ams
Alice | Lauren | Eva
posts
duo
episode
active
best post
need you
Терпением Фред не отличался никогда, но именно засада у камер хранения стала для него настоящим испытанием на прочность. И не только для него. Спустя минут пять Макс стал ловить себя на мысли, что хочет вмазать приятелю. Спустя еще десять минут, поймал себя на том, что хочет убить. А когда прошло еще пятнадцать и полчаса в общей сложности, на полном серьезе высматривал слепые пятна камер видеонаблюдения, чтобы сделать это без лишнего палева.
[читать дальше]

    The Capital of Great Britain

    Объявление

    ИТОГИ ОТ
    13.06
    Челлендж 15
    Летний!

    Информация о пользователе

    Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


    Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » young and beautiful


    young and beautiful

    Сообщений 1 страница 30 из 38

    1


    young and beautiful
    .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
    https://i.imgur.com/aIRxpTIm.jpg https://i.imgur.com/V851o4Xm.png https://i.imgur.com/S0dsSQkm.jpg

    Felix & Thomas
    London, 11.03.21

    You got me thinking
    And loose my temper
    Do you remember
    Not so long ago

    Отредактировано Thomas Young (21 Ноя 2021 16:19:56)

    +1

    2

    Привет, вор полотенец
    Дурацкое имя, да? Переименуй в "у меня есть пицца"
    Зато всё ещё правдивое. Думаешь "у меня есть пицца" не такое дурацкое?
    Ладно. Какое ты предлагаешь?
    Могу принести полотенце и оставить под дверью. Тогда переименуй в "горничная".

    Как на счет безумного варианта "Феликс" и не переименовывать под ситуацию?
    Слишком скучно, не находишь?
    Совсем не скучно, если подумать. По нескучной логике ты записал "забыватель полотенец"?
    Хороший вариант, но нет. Сможешь угадать?
    С трёх попыток? "Мне не стоит курить" Слишком нескучно, правда?
    Скука - недоступная нам роскошь. У тебя ещё две попытки.
    Это уж точно. По моим подсчетам одна, может, просто я?
    Вот теперь одна, не спеши проигрывать. Ты - это вообще не просто ; )
    Ладно, простота, видимо, ещё одна недоступная нам роскошь.
    "Сосед Томас"? : D
    Зато нам доступно всё остальное.
    Угадал, только без соседа, титулы нам ни к чему.
    Что хочешь в награду?

    Звучит хорошо. Согласен, титулы - это слишком односложно.
    Не прячься за шторами по утрам ; )
    Хорошо, буду раздевать тебя взглядом не таясь <3

    И я, подростку подобно, перечитываю это снова и снова, отвлекаясь от работы, по кругу, проходясь по тяжёлым мыслям обо всём, что между нами теперь есть, ещё и этим. Пытаюсь определить своим слишком занятым, перегруженным всем сразу мозгом, что это может означать. Означает ли вообще? Чат стрима бежит, отвлекает меня, они голосуют за цвет ремня, которым я в шутку себя отшлёпаю, они голосуют сколько это будет раз, они хотят чтобы я зачем-то попрыгал и покрутился юлой, они платят, чтобы их голос имел вес, а мой взгляд неизменно опускается к телефону. Наш диалог давно окончен, но он живёт и разветвляется в моей голове.

    Слишком скучно, не находишь?
    Совсем не скучно, если подумать.

    Совсем не скучно. Тебе не скучно со мной. Это хорошо? Это значит, что со мной и правда интересно? Или плохо? Потому что лучше бы скучно, чем всё это? Как узнать? Это хорошо или.. я получаю порцию приятной вибрации за счёт очередного мецената и сбиваюсь с мысли, сбиваюсь на другую, в которой нам хорошо с тобой и дышу урывками. Чат бежит быстрее или я застываю в моменте? Всего двенадцать секунд. Я улыбаюсь, вижу что улыбаюсь почти блаженно, взглянув в угол своего экрана, где фиолетовым лёгким светом очерчен контур моего подбородка, который ты трогаешь никак, а я хотел бы хоть как-то. И я веду рукой по шее, веду другой рукой по головке, я говорю им, что двенадцати секунд мало, почти смеясь, интонацией с лёгким разочарованием. И уставшим взглядом снова падаю на экран погасшего телефона. Я помню наизусть.

    Слишком нескучно, правда?
    Скука - недоступная нам роскошь.
    Это уж точно.

    Слишком не скучно. Роскошь. Это точно. Скорее плохо, чем хорошо, да? Точно плохо.
    Предлагаю чату сосредоточиться не на цвете ремня, а на его пряжке. Есть очень лёгкий вариант и есть потяжелее. Я показываю им их и честно признаюсь, что склоняюсь к потяжелее. Отшлёпаю себя не в шутку, потому что я заслужил, что скажете? Сегмент моих глубоко уважаемых дам за сорок оживляется и делится на два лагеря. В первом я был плохим мальчиком, а во втором меня надо приласкать. Это подбивает голосование, это направляет в меня мягкие вибрации, нежные.. почти материнские.. что? Сбиваю себя с мысли сам, потому что.. всё это не важно, главное, что они активно тратят валюту. А я, подыгрывая удовольствию, бросаю взгляд на зеркало и загребаю пятернёй волосы от лица назад. Ты любишь их распущенными, остальные - собранными. А как люблю я?

    Ты - это вообще не просто ; )
    Ладно, простота, видимо, ещё одна недоступная нам роскошь.

    Вырвать мне пальцы за такое. Я назвал тебя сложным. Я, помнишь?, говорил, что люблю в тебе всё самое сложное и всё очень простое. А это ненавижу, понимаешь, ненавижу нависшее надо мной лезвие. В моём мире всё уже было, а в твоём только будет и вот наши миры, столкнувшись, повлекли за собой стазис. Время мертво и теперь всё уже сделано, но ничего не решено и не известно будет ли. Мы застыли. Я застыл и нет смысла бежать тогда, когда любое движение просто сотрясает воздух вокруг и ни к чему не приводит.
    Не заперт, но и не свободен.
    И бездумно ударяю ремнём, попадая по кости, оставляя на теле красный след, чуть морщусь и хмыкаю тому, чем я стал. Почему приговорённым не дают самим топор в руки? Почему не подают верёвку, за которую можно дёрнуть в любой момент, тогда, когда будешь готов, и покончить со всем этим? Почему всегда нужен палач, который всё сделает сам? И ты не выбираешь когда. Потому что я бы потянул, я потянул бы прямо сейчас, потому что думаю, думаю, снова думаю о тебе и о том, как через пару часов буду раздевать тебя взглядом не таясь.
    И не могу придумать что с этим делать. Может спросить у чата? Пусть они решат всё за меня, у них, знаешь, хорошо получается.
    Ты попросил не прятаться за шторами. И я знаю, ты обязательно, надев наушники перед пробежкой, посмотришь в моё окно. И я должен быть там. И я буду раздевать тебя взглядом, думая совсем о другом. О том, спал ли ты? О том, смогу ли я уснуть, когда ты уйдешь на работу? О том, что всё это значит или не значит, а я выдумываю. О том, что мне (нам) теперь делать?

