил, а этого, кажется, достаточно.
Ты заметил и ведёшь взглядом по мне, осматриваешь, гладишь, останавливаешься на губах и я знаю это, потому что твои непроизвольно размыкаются. Понимаю о чём ты думаешь, это доставляет, знаешь, потому что, может быть, ты сам себе врёшь о том, что тебе нравится или не нравится. Облизываю губы, думая о поцелуе с тобой. Поджимаю их, эхом в мыслях услышав команду "нельзя". Я тоже этого хочу, сильнее чем ты можешь представить. Твой поцелуй будет прощением для меня, он будет новой надеждой на что-то, он снимет сомнения, но мы снова сбежим случайно, увлечёмся слишком сильно, забудем кое-что важное. Твой поцелуй будет каким-то ответом на что-то и я, знаешь, не хочу тебя торопить, потому что не хочу разбираться каким ответом это будет и на какой вопрос. И пока мы застряли во всём над нами нависшем сложном, мне видится, здесь, внутри этого стазиса, всё очень простым.
- Нравится? - вопросительным взглядом тебя оглаживаю, отвлекаясь на то, чтобы разуться. Я сам, на самом деле, пока не понимаю нравится ли мне, так что отвечать не обязательно.

Спрашиваешь хочу ли я что-нибудь, возвращая меня на новый круг. Это временная петля теперь, а мы думали что цирковая арена и с неё можно просто сойти. Не знаю специально ли, Томас, но это тоже не важно.
Поднимаю на тебя взгляд, проверяю, в глаза глубоко (снова, прости) заглядывая, действительно ли ты хочешь знать чего я хочу или это такой оборот дружелюбности и формальности, гостеприимства, что я подобно тебе буквально вчера проявлял слишком активно, выставляя перед тобой иллюзии о себе и своём доме, но ты всё равно, неизбежно, узнал, что ничего гостеприимного в моём доме нет и даже не потому что этот дом не мой, ведь в моей комнате тоже нет тепла и уюта. Смотрю на тебя, тихо спрашивая хочешь ли ты, чтобы я вступил на новый этот круг или проверяешь меня, ступлю ли. Я, знаешь, с любезностями плохо знаком, у меня всё в лоб, либо получать по лицу, либо сразу к прелюдии на камеру. Мы не спрашиваем как дела, мы сразу делаем. Мы..? Простые люди, видимо. Ведь ты очень не простой, в тебе нагорожено столько зеркал лабиринтами, столбов с шипами и тяжёлыми чугунными кольцами, чтобы привязать чей-то поводок где-то между, заборов, на которых пестрят объявления о розыске (щенка или преступника?), все как одно, с портретом милого парня, светлые непослушные волосы, голубые глаза и крепкий подбородок. Знаешь этого придурка? Я тоже знаю, да кому сообщить о находке? Номеров на плакате нет, как и обещания вознаградить. Оставлю себе.
Даже не думаю прятать ставшую хулиганской улыбкой, она неудержимая всего лишь от мыслей о том, что я хочу. Хорошо, что ты в свитере под горло, это безопасно, но ремень твоих чёрных брюк цепляет мой взгляд неуловимым на общем траурном фоне акцентом. Смотрю на тебя молча и честно признаюсь, что готов нагло и вероломно сократить внезапно растянувшееся между нами расстояние, потянуть за нить натянутую и припасть к твоим губам, потому что хочу их, тебя хочу безумно, хочу все мысли о тебе немедленно в реальность обратить, потому что они терзают меня, мне всего недостаточно, я хочу касаться тебя, хочу чувствовать руками и телом тебя, рельеф твоих мышц, тепло кожи и.. я хочу взаимности. Честно признаюсь одним взглядом, что всё это, клянусь, готов сделать прямо сейчас и обратить любую неподходящую(материнскую) нежность в одно понятное и однозначное чувство любви, в желание твоего тела и через именно тело твоё коснуться чего-то внутри тебя так, как касаешься чего-то внутри меня ты. И так же честно признаюсь, что сдерживаю всё это в себе, что я больше чем это, что чувство моё глубже, чем это. Ради нас наверное, ради тебя скорее, ради себя очевидно. Показываю, что могу, что отказываюсь от нового круга, что набрался смелости сегодня пойти чуть дальше и добровольно зависнуть в неизвестности, если так нужно. Если тебе от этого будет, если не хорошо, то хоть немного легче. Я, знаешь, не хочу быть вредителем.
Вижу в тебе поднимающуюся опаску, вижу край нового зеркала, что вот-вот между нами встанет новым поворотом, но не преградой, потому что я готов лавировать в твоём собственном бетонно-стеклянном лесу(лабиринте) сколько потребуется, возможно даже вечность. Сколько захочешь, Томас, сколько тебе будет нужно. Скрестим пальцы, чтобы мне хватило терпения и сил.