    И я смотрю на твои руки, шнурки поправляющие, я разглядываю твои глаза, что отсюда просто чёрные точки, но вижу их голубизну в мыслях, я вижу их уставшими и грустными. Я почти слышу твой запах и подношу чашку с кофе к носу ближе, перебивая его, иначе сойду с ума. Потому что я уже схожу, видишь? Ты смотришь на меня и я не жду от этого никакого взаимодействия. Ты не должен мне махать или кивать, если не хочешь. И я не буду. Давай просто посмотрим друг на друга и я раздену тебя этим тяжёлым взглядом, а ты посмотришь на меня и тебе не нужно даже раздевать. Я уже обнажён перед тобой.
    Провожаю тебя на пробежку, встречаю с пробежки и провожаю на работу. И всё это не таясь, всё ещё абсолютно нагой, всё ещё влажный от пота. Мне не стыдно.
    Провожаю отца, набросив халат, и уношу к себе наверх свои любимые чипсы.

    Я так и не смог уснуть после твоего ухода в сером костюме и правильно уложенными волосами. Ты зачесал их назад, открыв лоб миру. Ты отдаешь свой выдающийся ум в аренду начальству, а я отдаю тело в аренду всем, кому нравится. Наверное, я хочу постричься.
    Не могу уснуть и забиваю время делами. Пишу знакомому, прошу его выбрать самую лучшую абстракцию, большую, в почти всю стену подвальной квартирки, потому что я хочу подарить тебе картину. Пишу Дарси и прошу её об услуге, потому что она самая лучшая на свете, добрая и отзывчивая и в грядущую среду я дам ей это сполна прочувствовать, но сейчас, я прошу её об одном, купить для меня кое-что. И если она это сделает, то первой увидит мою новую стрижку. Она выказывает надежду, что я всё равно останусь её пушистиком и я пишу, что, конечно останусь, у меня от природы нет выбора. И я пишу своему обожаемому стилисту, почти единственному, что умеет работать с кудрями, он готов взять меня сегодня. И на сегодня я, конечно же, согласен. Он отстрижёт мою возможность завязывать комок из волос на затылке, а я в свою очередь заплачу или, если он попросит (а он скорее всего попросит), нежно его отблагодарю иначе. Он сможет первым подержать меня за новую причёску, а значит, плохой её точно не сделает.
    Вернувшись, я попробовал поспать ещё раз. Новый косяк помог нагнать дрёму, я обнимал подушку, на которой ты лежал, не долго, но лежал. Я снова надел твою футболку, не знаю зачем. Я искал теплоты и уюта, спокойствия, чего-то похожего на сон в твоей кровати, но так и не нашёл.

    не спеши проигрывать

    И я не спешу. Одеваюсь нейтрально. Чёрные джинсы, чёрное поло со шнуровкой на груди. Леопардовый платок. Кожаный браслет с округлыми плоскими шипами, чтобы прикрыть синяк. И ещё браслет на другую руку. Нет лучше другой, похожий на бусы. Да. И кольца. Одно под эти бусы, другое.. веду пальцами над своей почти бесконечной коллекцией бирюлек, выбирая.. под цвет твоих глаз. И ещё один браслет, тоже под цвет твоих глаз. Подвожу глаза чёрным, маскирую усталость консилером. Сбрызгиваю на себя ягодный парфюм. Я всё равно тебе не нравлюсь, зачем так стараюсь?
    Смотрю на время, смотрю в окно. Пытаюсь заглянуть в будущее, чтобы угадать что мне делать и сажусь на край кровати. Снимаю кольцо, надеваю снова. Кино, да? Набрасываю коричневое пальто, осматриваю себя в зеркале. Снимаю.
    Курю.
    Я говорил, что зайду за тобой в девять, в восемь или даже в семь. Сейчас половина восьмого. Терпеть не могу время. Что я делаю? Допиваю мартини без сока.
    И курю.
    Восемь-пятнадцать. Поправляю новую причёску, на свежей ассоциации касаюсь уголков губ. Выхожу, дополнив образ пятнистыми ботинками. Спускаюсь к твоей двери. Оглаживаю ладонью косяк. Заслужил он сегодня, как думаешь?
    До завтра? Ты сказал "возможно".
    Стучу в дверь. Не знаю что скажу.
    Привет? Как дела? Блять.

    Ты открываешь и я не даю тебе и паузы, сразу выдаю:
    - У меня тут есть два билета в кино, - выразительно веду бровями, удивляясь самому себе, прям не знаю даже как они у меня оказались, - Но мне не с кем пойти. Выручишь?
    Смотрю на тебя с улыбкой, но взгляд мой глубокий, он пробирается в тебя, хочет узнать есть ли там новое зеркало и если есть, то я к нему готов. У меня больше нет ножей, но я могу вить обходные пути, петлять, не встречаясь с отражением, а если не выйдет, то надеюсь, что я достаточно упорный чтобы бесстрашно в него смотреть и делать вид, что его нет, если тебе так проще.
    Смотрю и кляну себя за то, что так сильно боюсь отказа и поэтому сразу обращаюсь к твоей доброте, к твоей сути спасителя и героя. Кляну себя, прокручивая зажигалку в кармане пальто, за то, что так и не смог дать тебе.. подышать. Что не хочу больше затворником быть, что лучше я получу по лицу или даже под дых отказом, чем буду терпеть изоляцию как ты.

    Отредактировано Felix Caine (23 Ноя 2021 14:48:33)

    +1

    3

    Я пишу тебе сообщения, запрещая себе слишком долго думать, уводя тяжелую взвесь всех внутренних вопросов в сторону затяжкой, ещё одной, глотком воды, тем, чтобы сползти затылком по спинке дивана на поручень, чтобы смотреть на мигающие точки, подсказывающие, что ты ещё печатаешь и забывая дышать, когда не печатаешь. И улыбка на губах, знаешь, я её чувствую, мне кажется через слова на экране, что ты тоже улыбаешься. Скажешь, глупо? Да, но ещё, я чувствую, что мне хорошо от самого факта, что при всём этом, сложном и болезненном, я тебе пишу почти сразу, что ты отвечаешь. Я печатаю быстро, увлеченно и следом перечитываю каждую фразу, разбирая на молекулы эти короткие предложения, привычно хочу углубиться в суть, узнать несказанное вслух, и хочу остаться на поверхности, не ворошить всё что на дне сегодня новым слоем ила залегло, я вспоминаю всё что было сказано нами до.

    ..может, просто я?

    А с чего я взял, что ты вообще запишешь мой телефон в записную книжку? Потому что я привык к плохому, а в хорошее только верю. Я смотрю на ответное сообщение, пальцем чуть прокручивая вверх, в начало, в то, что мне должно показаться очень глупым решение тебе написать сразу, едва оставив тебя подышать, себе не дав подышать ничем кроме перегара квартирки, где нам было хорошо, плохо, снова хорошо. Ты сказал не принимать ничего, ты это крикнул почти что, наверное, чтобы докричаться, потому что я оглох и ослеп. Потому что мне бы заиметь хоть что-то похожее на гордость.

    Вот теперь одна, не спеши проигрывать.

    А я всегда спешу на самом деле, всегда спешил, потому что искал какого-то спокойствия, отстраняясь (самоустраняясь), и только сегодня упорно держусь за эту нить нашего неоконченного диалога. Потому что это важно. По тысяче причин, которые я обобщил словом люблю, а ты перечислил многими, чтобы я хоть что-то принял на свой счет кроме всего плохого.
    У нас и правда одна попытка — это чертов хрупкий мост. И всё что я сделал, просто дал нам возможность отступить снова назад, в надежде, что если не спешить, если подумать, если примериться как следует, то по нему и правда можно будет пройти, не свалиться. Снова пропасть? Я думал мы уже и так на дне. Но вот снова неопределенность, хотя все карты вскрыты и лежат на столе, нужно делать ход, что-то решать. Слишком сильно боясь совершить ошибку, я не делаю ничего, а ты готов упасть, лишь бы поскорее. Неизвестность и тебя терзает, а я от одной избавившись (не оставив тебе выбора) в эту новую тоже окунаю нас, снова подвешенное состояние, снова гильотина и ожидание конца.
    И я не понимаю, всё это разумно или просто, знаешь, трусливо?

    простота, видимо, ещё одна недоступная нам роскошь.

    Зато нам доступно всё остальное.

    Тушу очередную сигарету в чашке, чувствую не сходящую с лица улыбку, представляешь? Со всей этой тоской и тяжестью, с ржавчиной потекшей по кровеносной системе, потому что сердцу поебать на ущерб, оно продолжает гнать кровь, отсчитывать время, хотим мы того или нет. Сколько времени нужно, чтобы подышать, скажи? Что должно измениться? Что мы можем понять или решить, взяв эту паузу мной навязанную (снова)? Ведь мы ничего не решаем.
    Ты хотел передышку? Я помню в твоих глазах в ответ что-то помимо грусти и усталости, знаешь, что-то о благодарности, но я не знаю за что, ведь оттянутый момент тебе на самом деле совсем не нравится. И я всё думаю, за что же тогда? Почему ты спину выпрямил хотя всё в комнате давило, особенно моё присутствие, особенно выставленное мной преградой зеркало.
    И мои пальцы легко просят тебя не прятаться за шторами, края экрана задумчиво поглаживают, когда читаю, что будешь там не таясь.
    Как так вышло, что мы сейчас так говорим? Будто всё очень просто, ведь оба знаем, что это не так.

    Ты — это совсем не просто.

    Совсем не скучно, если подумать.

    Наш диалог перечитан мной бесконечное количество раз, между строчками, подобно черновикам, вьются нестройные линии мыслей, всего, что было сегодня. Сегодня был очень долгий день. Я встаю с дивана, окинув взглядом квартиру, бутылку с пеплом на дне, беру её в руки, с ней тоже всё непросто, она одновременно о плохом и о хорошем, о разном, знаешь. Она пуста, вылившись твоими откровениями на моей кровати, бросаю взгляд на бледную ржавчину, пятном на подушке отпечатавшуюся моим неловким движением и убираю бутылку обратно в подарочную коробку, оставляю на полке, потому что не могу просто выбросить. Вспоминаю о моём платке с пятнами крови и пепла на твоей тумбочке.
    Я смотрю на часы, время так медленно тянется и я машинально делаю хоть что-то: открываю окна шире, впуская холод и шум улицы, открываю ноутбук, включая что-угодно, лишь бы внимание своё рассеять, но оно, упорное, стремится к одному, потому что всё здесь напоминает о тебе, потому что свет лампы очень ярко прорисовывает смятую простынь и я невольно хочу угадать очертания нашего сна и того, как в нём нам обоим было спокойно, как твоя рука на моём плече лежала, какой теплой была твоя кожа, когда я её поцеловал, проснувшись, и дальше по кругу мысли уносят меня в горячий душ, в следы под моими ключицами, я их невольно касаюсь через футболку, и уже думаю о том, что ты в моей сейчас, или уже без? Наверняка да. И я не могу легко отмахнуться от того, какой горечью это во мне отдаётся, твоя чертова работа, почему это меня так задевает, ведь там всё игра.. я помню, я знаю, я, черт возьми, видел и слышал. Сажусь на край кровати и открываю браузер, я очень хорошо помню твой ник, я слишком хорошо помню твой профиль. Твой красивый профиль в жизни и твой приукрашенный фиолетовым светом на видео. И стираю так и не набранный до конца адрес, мне это ни к чему. Сколько тебя смотрит, сколько с тобой спит.. Я открываю галерею в телефоне, пролистывая последние кадры, тебя, себя, снова тебя.
    Откидываюсь на спину поперек кровати, бросаю телефон рядом и накрываю лицо руками, наш разговор снова рассыпается в мыслях в невозможное какое-то сплетение, я не понимаю, что между нами, кроме того, что всё очень сложно. И ещё.. не только по моей вине. Наверное. Стягиваю с себя эту усталость тяжелую, со лба к подбородку проведя ладонями с силой.

    Титулы нам ни к чему.

    Мы друг другу кто-то. И не можем выбрать слово, потому что каким-то странным образом, говоря, что в этой связи должно быть всё, я загадал безумное желание и оно исполнилось. Я обнимал твои плечи не как любовник, не как друг и уж точно не как случайная связь.. как кто? Почему я знаю, что тебе это тоже было нужно, откуда я могу знать? Кем я тебя снова воображаю, дополняя свою ущербную картину мира, чтобы выжить?
    Всем.

    Титулы — это слишком односложно.