Отворачиваюсь загадочно, так ничего и не ответив, медленно прохожу, огибая диван.
- Не напрягайся так, - говорю о гостеприимстве, конечно. О том, что мне оно не нужно на самом деле и о том, что я знаю куда корнями оно уходит, ведь и я прошлым утром предлагал тебе всё, что у меня есть, кроме того, что тебе(нам) было нужно.
Дохожу до тумбочки с пластинками, бегло оглядываю неубранную кровать с подушкой по центру, ноутбук на ней открытый, могу только догадываться, не смею спросить. Знаешь, хорошо, что мы вчера остановились.
Ты сменил серое на чёрное, это всего лишь одежда, но немым символом о чём-то мне кричит. Мы оба в чёрном, оба в трауре сегодня. Не ясно оплакиваем ли многоэтажный замок или хороним какое-то гниющее прошлое наконец.
Разворачиваюсь в кухню, ставлю чайник, взвесив количество воды в нём рукой задумчиво.
- У тебя как-то тихо, - констатирую факт, глянув на тебя. Давно хотел об этом сказать, знаешь. Возвращаюсь к тумбочке, потому что давно хотел включить у тебя музыку. Ты садишься на диван и смотришь на меня прямо и честно. Подмигиваю тебе спокойно, присаживаясь перед проигрывателем на корточки.
Нам было сложно с тобой говорить, потому что разными языками выражались и никак не могли понять друг друга. Сейчас говорить стало не легче, по другой, совсем другой причине. Потому что понимаем друг друга теперь слишком хорошо. Но знаешь, говорить тоже не обязательно, не делай это ради меня, если не хочешь.
- Щас исправим, - выуживаю из стопки пластинку с псами на обложке. Ставлю её неумело, едва со своими пальцами справляясь.
- Ты вообще им пользуешься? - я очень увлечён процессом поворота иглы и установки её на раскрутившуюся пластинку, прикусываю губу в желании быть осторожным и ничего не сломать. Чуть вздрагиваю, когда песня наконец начинает звучать, кажется, с середины, потому что я не очень старался попасть в начало чего-то, целился где-то в первую треть. Поднимаюсь, сверяясь с обложкой. Написано Balthazar, выглядит угрожающе. Звучит совсем нет. Бросаю на тебя озадаченный этим взгляд и смеюсь одной грудью.
Небрежно роняю коробку от пластинки на стопку других и возвращаюсь, покачиваясь в зачатке танца, в кухню, к шипящему чайнику. Нахожу в верхнем шкафчике чашку, где-то на столике бумажные пакетики сахара из кофейни, что тебе не пригодились. Музыка овладевает ритмом моих движений, незаметно успокаивая, выравнивая их. Не буду скрывать, мне нравится. Открываю пару шкафчиков в поисках чая и не сразу, но нахожу. Улыбаюсь, качая головой в такт, подключаю плечи и бёдра. Разливаю чуть воды из чайника мимо чашки, вытираю за собой первой попавшейся рядом тканью, бросаю её в сторону раковины. Несу, в этом лёгком танце, себя и чашку к столику перед диваном, ставлю, даже не хлебнув. Поднимаю на тебя довольные глаза человека, что открыл для себя новую группу или, как минимум, одну приятную песню. Прикусываю улыбку и танцую мягко, плавно, ритму отдавая угловатые движения, тяну к тебе руки в танце и возвращаю их к себе, по бокам уводя. Чуть повернувшись, пускаю по позвоночнику тихую волну, что подбородок к потолку приподнимает, прикрываю глаза в этом потоке лёгкости, склоняю голову к плечу, затем к другому, описываю знак бесконечности тазом, синхронизируя с плечами, руками за карманы зацепившись. Когда трек кончается, я одобрительно и ритмично качаю головой началу другого, принимаясь отпить свой чай.
Ставлю чашку обратно и, следуя медленной мелодии, подхожу к тебе.
- Иди ко мне, - улыбаюсь загадочно, веду ягодицами, руками к себе приглашая. Беру за руку, ладонь твою тёплую сжимаю многозначительно, тяну на себя, отступая на шаг. Знаю, трек совсем не танцевальный, но это тоже не важно. Балтазар поёт что-то о том, что ты никогда не попросишь о большем, о том, что стоит быть осторожным в своих желаниях. А я двигаюсь медленно, приглашая тебя в свой спонтанный танец, не до конца согласный с текстом. Сдерживаю края улыбки, оглядывая тебя, помогаю тебе двигаться, не отпуская руки. Отпущу только тогда, когда ты поймаешь ритм и погрузишься в него вместе со мной, сняв это ненужное напряжение, раскрепостившись. В танце нет глупых движений, любимый, есть только глупые люди, что могут их осудить.

Отредактировано Felix Caine (27 Ноя 2021 10:52:07)