    Кем себя представляю, в твоей картине мире обнаруживая пустоту и конечно же стремясь заполнить. Ну конечно же. Кем угодно, кто нужен, потому что, Феликс, если подумать, то я та ещё шлюха, просто ничего не зарабатываю на этом. И беззвучно, горько смеясь, подтягиваю к себе подушку, подложив под голову, ту, на которой не менял наволочку. Это очень глупо, мне не пятнадцать, но я не выдерживаю разброса собственных чувств, устаю от него, бесконечно прогоняющего меня по кругу злости, небезразличия и ревности, неизменно прихожу в ту точку, где невыносимо люблю, где уверен, что ты тоже, и что это оказывается важнее в итоге, я бесконечно оправдываю тебя в своих мыслях и также безнадежно хочу чтобы всё было иначе. Чтобы всё было просто. Чтобы было никак, наверное. Чтобы мы были никем, интрижкой, соседями, знакомыми может быть. Это невозможно, это просто невозможно. Или я просто не хочу? А ты?
    Я так и не понял, удается ли мне уснуть или только кажется, но на рассвете обнаруживаю себя с больной головой и совершенно разбитым. Какая передышка, если здесь всё, даже я, пахнет тобой, пахнет нами.

    Ранним утром в окне твою нагую фигуру вижу, потому что это моя награда за то, что не стал проигрывать, вернее, ты мне позволил не проиграть слишком быстро. Я чуть улыбаюсь уголками губ, взглянув на тебя, ты не увидишь. О чем ты думаешь? Что должен, что просто выполняешь просьбу? Зачем я это попросил, я такой дурак, Феликс. Ведь следом я хмурюсь, понимая, что ты обнажен полностью, и что я знаю почему, и что бегу от этих мыслей, завязав покрепче шнурки кроссовок, заглушаю их, сделав музыку в наушниках как можно громче. От всех этих людей. Это глупо, и я знаю, что это невозможно, они есть в твоей жизни, такой, какой ты её живешь, а я ничего не могу требовать, но очень хочу. Чтобы ты спал по ночам и желательно рядом со мной, счастливый или не очень, уставший или пьяный, любой, понимаешь? Чтобы мне не нужно было думать о том, успел ли ты выбесить своего отца, чтобы тебе не нужно было накуриваться, чтобы тебе не нужно было фальшиво стонать и включать фиолетовый свет. Я очень хочу не думать об этом стоя под душем и прижимаюсь лбом к холодному кафелю, это не помогает, потому что теперь я думаю о том, что оставил тебя под ним со своим телефоном.

    Я возвращаюсь вечером и едва зайдя за порог, тут же стягиваю серый пиджак, галстук, потому что он весь день напоминает мне о поводках и ошейниках, о том, как его невзначай потянула через стол Диана, привлекая моё отсутствующее напрочь внимание к чему-то несомненно важному и очень срочному. Том, зачем тебе выходной посреди недели, что-то случилось? И я теряюсь от вопроса, потому что на самом деле мне очень хочется кому-то высказать всё это скопившееся, терзающее, сложное, слишком сложное для меня одного, и я задумчиво молчу какое-то время, вызывая новую порцию смятения. Всё ли в порядке? И я привычно говорю, что конечно же да, всё в порядке, хотя ничего не в порядке, хоть мы и попрощались как-то.. не как в последний раз (не как обычно), но черт возьми, вдруг именно поэтому и окажется, что в последний.
    Я смотрю на людей вокруг, молчу в разговорах и выныриваю только на отдельных словах, ловлю обрывок истории о какой-то вечеринке и морщусь на слове “шлюха” вслед за которым слышен общий пренебрежительный смех, потому что сразу за этим рассказчик бросает все дела и бежит в переговорную, чтобы стелиться перед кем-то, а я риторически спрашиваю у оставшихся “разве не мы все?”. Никто не смеётся, потому что это чистая правда.

    Кофе остывает в бумажном стакане, а я не помню кто мне его принёс, и не помню, поблагодарил ли за это, но точно уверен, что не просил об этом никого. Я очень невнимателен, наверное, и мне бы разуть глаза наконец, ведь я не замечаю всех мелочей. Я ведь и правда очень многое, что ты на своём языке говоришь, не понимал, не видел, не слышал. Я просто не умею тебя читать, Феликс, а ведь всё было на виду, и я мог бы не сомневаться, мне не показалось, это не игра. Я привык всё плохое принимать беспросветно, в хорошее только верить, на завтра постоянно откладывать и вот оно наступило. То единственное завтра, которые ты обещал, в которое я верил, которое пытаюсь удержать, бесконечно поглядывая на цифры часов, сверяя телефонные с наручными, в итоге снимаю их с запястья, ты не придешь в семь или в восемь, потому что уже немного позже. Может быть в девять?
    И хотя я весь день существую в ожидании, стук в дверь всё равно застаёт меня врасплох. Я берусь за ручку, понимаю что не запер её, что точно знаю, за ней ты и что среднее время точно соответствует тому, что наш разговор тоже завис посередине и я не знаю к чему он приведёт, я думал, что смогу в чем-то разобраться, но в моих мыслях ещё больше смятения, чем было вчера.
    Открываю дверь сразу и широко, выдаю взглядом что ждал, выдаю улыбкой что рад тебя видеть. Ты очень красивый и.. немного другой. Ты говоришь о билетах, а я не могу перестать разглядывать твои остриженные волосы, которые больше нельзя собрать на затылке никакой резинкой.
    Я расплываюсь в дурацкой улыбке сильнее, наконец подбираясь к твоим глазам, которые всматриваются в ответ очень глубоко, потому что мы оба знаем о том, что было вчера и делаю серьёзное лицо.
    — Надо же, — тоже веду бровями, спрашивая в ответ кто же тот негодяй, который слился со второго билета, — Я как раз думал, куда мой подевался, — знаю я этого придурка.
    Отхожу от двери, приглашая тебя, хотя в этой квартирке у нас бывает, что всё идет не так.. впрочем, в твоей тоже бывает. Наверное, всё же дело не в местах, а в нас.
    Хочу чтобы ты вошел, не хочу манипуляций и притворства, что ничего не было, потому что было очень многое. Мне сложно признавать, что я не понимаю что делать, что у меня нет ответов на все твои незаданные вопросы (на самом деле один), что считаю, что должен всё это тебе, почти забывая спросить, что нужно тебе. Я упрямо твержу, что ты можешь держаться, будто только так у меня и правда не останется шансов оказаться слабее, хотя может быть это вообще не важно. И этот страх старательно поднимает во мне новое зеркало, в котором ты увидишь что-то искаженное, я прикусываю губы, отвлекаю тебя тем, что хочу помочь снять пальто, вдыхаю дикие ягоды.
    — Тебе идёт. — осторожно отвешиваю искренний комплимент, взгляд уводя на подбородок, шейный платок, грудь под черной футболкой, снова вдыхаю твой новый запах, который отправляет меня в дикий лес и рывком опускаю это кривое зеркало, хочу, чтобы разбилось тоже. Ты не заслужил его, ты вчерашнее едва ли заслужил, и я не хочу за ними прятаться. Я хочу тебя поцеловать, Феликс, и смотрю на губы. Ты здесь и это что-то значит. Выполненное обещание? Нежелание ждать, когда я поднимусь к тебе на порог? Нежелание полагаться на случай, который нас сводит, когда ему вздумается и когда мы меньше всего готовы?
    Ты очень сильный, ты знаешь.
    Ты знаешь, что я просто рад тому факту что ты не заперт в своей комнате? И что это как-то подчеркивает тот факт, что я был готов сидеть вот в этой своей, и ждать. Принять всё, даже ничто. Но ты сказал не принимать ничего и это почему-то очень глубоко засело. Заиметь что-то похожее на гордость. И я всё думаю, разве её во мне не было? Как так вышло? Я же всё несу с достоинством, что бы ни было, что бы ни взвалил на себя.. Я принимаю и молчу, топлю что-то в безмолвии.. и понимаю, что здесь нет ничего о гордости. Я просто грёбаный мученик и тихо жду, что это кто-то заметит и, наверное, поблагодарит, наверное пожалеет. Ну а толку? Я жду чего-то, как сегодня тебя.
    Смешно, что я называл мучеником тебя, что тебя утешал, хотя всё это было обо мне на самом деле, зеркала играют со мной злые шутки.
    И твоя новая стрижка заставляет меня думать, что что-то меняется, может быть и я. Может не я один должен знать, как нам быть?  Ведь всё это и в самом деле что-то значит для нас обоих.
    — Что-нибудь хочешь? — взглядом веду в сторону кухни, снова думаю, что у меня нет ничего похожего на мартини, а твой голос им пахнет, и мой дом очень пресный для тебя, слишком правильный, но всё же ты здесь. И я привычно хочу угадать твои желания, почему ты не отсекаешь меня после всего?, убогой слабостью кажется мысль, что просто оказываешь услугу, меня жалея. Мы прошли этот этап, ты знаешь, что меня не нужно жалеть, ведь я не ломаюсь от ножа (или мне хочется так думать), хоть он травит меня уже целые сутки. 
    Я сажусь, ведь до сеанса ещё куча времени и едва ли мы оба знаем на что его хотим потратить на самом деле, я помню себя вчерашнего и что совершенно наплевал на все твои границы. Мне неловко теперь, мне неловко, что на самом деле не жаль. Я хотел знать, правда. Смотрю на тебя открыто, обещаю, что не выставлю зеркало, что не буду тебя терзать молчанием, изоляцией, потому что это нечестно, потому что это жестоко и глупо, я теперь понимаю насколько. А ты, я надеюсь, понимаешь что вчера нам и правда нужно было остановиться.

    Отредактировано Thomas Young (25 Ноя 2021 00:40:07)

    +1

    4

    Ты открываешь дверь почти сразу, ни на секунду не задумавшись, я не успеваю передумать и даже отлипнуть от косяка, встречаю тебя так и нависшим над дверью. Открываешь широко, я натыкаюсь на открытую улыбку и радость в глазах, теряюсь всего на мгновение, неожиданность сморгнув, потому что правда не думал, что ты будешь мне рад, я хотел, я разгонял это в своей голове, в поисках смелости явиться тебе на порог, вновь тронуть твою ровную и приличную жизнь очередным из своих очень грубых и неприличных способов, но.. ты рад мне и это проходит через меня тёплым ощущением, почти радостью. Легко спутать, легко поддаться, но я знаю, что это всего лишь надежда, тошное ощущение, знакомое мне слишком близко, обманчивое и живучее. По мне бьёт вчерашнее утро, в котором, в отличие от тебя, я всё же думал открыть ли, в котором показался в проёме наполовину, ещё не уверенный, не готовый ко всему до конца, не додумавший, решивший что-то наспех, не решивший в итоге, уставший к этому решению пробираться. И сегодня, я снова думал.. я, понимаешь, так не любящий мяться и мямлить, выжидать и терпеть, всё равно думал, решал, решался, и пришёл позднее, чем обещал, но всё ещё раньше, чем мог бы. Всё же пришёл. Потому что доверяю себе вчерашнему и пусть он(я) не понимал что делает, всё равно интуитивно потянулся к тебе, да сомневающийся, да наполовину, но.. первое решение, знаешь, всегда самое искреннее и потому правильное. И поэтому мне совсем нет смысла задумываться теперь зачем я всё это делаю, зачем я пришёл, зачем цепляюсь за повод для встречи, потому что я всё решил ещё в баре, я решил тогда, что если ты улыбнёшься, то я обязательно влюблюсь. Это какая-то очень жестокая шутка над самим собой.
    Вспоминаю твоё лицо, когда ты узнал. Твоё первое обо мне впечатление, чистое (искреннее и правильное). Совсем не соотносится с улыбкой этой, с той грустью в глазах, когда ты уходил, очень тяжёлой грустью, может не грустью вовсе, не знаю, теперь не уверен, там было что-то ещё, но я уже не смотрел, не смог. Цепляюсь за радость твою, говорю про билеты, улыбку непроизвольно на себя перенимая, она на мне не так открыта, она слаба, но она есть и я тоже рад тебя видеть, правда, хоть и травлюсь тяжёлыми мыслями (а разве ты нет?) и не пытаюсь это скрыть. Потому что хочу быть честным с тобой, потому что лжи этой наелся вдоволь, тебя ей перекормил, и она мешает мне(нам) спать.
    Ты открыл почти сразу и написал мне вечером, тоже почти сразу. Это что-то значит? Ты что-то для себя понял, решил? Подышал..? Я не знаю, Томас, я совсем не догадываюсь как это должно быть и что значит вообще "подышать". Подышать чем? Сколько дышать? Я надышался, знаешь, голова кружится, я не хочу дышать без тебя, да, звучит слюняво, но от одной мысли о новой паузе в несколько недель мне скручивает яйца. Держусь за нашу связь как за единственную нить, что может меня вытащить наверх из этой пропасти, что страховкой на этом хлипком мосту к тебе подвязана и мне важно, понимаешь, мне очень важно, чтобы у тебя всё было хорошо, потому что тогда и у меня будет.. всё хорошо..? Наверное так и есть или я, теряя разум, теряя приобретённое хладнокровие, питаю себя ложными иллюзиями, снова обманываю..? И совсем не помогаю, я вредитель. Я, знаешь, мог просто ответить. Ты так хотел знать, ты хотел вырваться из этого купола, что вечно на тебя набрасывает кто-то другой, стараясь уберечь, стараясь фильтровать всё, что ты знаешь. Ты провёл этот один, очень важный вопрос через все дымки, туманы, заборы и стены, упорно, настойчиво, потому что захотел. Ты очень сильный, ты знаешь? А я мог просто ответить. Но вместо этого показал, сделал это пыткой для нас обоих, просто для того, чтобы что-то доказать, просто для того, чтобы вложить тебе ответ в руки, сразу, чтобы подсказать, натолкнуть на мысль, что у нас нет будущего, чтобы ты сам не питал иллюзий. Как будто бы не желаю тебе всего, через что сам прохожу, как будто бы помогаю. На деле просто набрасываю нашу нить тебе на шею петлёй и толкаю с обрыва. И прыгаю сам, той же нитью шею пережав, потому что во всём нужен баланс. И как, скажи, в таких условиях у тебя может быть всё хорошо? Как будто может быть, но не со мной. Я привык к плохому и живу фантазиями, не верю в хорошее. И как мне перестать наказывать тебя за это?
    Я не верю в своё счастье, но рядом с тобой очень хочу.
    Поэтому свой тяжёлый взгляд на тебя направляю, заявляя открыто, что не буду делать вид, что ничего не было, но обещая, что то, что было, это не всё. Оно не определяет меня, не определяет что будет дальше, не может запереть меня в неопределённости, не имеет права давить на нас, и даже если надо мной это нависло гильотиной, тебя за это наказывать неправильно. Потому что у нас есть эта вечерняя переписка. Ты сам написал, показал мне, что это не всё. И я верю, представляешь.
    И не требую от тебя ничего, не вешаю на тебя за это ответственность, не хочу видеть ещё и этот груз на твоих плечах, ты этого не заслуживаешь, тебе совсем не нужно всё на себе нести. Ты можешь ничего не решать, правда, я очень хорошо приспосабливаюсь к плохому. Да и что тут решать? Мне, знаешь, сегодня достаточно того, что ты не говоришь "нет" сразу. Это значит, что ты думаешь, что есть о чём. Значит всё не однозначно, всё не так, как я предполагал (был уверен), вечно с тобой прощаясь как в последний раз, жадно припадая к твоему телу, стараясь насытиться пока успеваю, пока есть время. Но время теперь, представляешь, застыло. Как я и хотел.
    Знаю, у тебя большие проблемы с говорить нет. И не хочу даже думать об этом, не хочу впускать в себя очередную ядовитую мысль, в которой ты просто слабый и из жалости не можешь со мной порвать эти странные недо-отношения (кстати, кто мы друг другу?), потому что я знаю, что это не так, что ты сильный, что правда меня любишь, потому что знаю, что новая ядовитая мысль меня(нас) погубит, потому что я видел, я прочувствовал, что ты учишься говорить нет. А я учусь во что-то хорошее верить.