+1

5

В который раз переосмысливаю молчание рядом с тобой. Из какой-то удушливой нормы оно когда-то превратилось в нечто, что можно не бояться нарушить, озвучивая правду неумело, неминуемо извращая что-то важное словами, ошибаться, снова пробовать, потому что так работает доверие незнакомцев, ничем не обоснованное, потому что нет в нём ответственности, нет авансов и обязательств. Но так вышло, что мы стали кем-то, наверное тогда, когда попрощались без слов, сразу после того как о чем-то важном сказали простыми прикосновениями. Я не придумал, тебе не показалось. И следом, когда начали молчать,  потому что было о чём, потому что ощетинились кольями все наши с тобой но и если. Мы стали кем-то и молчание нависло новой стеной, опаской сказать что-то не так, из страха совершить ошибку, потому что это доверие перестало быть необоснованным. Его нить петляет между вбитыми почти случайно гвоздями позолоченными, обвивает режущей струной, ведь мы по спирали кругами ходим, накидываем новые удавки, сами того не понимая, с каждым новым разом всё крепче, всё сильнее оказываемся связаны (запутаны) и не хотим разбираться, на новый круг спешим, наивно полагая, что там точно найдется ответ (выход), понимание, что же между нами, кто мы друг другу.
На шее петля туже ошейников, мы сорвались с обрыва фанатично, фатальностью каждый своей одержимый. В твоей всё больше плохого — в моей несбыточного. И сорванное горло теряет голос, мы возвращаемся к молчанию, вновь переродившемуся теперь. Так много вариантов одной и той же тишины. Мы повторяем слова простые, заезженные, почти отвлеченные, пытливо вглядываясь друг в друга, потому что между строк нашего теперешнего диалога, подобно черновикам снова вьётся так много, но на этот раз не затаённого, в нашем диалоге ещё больше, чем в переписке вчерашней, которая сопровождала меня целый день.
Ты всматриваешься, потому что решение прийти сегодня тебе не просто далось, я знаю как тяжела неопределенность в моменте, нависшее лезвие, которое чуешь по запаху, холодком по спине, тяжестью в каждом вдохе, хищное по своей природе и на самом деле куда более убивающее именно ожиданием этим, извечной опасностью неуловимой, но на самом деле, обрушившись, оказывается просто куском железа, поеденным ржавчиной. Ощущается паршиво.
Я сказал тебе самое главное, ты помнишь?, что ничего не перечеркнуто, хоть и не знаю что с этим делать, отвлекаюсь понятными вещами и вешаю твоё пальто на вешалку неглядя, твои поджатые губы изучаю, потому что ничего не изменилось в том, что я хочу их целовать. И что вчера этого не сделал, отстранившись за тонким зеркалом, едва выдерживающим давление.
Я написал тебе почти сразу, ты ответил тоже сразу.. Этот чертов хрупкий мост, последняя попытка, надо быть осторожным, потому что важное может разбиться навсегда, в мелкую пыль разлететься, сломаться так, что нельзя будет починить, но.. почему мы так решили, напомни? Все наши последние разы, твоим принятием и моим немым на всё согласием благословленные, не последние раз за разом. Ведь всё что было вчера (и не только вчера) должно было, просто обязано было убить и перечеркнуть, сжечь, развеять прах порывом ветра, смыть проливными дождями вместе с прочей грязью в черный от всего, что там похоронено, омут. Но этого не произошло. Этот мост, знаешь.. они не растут сами по себе, их кто-то строит, так это работает. Я пишу тебе сразу, ты отвечаешь. Ты решаешься прийти, и я рад тебя видеть.
Мои слова напоминают о том утре, когда ты пришел с кофе, когда я узнал, что мы соседи, когда ты узнал, что всё непросто и ещё не догадывался насколько. С той разницей, что изменился привкус наших с тобой “но” и смотрю на тебя очень открыто, мне нравится мысль, что не все эти “но” горчат, что среди них есть не только причины, но и способы. Потому что я ничего не собираюсь менять в том, что ты оказался мне настолько важен, и не только потому, что не могу (не выбирал), а потому что каким-то образом ты сам того не ведая делаешь меня лучше для меня. С этим можно бесконечно спорить, посмотри, я рву отношения, я живу в изоляции, я без слов ссорюсь со всей семьёй, но будто бы, знаешь, начинаю дружить с собой. Я сам себе незнакомец был, в зеркальных лабиринтах натыкаясь вечно на отражения, думал, что свои, а потом оказывается, что это стекло, и все лица, которые за своё принимаю — чужие, что я так давно себя потерял, что не узнаю фотографию в объявлениях о розыске, которые сам когда-то расклеивал. Там нет номера, потому что некому было бы ответить, и не обещана награда, потому что у меня ничего нет.
Знаешь этого придурка?
Знаешь, говорят твои губы, я смыкаю свои, вдохом задерживая твой запах в лёгких, отпускаю пальто, чуть расправив и без того ровные лацканы напоследок. Внимая моменту, хочу приноровиться к тому, как им жить своим способом, без попыток тебя скопировать. В нём всё очень простое существует в безумно сложном коконе, сплетенном из множества петель тонкой шелковой нити, так похожей на леску. Я не знаю как это вышло, надолго ли, стоит ли бояться, что, поспешив из этого укрытия выбраться, мы окажемся не готовы, и если вспомнить о мотыльках, то недоразвитые крылья просто не позволят далеко улететь. Не хочу торопить. Некуда торопиться, ведь здесь и сейчас очень хорошо.
— Нравится, — чуть киваю, на твои волосы с улыбкой взглянув, — Неожиданно нравится, — и вызываю огонёк в твоих глазах, спрашивая чего ты хочешь почти нарочно. Твоё внимание, в глубину меня обращенное, в поиски зеркала там, я знаю, ты чуешь их холодок слишком хорошо, я всё это тебе продемонстрировал, вчера столкнув почти насильно с отражениями своим взглядом, своим ртом, который теперь улыбается, будто ничего не было. Только где-то в самых уголках таится знание, что всё это на самом деле было, оно поджимают их неопределенно. Я говорю без слов, что это не формальность вовсе, что всё что ты хочешь, я мечтаю исполнить.. в кого-угодно для тебя обращаясь, кроме себя самого, не позволяй мне этого, прошу, и ты не скрываешь, что всё это знаешь и что это не всё.
Кого ты видишь за черной одеждой, Феликс? Твой откровенный взгляд ничего не скрывает о желаниях, цепляясь за пряжку ремня, как мой за путаницу шнуровки и узел хищного платка. Улавливаю в тебе уверенность, так похожую на упрямство, когда будущего нет, но она на самом деле в корне отличается. Ты находишь в себе что-то ещё, о чем, наверное, не знал, расслабленность твою иначе ощущаю, лучше, глубже, подлиннее? и твоему совету следуя, сажусь, напряжение невнятное окончательно отпуская.
Знать, это совсем не плохо, мне даже нравится, пусть и совершенно неясно, успел ли кто-то из нас подышать, хотел ли, было ли это вообще нужно. Не важно сейчас, этот кокон уютного момента легко (слишком рано) прорежет ржавый нож, стоит только им замахнуться, но, помнишь? мне не вытащить его самостоятельно, и я перестаю беспокоиться о том, что мятые новые крылья чёрных бабочек окажутся слишком слабыми для окружающего мира. И, может, если пробыть здесь достаточно долго, то получится что-то вроде драконов. Скажешь, глупо? Пусть так, никто не знает наверняка.

Я провожаю тебя взглядом на кухню, и также бесконтактно взвешиваю чайник вместе с тобой, обернувшись через спинку дивана и перекинув через неё согнутую в локте руку, упираю подбородком, улыбаюсь одними глазами, потому что у меня было слишком тихо до тебя не только в доме.
Ты выуживаешь из стопки пластинку наугад, и я ловлю себя на легком волнении, потому что музыка, знаешь, она будто что-то очень личное, то, что только в моих ушах через наушники, только в одиночестве, если без них, мне будто всегда очень страшно, что меня по ней будут судить, по какой-то случайной песне портрет составят, что-то узнают, а я будто должен за это оправдаться. Обращаюсь вниманием на обложку, на твои пальцы и сосредоточенное лицо, острые колени в узких черных джинсах. У тебя очень красивый профиль и так мило напряжены брови, чтобы совладать с иглой.
— Довольно редко, если честно. — чуть в голос усмехаюсь, когда Балтазар начинает петь с середины строки.
И затаённо прячусь нижней частью лица в черном рукаве свитера, всматриваюсь, хочу понять, нравится ли тебе то, что ты слышишь, нравится ли тебе это моё душноватое.. наверное хобби, мне это очень важно, потому что я сам не уверен нравится ли мне.. но мне точно нравится твой выбор и я уверен, что ты проникнешься тоже. Это хорошая музыка, она очень простая.
Ты завариваешь себе чай, пошарив по полкам, как дома, и мне думается, что не важно, что ты говоришь, это всё равно когда-нибудь (прямо сейчас) твоя квартирка. Я только догадываюсь, но может потому, что здесь ты прожил намного больше, чем просуществовал в своей.
Шероховатая, чуть рубленая мелодия, тебя подхватывает, увлекает, берёт на себя роль заполнять тишину и всё расставляет по местам. Тебе нравится и это будто моя заслуга. Нет, это просто мелочь, всего лишь музыка, и мне почему-то нравится что-то новое, приятное тебе открывать. Не вставая с дивана даже.
Знаешь, забавно, что оказывается ещё что-то, хотя вроде бы столько всего открыто, все карты на стол брошены, все важные, значимые, а ещё столько мелких осталось, мы всё это в какой-то дикой спешке пропустили, тоже с середины, с полу строчки начали и наверное нужно время и терпение, чтобы понять на каком языке говорить, какой ритм и что это вообще за мелодия. мы не попадаем оба, не сразу, но, всё же пытаемся. Можно без слов, у молчания столько разных оттенков, но почему-то выучено ожидаешь серые и плохие, но сейчас.. оно хорошее. Тебе нравится?
Возвращаешься, пританцовывая с чашкой в руках, я оборачиваюсь следом, в легком вопросы смотрю на твои движения, оглаживая мысленно, поднимаясь на острие подбородка к потолку обращенного, понимаю, что вовлекаюсь в это как-то внутреннее, но рукой будто держусь за подушку диванную, снова что-то себе запрещаю, в стороне остаюсь зрителем, снова. Твои ладони зовут, будто угадывают что мне (опять) нужны разрешения, приглашения и ты с легкостью в это включаешься, пример своей свободой демонстрируя. Это должно быть утомительно, вечно мне плечи расправлять, подбородок поднимать, наверное, потому что ты выше и у меня нет выбора. У меня нет выбора, когда берёшь за руку и тянешь ненавязчиво, вовлекая, из зрителей снова заставляя выйти, потому что это, знаешь, и правда очень глупо.
Поднимаюсь на ноги, небольшой шаг делаю к тебе, заметно скованный, тогда как это совершенно не нужно, ничем не оправдано. Почти заставляю свои плечи подстроиться под ритм едва заметным покачиванием, вдыхаю ягодный запах, подключаю грудную клетку, тоже почти незаметно, торс, взглядом по тебе не перестаю блуждать, случайно могу скопировать, а копии — это почти что пародии, мне не нравится, прикрываю глаза, отдавая внимание тягучей мелодии и словам, в которых такое знакомое мне из прошлого сомнение, непонимание собственных желаний, что я невольно сжимаю чуть сильнее твои пальцы. Я должно быть тоже безумец, если отпущу тебя, если удалю твой номер. Не открывая глаз улыбаюсь тому, что в этом я с Балтазаром согласен, с собой согласен чуть больше, чем прежде и, наверное, потому отпускаю напряженные плечи, за ними расслабляется и шея, склоняя голову вбок.
Переставляю ногу ещё на полшага, прекрасно помню как далеко это было вчера и как близко оказывается теперь. Расстояние, время, молчание оказываются такими непостоянными величинами. Наверное дело не в них, а в нас. Я освобождаю руку из твоей мягко, перебираю вскользь по шипастому прототипу строгого ошейника на твоём запястье к открытой коже, смотрю на тебя, веки подняв, прикусываю улыбку, подбородок в сторону проигрывателя веду,
— Нравится? — знаю, что да, это видно, но хочу с тобой поделиться тем, что мне тоже. Ты не знаешь, но это возможно теперь любимый трек альбома, нужно добавить в плейлист, заключаю про себя недолго думая.
Киваю, плавно обращаясь лицом к тебе, ведомый вкрадчивым этим ритмом, вторую руку кладу на твои рёбра ближе к талии, завожу чуть на бок едва касаясь, ненавязчиво синхронизируя движения и задумчиво поднимаюсь взглядом к открытой шее, к коротким кудрям у виска, к глазам недолго, не вглядываясь, не ища в них ничего, потому что не верю, что ты в них что-то прячешь. Притягиваю тебя к себе, слегка за пояс подхватив, и навстречу подаюсь, затихающий постепенно голос песьеголовой пластинки располагает сблизиться. Ты очень близко, я почти касаюсь носом твоего подбородка, невольно поднимаю взгляд исподлобья на тебя. Я хотел бы трогать его по-другому, напомни, почему не могу? Медленно тянусь рукой к углу челюсти, по краю погладив, извиняюсь отчасти, но это не важно, просто люблю, и это в итоге важнее. Заглядываю этой с этой мыслью тебе в глаза и сразу спускаюсь к губам. Насколько важно, что я тебя то встречаю холодом зеркала, то притягиваю, обещая только тепло, как мне самому научиться ловить эти моменты перемены(подмены), как управлять этим, если собой совсем не умею и всё что могу, так это только сдерживаться (воздерживаться от принятия решений)? Почти замираю, движения сводя к минимально амплитуде, они больше нахожи на пульс внутренний, чем на танец, если было вообще наоборот конечно же, но касаюсь твоей скулы указательным и средним пальцем, большим поверхностно обвожу угол твоих губ и край нижней до середины, соскальзываю в углубление между ней и подбородком, тянусь чтобы поцеловать. Прикрываю веки в последний момент, ожидая что могу натолкнуться на стену, наверное, может невольно тобой выставленную, инстинктивно, ты не знал, чего ожидать, сегодня спускаясь ко мне, но решил(ся) и я открыл(ся) тебе почти сразу. Но сам пришел только через три недели, а ты не сразу открыл(ся). Недолго приникаю к губам, отстраняюсь на пару сантиметров, открыто смотрю на тебя, потому что это поцелуй, на который нельзя взвалить функцию ответа на незаданный вопрос. Какой именно?
Трек плавно затихает, предупреждает, что вот-вот закончится, и в этом моменте слишком хорошо, мне не хочется его упускать.
Потому целую тебя легко, можешь не отвечать, просто знай что это всё ещё возможно, мне совсем не понравилось тебя сталкивать с преградами нарочно, бессмысленно и жестоко. Их, я знаю, и так достаточно, и наверняка ещё не раз придется огибать в каком-то замысловатом танце, если конечно вообще захочется, если я не научусь со своей стороны их разбивать. И это эхо, в котором слышно “нельзя” напоминает о натянутых поводках, от которых хотелось вообще-то избавиться, а я всё ещё прошу тебя не давать мне возможность претворяться кем-то. И ты не просишь, но я понимаю, что сейчас, в невесомости, где всё очень просто, где нет затаённых ножей, на самом деле можно задержаться, и впервые, не сбегать.
Шорох пластинки предвещает смену мелодии, я отпускаю твой пояс, лицо, отступаю чуть назад, улыбку полувопросительную, полупризнающуюся в том, что и правда тебя поцеловал, ничего не ответив толком, бровь приподнимаю одну, заслышав более динамичный трек, улыбаюсь открыто, пожимаю плечами, потому что я не знаю, что тебе сказать, потому что не уверен, в том, что должен это делать прямо сейчас, ведь тебе сейчас хорошо. Правда? Я всё ещё не могу не хмуриться, думая о твоей работе, но ещё, не могу не улыбаться, думая о тебе. И что мне делать?
Беру твою руку, тяну уверенным движением разворачивая, тебе за спину захожу, грудью лопаток чуть касаясь, не отпускаю, пальцы слегка переплетя, подстраиваю под новый спонтанный танец, поверхностный, легкий, на поверхность выводящий из глубины.
— Сейчас кажется будет царапина, если я правильно помню, — вспоминаю как ты вздрогнул, включая пластинку, и негромко предупреждаю, приподняв подбородок над твоим плечом. Отпускаю твои пальцы, киваю, когда короткие щелчки начинают перебивать трек, — Но она небольшая, — тянусь к чашке, отпив глоток сладкого чая и воровато глянув в твою сторону.