    Я учусь, прокручивая чёртову зажигалку в кармане, отпускаю косяк твоей двери, не хочу нависать, не хочу давить, но я на твоём пороге и разве это уже не считается давлением? Всё что я делал всегда было давлением. Я совсем не даю тебе подышать. Но, может, послушай, это не обязательно? Ведь ты рад меня видеть. Ведь время больше не имеет значения. Разве нужен воздух там, где его нет?
    Мне, знаешь, вчера, в твоей кровати, приснился вещий сон, где я лежал в траве и надо мной были две разбитые луны, обломки которых непременно меня бы убили, если бы время существовало там, если бы оно шло, но оно замерло в прекрасном моменте столкновения, где всё что до не имеет значения, где всё что после не существует, где важно только то, как ласкает меня тёплая вода и пахнет лесом, не диким даже, а очень тёплым и светлым.
    Ты можешь и отказаться, я понимаю, идти в кино с шлюхой очень странное и унизительное занятие для того, кто работает в банке и следует большими шагами по чьим-то великим стопам. У тебя большие проблемы с говорить нет, но я не многое прошу, верно? Я не лезу, не давлю, просто предлагаю, приглашаю тебя туда, куда ты пригласил, а я задумался.
    Но ты нет. Делаешь серьёзное лицо, подыгрывая мне в диалоге, снова. Я хмыкаю, выпуская облегчение, киваю, принимая согласие с долей невнятной благодарности, и отпускаю нервную эту зажигалку, чего она так переживала не ясно.
    Это свидание? Это обязательство? Это не важно. Потому что всё, что после не существует. Есть только сейчас.
    Я так хотел остановить время, застыть в моменте и ты мне это дал, представляешь, сам того не понимая наверняка, случайно. И я не смею жаловаться, у меня был весь день подружиться с этой мыслью и я, помнишь?, хорошо приспосабливаюсь. Я получил то, что хотел(получил). Всё замерло перед самым концом и я вижу в этом возможность, какой-то шанс, лазейку получить последнее, в этом замершем неопределённом ответе на незаданный вопрос, где мы ещё не разошлись, где мы всё ещё никто друг другу и новых ожиданий нет и быть не может, где нет ответственности, есть только лёгкость от невесомости. Есть ты и я и что мы будем делать с этим совсем не важно, потому что я всё ещё могу вот так заявиться к тебе на порог и постучать, а ты откроешь сразу, а когда я уйду, ты напишешь сразу, а когда я позову, ты согласишься сразу, я в этом не один, потому что ты ласкаешь меня и пахнешь тёплым и светлым лесом. Я как будто могу держаться за тебя. Украдкой делюсь с тобой тем, что на самом деле ты держишься за меня.
    Иначе я бы здесь не стоял.