Отредактировано Thomas Young (4 Дек 2021 23:39:58)

+1

6

Тебе нравится, ты киваешь, сверяясь с причёской, а я манерно делаю вид, что это предсказуемый и ожидаемый ответ, веду бровями самодовольно, прибивая взгляд в сторону, теперь и мне нравится чуть больше. Такое не может не нравиться, но за этим плохо спрятан выдох облегчения, ты заметишь? Заметишь точно блеск в глазах непроизвольный, ведь что-то во мне меняется (для тебя?), что-то в тебе меняется (для меня?). Для кого, для чего всё это? Что-то меняется точно. Тебе нравится. Неожиданно нравится, понимаешь? Конечно, это ведь твои слова, но ко мне обращённые что-то сворачивают внутри. Мне нравится? Ты не любишь резинки, а я границы. Мою условную непослушность теперь не собрать никакой резинкой. Короткошёрстный загривок. Теперь Брайану придётся тянуться чуть дальше, чтобы меня остановить. Теперь Дарси придётся поправлять мне что-то другое (о господи), чтобы продемонстрировать выглядывающие рюшки красивого нижнего белья. Смотреть, но не трогать, пушистик.
И я смотрю на тебя, не смею трогать. Научен, выдрессирован. Приручен?
Что-то меняется точно.
Тебе нравится, неожиданно.
Мне нравится, что я на что-то влияю.

Могу включить музыку и сделать себе чай в твоей (когда-нибудь моей, но на самом деле ничьей) квартирке, что могу смотреть на тебя так. Но может скоро и это тебе не понравится, ты и сам не знаешь. А мне так важно нравиться, ты не понимаешь. Мне так важно совершить какой-то правильный, подходящий порядок действий, им тебя впечатлить, в чём-то убедить. И знаешь почему не получается?
В жизни все ждут шагов только по белым клеткам, потому что ступая на чёрную обязательно разочаруешь. Просто так принято, делить на хорошее и плохое, а у меня всё серое, может я дальтоник, может какие-то очки (не розовые) снять не могу, приросли, а может в них я вижу хоть что-то, иду наугад. Ты сам не делаешь ни шагу, слишком напуганный зрелищем, когда под ногами идущих трескалось неплотное, незакалённое стекло и те падали вниз, разбивались со звуком мешка картошки, потерянные для общества, личность превращается в предмет, его легко осудить, над ним легко смеяться, а если не разбились, просто сломались, то легко можно добить, найдя тысячу причин не допускать опустившегося к социуму. Ты наблюдательный, хорошо делишь хорошее на плохое и плохое на хорошее, получая серую мораль, тихо следуешь по стопам отца, он то знает какие плитки крепкие, какие правильные, поглядываешь в сторону края, сойти хочешь, может белый тебе сам по себе не нравится, может чёрный твой любимый цвет, а может ты плохо их различаешь тоже. Сойти хочешь, потому что это проще, чем спросить почему принято чёрный белым именовать. А мне не стыдно спросить, но никто ответить не может. Каждый клетки эти видит по-своему. И я догадываюсь чего ты хочешь, что я должен делать, я знаю какой мой шаг покажется тебе правильным, белым. Я должен всё это бросить, прекратить, перестать, стать человеком, нормальной, знаешь, ячейкой общества с достойной работой. Но эта клетка для меня чёрная, единственная из всех серых, похоже.
И я могу этого не делать, включая музыку, делая чай, за тобой подсматривая в окно не таясь, ты всё знаешь и всё понимаешь теперь, догадываешься почему прятался. Я могу этого не делать потому что время остановилось и мы замерли оба, ступив вдвоём на стекло, что для тебя в белый окрашено, для меня в чёрный, оно трещинами пошло. Ты наконец осмелился спросить, а я всего лишь ответил. На этом всё.
Всё это было, было много чего. Но это всё. Что дальше?
Два мешка картошки.
Всё это не имеет никакого смысла.
Мы не заперты, мы как никогда свободны. Мы можем что-то делать, что-то пробовать, ошибаться и снова пытаться. Потому что тебя даже нож не добил, а меня берёт азарт каждый раз, когда я натыкаюсь на зеркало. Упасть ниже невозможно, ты уже в изоляции, а я..
..ждал тебя на ступенях со смятым объявлением о розыске и вознаграждением за то, что никогда тебе его не покажу.

Давай сделаем вид, что это нормально, давай сделаем вид, что делать вид это тоже нормально, потому что именно этим мы занимаемся сейчас. Мы это просто мы, я из себя ничего не представляю, кроме того, что ты мне приписываешь, а ты для меня всё, мой солнечный зайчик, я срезал волосы, потому что не знал что ещё сделать, наверное так я себя наказал, впервые выбрав отличный от побоев способ. Мы не притворяемся, мы не играем роли, не выдумываем, а просто делаем вид, что гильотина не висит над нами, не упадёт между, руки обрубив, разделив окончательно, разрубив нить, связь, последним лязгом между всеми недосказанностями. Давай представим, что всё нам не помеха, что тебя ничто не беспокоит и меня не тяготит. Сегодня. Сейчас. После всего.
Было так много между нами, но так мало. Так много наполнения и мало сути, а суть стыдливая, стеснительная (как ты), прячется теперь (после всего) между касаний в танце, между прикосновений вскользь и ничего не остаётся, пытать друг друга взглядами нет смысла больше, потому что в них одно, но делаем другое, потому что в них нет сути больше, в них одно и то же, а суть, она где-то между, в моменте беглого пересечения, на поверхности, но едва уловимая. А дальше просто разговор без слов, без смысла, мы всё это знаем, мы видели, это не новое, но новое вот, в другом теперь, неожиданно, неочевидно. В том, что мы кто-то друг другу, но называть не хотим, не желаем запирать в одном понятийном слове, потому что мы больше, чем кто-то. В этом вся (ли?) суть и, знаешь, я не хочу её ловить, закрывать, привязывать или притягивать за уши.
Не сейчас. Не сегодня. Не после всего.
Пусть она будет там, где-то между чем-то. Где-то там, где мы кто-то друг другу.
Свободная.