    Немым жестом приглашаешь меня и я вхожу, сделав ровно два шага, оказавшись у входа, где когда-то прижимал тебя к стене, раздевая, где когда-то украл сигарету, нагло, где позже сбросил звонок твоего отца, в праве своём. Теперь стою, оглядывая квартирку эту поверхностно, в ней чисто, но недостаточно. Ты меняешься прямо на моих глазах, ты знаешь? В тебе всё больше спонтанности и отказов, в тебе всё больше твоих решений и всё меньше влияния семьи. И всё больше моего. Это хорошо?
    Оглядываюсь на тебя, плечом назад поведя, ты предлагаешь мне снять пальто и я краем губ соглашаюсь. Стягиваю его с плечей, телефон переложив в задний карман джинс. Ты подхватываешь пальто, подойдя ближе, мой гостеприимный и хороший.
    Мне идёт, говоришь, но я не знаю о чём ты. О пальто, платке, трауре, подводке, кольцах, браслетах или о причёске? Мне нужно угадать? Самое очевидное, конечно, волосы, но ты не говоришь о том, что тебе нравится. Уверен всё из этого мне идёт. Помню, я тебе не нравлюсь. В первую очередь, конечно, потому что причёска стоит глоток спермы. Это называется бартер.
    - Знаю, - признаюсь честно и легко, потому что не хочу тебя кормить любезной благодарностью. Я видел себя в зеркале, Томас, я осмотрел себя, пока собирался к тебе с мыслями, тысячу раз. Улыбка проступает шире, потому что я всё равно теперь думаю о том, что мне удалось тебе понравиться. Удалость что-то.. изменить? Не знаю, но ты заметил, а этого, кажется, достаточно.
    Ты заметил и ведёшь взглядом по мне, осматриваешь, гладишь, останавливаешься на губах и я знаю это, потому что твои непроизвольно размыкаются. Понимаю о чём ты думаешь, это доставляет, знаешь, потому что, может быть, ты сам себе врёшь о том, что тебе нравится или не нравится. Облизываю губы, думая о поцелуе с тобой. Поджимаю их, эхом в мыслях услышав команду "нельзя". Я тоже этого хочу, сильнее чем ты можешь представить. Твой поцелуй будет прощением для меня, он будет новой надеждой на что-то, он снимет сомнения, но мы снова сбежим случайно, увлечёмся слишком сильно, забудем кое-что важное. Твой поцелуй будет каким-то ответом на что-то и я, знаешь, не хочу тебя торопить, потому что не хочу разбираться каким ответом это будет и на какой вопрос. И пока мы застряли во всём над нами нависшем сложном, мне видится, здесь, внутри этого стазиса, всё очень простым.
    - Нравится? - вопросительным взглядом тебя оглаживаю, отвлекаясь на то, чтобы разуться. Я сам, на самом деле, пока не понимаю нравится ли мне, так что отвечать не обязательно.

    Спрашиваешь хочу ли я что-нибудь, возвращая меня на новый круг. Это временная петля теперь, а мы думали что цирковая арена и с неё можно просто сойти. Не знаю специально ли, Томас, но это тоже не важно.
    Поднимаю на тебя взгляд, проверяю, в глаза глубоко (снова, прости) заглядывая, действительно ли ты хочешь знать чего я хочу или это такой оборот дружелюбности и формальности, гостеприимства, что я подобно тебе буквально вчера проявлял слишком активно, выставляя перед тобой иллюзии о себе и своём доме, но ты всё равно, неизбежно, узнал, что ничего гостеприимного в моём доме нет и даже не потому что этот дом не мой, ведь в моей комнате тоже нет тепла и уюта. Смотрю на тебя, тихо спрашивая хочешь ли ты, чтобы я вступил на новый этот круг или проверяешь меня, ступлю ли. Я, знаешь, с любезностями плохо знаком, у меня всё в лоб, либо получать по лицу, либо сразу к прелюдии на камеру. Мы не спрашиваем как дела, мы сразу делаем. Мы..? Простые люди, видимо. Ведь ты очень не простой, в тебе нагорожено столько зеркал лабиринтами, столбов с шипами и тяжёлыми чугунными кольцами, чтобы привязать чей-то поводок где-то между, заборов, на которых пестрят объявления о розыске (щенка или преступника?), все как одно, с портретом милого парня, светлые непослушные волосы, голубые глаза и крепкий подбородок. Знаешь этого придурка? Я тоже знаю, да кому сообщить о находке? Номеров на плакате нет, как и обещания вознаградить. Оставлю себе.
    Даже не думаю прятать ставшую хулиганской улыбкой, она неудержимая всего лишь от мыслей о том, что я хочу. Хорошо, что ты в свитере под горло, это безопасно, но ремень твоих чёрных брюк цепляет мой взгляд неуловимым на общем траурном фоне акцентом. Смотрю на тебя молча и честно признаюсь, что готов нагло и вероломно сократить внезапно растянувшееся между нами расстояние, потянуть за нить натянутую и припасть к твоим губам, потому что хочу их, тебя хочу безумно, хочу все мысли о тебе немедленно в реальность обратить, потому что они терзают меня, мне всего недостаточно, я хочу касаться тебя, хочу чувствовать руками и телом тебя, рельеф твоих мышц, тепло кожи и.. я хочу взаимности. Честно признаюсь одним взглядом, что всё это, клянусь, готов сделать прямо сейчас и обратить любую неподходящую(материнскую) нежность в одно понятное и однозначное чувство любви, в желание твоего тела и через именно тело твоё коснуться чего-то внутри тебя так, как касаешься чего-то внутри меня ты. И так же честно признаюсь, что сдерживаю всё это в себе, что я больше чем это, что чувство моё глубже, чем это. Ради нас наверное, ради тебя скорее, ради себя очевидно. Показываю, что могу, что отказываюсь от нового круга, что набрался смелости сегодня пойти чуть дальше и добровольно зависнуть в неизвестности, если так нужно. Если тебе от этого будет, если не хорошо, то хоть немного легче. Я, знаешь, не хочу быть вредителем.
    Вижу в тебе поднимающуюся опаску, вижу край нового зеркала, что вот-вот между нами встанет новым поворотом, но не преградой, потому что я готов лавировать в твоём собственном бетонно-стеклянном лесу(лабиринте) сколько потребуется, возможно даже вечность. Сколько захочешь, Томас, сколько тебе будет нужно. Скрестим пальцы, чтобы мне хватило терпения и сил.