Приглашаю тебя в танец, в поток мыслей, тебе не слышимых, мной заглушаемых бархатным звуком из устаревшего динамика. Приглашаю тебя попробовать новый язык, он, говорят, универсальный, международный даже. Может с ним мы сможем найти взаимопонимание, наконец услышать друг друга, без взглядов многозначительных, без угадываний по линии губ всех слов, что мы не разрешаем себе сказать, по буквам, на доске уже слишком много палок, мы оба проигрываем и это тот случай, когда полную картину видеть не обязательно.
И ты безмолвно соглашаешься, я улыбаюсь чуть шире, веду взглядом по плечам твоим, через пояс, где ремень неизменно цепляет мой взгляд, к ногам, что подступают ближе. Твоё тело всегда говорит чуть больше, чем ты сам. Я танцую с тобой, просто. Ничего не пытаюсь сказать, ничего угадать не стараюсь. Не навязываю, не отпускаю, просто слушаю, наблюдаю, существую, погружаюсь, позволяю своему телу самостоятельно выражаться, плавно, изящно, чуть грязно, естественно. Эта песня кем-то написана.. про нас? Не теми словами, знаешь. Но это не важно, мне просто нравится мотив, мне нравится тёплый вкрадчивый голос, мне нравится холод, вплетённый фоном мелодии. Эта неоднозначность, неопределённость, она мне близка, оказывается, она тебе близка, понимаю почему.
Ты подступаешь ещё ближе и освобождаешь руку, касаясь моей выше, поверхностно, щекотно. Моя рука следует мелодии и подхватывает твою снизу подальше запястья, к локтю тянется и возвращается, утягиваемая покачиванием плечей, и снова тянется. Я стараюсь не смотреть тебе в глаза, я их закрываю, а когда открываю, то ухватываю тебя фрагментами, контур подбородка и шею, локоть и кисть, что моей руки касается, пальцами едва шевеля, плечо, что движется с моим в такт, бока, мягко покачивающиеся, лоб и волосы на него вероломно напавшие. Ты красив, даже когда так раздроблен, знаешь, даже когда вижу тебя в отражении треснутого зеркала. Моё тело к тебе само тянется и рука падает на ремень и край свитера, поднимается по нему выше, отпускает, снова касается, пальцами цепляясь за ткань, перебирая, вновь отпускает, уходя мне за спину, поднимается к плечу, оглаживая руку твою поверхностно и снова куда-то пропадает.
- Неожиданно нравится, - я усмехаюсь открыто и, в очередной раз глаза прикрывая, киваю. Нагло и бесстыдно использую твои же слова, но ничего плохого под этим не подразумеваю, просто они удобные и очень подходят. Мы в очередной раз чем-то обменялись и, кажется, это впервые касается нашего мнения друг о друге. Очень косвенно и осторожно, но это неплохое начало, правда?
Начало чего? Не важно.
Чего-то.

Ты смелеешь, касаешься меня у рёбер мягко, амплитуда моих движений чуть успокаивается, подстраивается под твою, я почти перестаю качать головой, тщательнее к тебе прислушиваясь. Тебя ко мне тянет тоже, но это не новость, это просто факт, с которым мы оба должны как-то мириться. И я мирюсь, губы поджав, приближаюсь к тебе по твоему желанию, опускаю взгляд на твой нос, оглаживаю твои скулы, увожу к уху, опускаю на плечи, поднимаю к волосам, вдыхаю твой запах, чувствуя как собственное сердце начинает отбивать знакомый ритм. И я мирюсь, носом по щеке твоей скользнув в движении плавном, едва касаясь кончиком, смотрю тебе за спину, закрываю глаза, покачиваюсь обратно, рукой от локтя твоего веду выше по свитеру, ближе к плечу, глубже к спине и лопатке, вторую успокаиваю на поясе, зеркально твоей.
Касаешься моего лица, а я так старался избегать твоих голубых глаз. Теперь смотрю в них неуверенно, забываю о танце, едва двигаясь, упуская такт из внимания. Осторожно дышу тобой, спускаю взгляд на губы, в моих глазах растерянность и тяга, где-то вдалеке свистят тормоза. Смотрю на твои губы и даже не перебегаю к глазам, не хочу вновь гадать твоё намерение, я всё равно не пойму что должен делать: сдерживать себя или тебя или никого не держать уже, все к хуям отпустить, сорваться в который раз и просто любить тебя так, как умею. Так, как ты не принимаешь или принимаешь с болью или без боли, с отвращением, может, с непониманием, не жалуешь садовых ножниц, привыкший к лейке, а я не понимаю смысла лейки, выживающий в пустыне за счет отсечения ненасытных конечностей. Отсекаю сейчас, и мирюсь, лавирую между зеркал, по памяти, потому что их не видно на такой глубине.
Забываю, что я шлюха и моя обязанность угадывать намерение, принимать правила игры, принимать все, что мне дадут так, как дадут. Что я должен делать то, что просят, и то, что не просят, но подразумевают, делать то, что считаю нужным, в конце концов, я опытный и знаю как лучше, а ты невербально попросил не целовать, запретил, закрылся и я не буду, пусть и водишь лакомством перед губами, пусть дразнишь так.. открыто, невинно и, опять, естественно. Проверяешь наверное, издеваешься может, любишь, всего лишь. А я верю снова, идиоту подобно, верю и исполняю. Забываю, что шлюха и вспоминаю прямо сейчас, когда к подбородку большой палец твой стремится, бородку оглаживая невольно, такое знакомое движение и такое чистое при тебе, ты даже не догадываешься как я счастлив быть не чьей-то сучкой, как счастлив стоять не на коленях, а быть просто человеком, которого правда любят и я хочу любить в ответ. Губы размыкаю, намёку твоего пальца следуя. И теряюсь снова. Должен ли я подыгрывать или это не игра теперь и как узнать когда ты играешь, мне снова ни черта не ясно, Томас, команда "нельзя" отдаёт в виски, я сомневаюсь, загоняя себя в твои рамки, забываю что ненавижу их, начинаю ненавидеть себя за тупость, прямолинейность и недостойность, за то, что я, слепому кроту подобно, копаюсь в грязи и думаю что это дом, на деле просто порчу чей-то участок.
А ты целуешь меня легко.
Я отвечаю на поцелуй ровно так, как ответил бы девственник, если ты хочешь чтобы я был таковым, а ты хочешь, потому что я знаю, не желаешь ничего общего иметь с моей работой, я видел всё это на твоём лице и если цель твоя запереть меня в башне и никому ни в коем случае не показывать, не доверяя ни мне, ни всем остальным, потому что сам себе довериться не можешь, то я буду спорить и сопротивляться, буду отчаянно тарабанить в дверь изнутри, без ручки, но с глазком, с щелью для подноса с едой и подачками и, блять, дырой на уровне задницы, чтобы принимать и принимать и на колени вставать, прощение очередное вымаливать.. прости. Я просто устал, я так устал, меня гнетёт, я делаю вид что нет, убеждаю себя, что застывший момент это стиль моей жизни, но, помнишь?, никто не может так жить. А я, чёрт возьми, попытаюсь и докажу что-нибудь кому-нибудь, а может самому себе, для начала.
Лёгкому поцелую, лёгкая инициатива, за которой, боюсь ты чувствуешь, подкатывающий, сдерживаемый девятый вал, готовый гладь твою встревожить сызнова или искра, которой подай только что-то сухое, вспыхнет, снова задымит, пожирать будет, обращая что-то прекрасное во что-то с тёмными пятнами и прожилками красного, затем в серое, погибнет, всё разлетится бесследно, недолговечно это, я знаю теперь, но знания достаточно ли? Мы все опиздинительные теоретики, а как до дела доходит, если доходит, если вообще может дойти до этого чертового дела с таким внутренним сопротивлением, почти природным, почти инстинктом. Мы рождены совершать ошибки и выбирать простые пути, так хули я встаю в очередной раз на какой-то, блять, тернистый и почему, господи, он мне так нравится?
И я, правда, стараюсь быть хорошим здесь и сейчас, у меня получается? Должно, потому что не выдаю, задвигаю дальше, потому что живу моментом, в котором музыка вместо тишины, медленная и приятная, покатая и гармоничная, так мне, оказывается, нужная, живу тобой в этом моменте, это важнее, ты наконец касаешься моего подбородка хоть как-то, я с рук твоих пробую новый вкус надежды.
Мы сделали с десяток шагов назад и делаем новые вперёд неуверенно, заново, с опаской, что не дойдём, главное идти не след-в-след, знаешь, голова побаливает от граблей, брошенных кем-то на наш путь беспечно, сразу после формирования ебучего сада камней где-то за горизонтом, наверное, а нам столько предстоит, сложить все похороненные в тебе камни в столбцы баланса, причесать мой песок в подобие волн и спокойствия и, главное, не натоптать, да? Главное, знаешь, не спешить.
И я лавирую, обходя все острые твои углы, оглаживая мягко и заботливо, с некоторым сожалением, ржавый нож, что между лопаток тебе вошёл и не сомневаюсь ни капли, что ты научишься летать заново, потому что всё, что нас не убивает - ломает, но делает сильнее. И это всё сущая мелочь, правда, когда ты уже и так сломан. Ты очень сильный, Томас. А я хочу тебе соответствовать.
Сжимаю пальцами наплывающие на пояс брюк края твоего заправленного чёрного свитера, останавливая порыв к себе ближе тебя притянуть, прижать, наверное ты это тоже чувствуешь и наверное я хочу, чтобы ты ясно понимал, как за этим легким всем я не притворяюсь, держу всё то, что никуда не уходит, что выхода не находит, но найдёт, будет искать, упорно, что оно есть и я ничего не прячу, но это не всё, потому что с удовольствием позволяю тебе касаться себя так, как тебе хочется и нравится, целовать так, как тебе хочется и нравится. И мне тоже нравится, правда, я улыбаюсь уголками губ, видишь? Я просто люблю тебя и люблю как ты касаешься моего подбородка, по-разному, и всё равно не так, как все, люблю как целуешь меня, даже так, хоть как-то.
Смотрю полувопросительно после, встречаясь с тобой глазами, признаюсь, что мало понимаю что это значит и значит ли что-то, знаю, что это не ответ и не прощение, это попытка пойти навстречу и ты, как и я, боишься получить удар за неверный шаг. И молчаливо рукой накрываю запястье твоей, что держит меня за подбородок, касанием этим мягким выдаю, что я рад, что это случилось. Это, знаешь, снимает ряд сомнений и дышится легче, чувствуешь?

Удивительным образом работает дрессировка. Я так огорчался, когда не получал от тебя желаемого, теперь радуюсь такой мелочи. Смешно, Томас, смешно и.. грустно.
Но новый трек обещает веселье и я соглашаюсь ему верить. Ты разворачиваешь меня, я улыбаюсь, зубы показывая дальней стене квартирки, бёдрами веду незатейливо, брюк твоих чуть касаясь, накрываю наши руки второй своей.
Сейчас будет царапина, предупреждаешь ты, я шеей чувствую твоё дыхание и жопой подвох. Свожу в озадаченности брови, ты отпускаешь меня, я отпускаю тебя, отпускаю ритм и не танцую, встречая осторожно негармоничные звуки.
Оборачиваюсь, становлюсь свидетелем твоего воровства и вскидываю брови, удивляясь такому вероломству. Улыбаюсь, почти смеюсь.
- С царапиной этот трек даже лучше, - экспертно заключаю и иду, чтобы поднять иглу и переставить куда-то в другое место. Сгибаюсь над проигрывателем в процессе, у меня всё получается, но не сразу, я колеблюсь выбирая новое место и тайно хочу падением иглы извлечь какой-нибудь неприятный звук.
- Вообще, - начинаю прям очень издалека, вытягивая паузу, вслушиваюсь в новую мелодию и падаю на диван, ногу на ногу закинув.
- Ты всё делаешь неправильно, - забрасываю руку на спинку дивана и улыбаюсь почти хищно, - Во-первых, угощайся, конечно, - смеюсь легко и коротко, - Во-вторых, обычно поцелуй в конце свидания, - смотрю на тебя с хитрецой от такой шутки.
Протягиваю другую руку тебе навстречу, указывая на чашку. Подай мне её, как закончишь красть свой же чай.

+1


Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » young and beautiful