    Отворачиваюсь загадочно, так ничего и не ответив, медленно прохожу, огибая диван.
    - Не напрягайся так, - говорю о гостеприимстве, конечно. О том, что мне оно не нужно на самом деле и о том, что я знаю куда корнями оно уходит, ведь и я прошлым утром предлагал тебе всё, что у меня есть, кроме того, что тебе(нам) было нужно.
    Дохожу до тумбочки с пластинками, бегло оглядываю неубранную кровать с подушкой по центру, ноутбук на ней открытый, могу только догадываться, не смею спросить. Знаешь, хорошо, что мы вчера остановились.
    Ты сменил серое на чёрное, это всего лишь одежда, но немым символом о чём-то мне кричит. Мы оба в чёрном, оба в трауре сегодня. Не ясно оплакиваем ли многоэтажный замок или хороним какое-то гниющее прошлое наконец.
    Разворачиваюсь в кухню, ставлю чайник, взвесив количество воды в нём рукой задумчиво.
    - У тебя как-то тихо, - констатирую факт, глянув на тебя. Давно хотел об этом сказать, знаешь. Возвращаюсь к тумбочке, потому что давно хотел включить у тебя музыку. Ты садишься на диван и смотришь на меня прямо и честно. Подмигиваю тебе спокойно, присаживаясь перед проигрывателем на корточки.
    Нам было сложно с тобой говорить, потому что разными языками выражались и никак не могли понять друг друга. Сейчас говорить стало не легче, по другой, совсем другой причине. Потому что понимаем друг друга теперь слишком хорошо. Но знаешь, говорить тоже не обязательно, не делай это ради меня, если не хочешь.
    - Щас исправим, - выуживаю из стопки пластинку с псами на обложке. Ставлю её неумело, едва со своими пальцами справляясь.
    - Ты вообще им пользуешься? - я очень увлечён процессом поворота иглы и установки её на раскрутившуюся пластинку, прикусываю губу в желании быть осторожным и ничего не сломать. Чуть вздрагиваю, когда песня наконец начинает звучать, кажется, с середины, потому что я не очень старался попасть в начало чего-то, целился где-то в первую треть. Поднимаюсь, сверяясь с обложкой. Написано Balthazar, выглядит угрожающе. Звучит совсем нет. Бросаю на тебя озадаченный этим взгляд и смеюсь одной грудью.
    Небрежно роняю коробку от пластинки на стопку других и возвращаюсь, покачиваясь в зачатке танца, в кухню, к шипящему чайнику. Нахожу в верхнем шкафчике чашку, где-то на столике бумажные пакетики сахара из кофейни, что тебе не пригодились. Музыка овладевает ритмом моих движений, незаметно успокаивая, выравнивая их. Не буду скрывать, мне нравится. Открываю пару шкафчиков в поисках чая и не сразу, но нахожу. Улыбаюсь, качая головой в такт, подключаю плечи и бёдра. Разливаю чуть воды из чайника мимо чашки, вытираю за собой первой попавшейся рядом тканью, бросаю её в сторону раковины. Несу, в этом лёгком танце, себя и чашку к столику перед диваном, ставлю, даже не хлебнув. Поднимаю на тебя довольные глаза человека, что открыл для себя новую группу или, как минимум, одну приятную песню. Прикусываю улыбку и танцую мягко, плавно, ритму отдавая угловатые движения, тяну к тебе руки в танце и возвращаю их к себе, по бокам уводя. Чуть повернувшись, пускаю по позвоночнику тихую волну, что подбородок к потолку приподнимает, прикрываю глаза в этом потоке лёгкости, склоняю голову к плечу, затем к другому, описываю знак бесконечности тазом, синхронизируя с плечами, руками за карманы зацепившись. Когда трек кончается, я одобрительно и ритмично качаю головой началу другого, принимаясь отпить свой чай.
    Ставлю чашку обратно и, следуя медленной мелодии, подхожу к тебе.
    - Иди ко мне, - улыбаюсь загадочно, веду ягодицами, руками к себе приглашая. Беру за руку, ладонь твою тёплую сжимаю многозначительно, тяну на себя, отступая на шаг. Знаю, трек совсем не танцевальный, но это тоже не важно. Балтазар поёт что-то о том, что ты никогда не попросишь о большем, о том, что стоит быть осторожным в своих желаниях. А я двигаюсь медленно, приглашая тебя в свой спонтанный танец, не до конца согласный с текстом. Сдерживаю края улыбки, оглядывая тебя, помогаю тебе двигаться, не отпуская руки. Отпущу только тогда, когда ты поймаешь ритм и погрузишься в него вместе со мной, сняв это ненужное напряжение, раскрепостившись. В танце нет глупых движений, любимый, есть только глупые люди, что могут их осудить.

    Отредактировано Felix Caine (27 Ноя 2021 10:52:07)

    +1

    5

    В который раз переосмысливаю молчание рядом с тобой. Из какой-то удушливой нормы оно когда-то превратилось в нечто, что можно не бояться нарушить, озвучивая правду неумело, неминуемо извращая что-то важное словами, ошибаться, снова пробовать, потому что так работает доверие незнакомцев, ничем не обоснованное, потому что нет в нём ответственности, нет авансов и обязательств. Но так вышло, что мы стали кем-то, наверное тогда, когда попрощались без слов, сразу после того как о чем-то важном сказали простыми прикосновениями. Я не придумал, тебе не показалось. И следом, когда начали молчать,  потому что было о чём, потому что ощетинились кольями все наши с тобой но и если. Мы стали кем-то и молчание нависло новой стеной, опаской сказать что-то не так, из страха совершить ошибку, потому что это доверие перестало быть необоснованным. Его нить петляет между вбитыми почти случайно гвоздями позолоченными, обвивает режущей струной, ведь мы по спирали кругами ходим, накидываем новые удавки, сами того не понимая, с каждым новым разом всё крепче, всё сильнее оказываемся связаны (запутаны) и не хотим разбираться, на новый круг спешим, наивно полагая, что там точно найдется ответ (выход), понимание, что же между нами, кто мы друг другу.
    На шее петля туже ошейников, мы сорвались с обрыва фанатично, фатальностью каждый своей одержимый. В твоей всё больше плохого — в моей несбыточного. И сорванное горло теряет голос, мы возвращаемся к молчанию, вновь переродившемуся теперь. Так много вариантов одной и той же тишины. Мы повторяем слова простые, заезженные, почти отвлеченные, пытливо вглядываясь друг в друга, потому что между строк нашего теперешнего диалога, подобно черновикам снова вьётся так много, но на этот раз не затаённого, в нашем диалоге ещё больше, чем в переписке вчерашней, которая сопровождала меня целый день.
    Ты всматриваешься, потому что решение прийти сегодня тебе не просто далось, я знаю как тяжела неопределенность в моменте, нависшее лезвие, которое чуешь по запаху, холодком по спине, тяжестью в каждом вдохе, хищное по своей природе и на самом деле куда более убивающее именно ожиданием этим, извечной опасностью неуловимой, но на самом деле, обрушившись, оказывается просто куском железа, поеденным ржавчиной. Ощущается паршиво.
    Я сказал тебе самое главное, ты помнишь?, что ничего не перечеркнуто, хоть и не знаю что с этим делать, отвлекаюсь понятными вещами и вешаю твоё пальто на вешалку неглядя, твои поджатые губы изучаю, потому что ничего не изменилось в том, что я хочу их целовать. И что вчера этого не сделал, отстранившись за тонким зеркалом, едва выдерживающим давление.
    Я написал тебе почти сразу, ты ответил тоже сразу.. Этот чертов хрупкий мост, последняя попытка, надо быть осторожным, потому что важное может разбиться навсегда, в мелкую пыль разлететься, сломаться так, что нельзя будет починить, но.. почему мы так решили, напомни? Все наши последние разы, твоим принятием и моим немым на всё согласием благословленные, не последние раз за разом. Ведь всё что было вчера (и не только вчера) должно было, просто обязано было убить и перечеркнуть, сжечь, развеять прах порывом ветра, смыть проливными дождями вместе с прочей грязью в черный от всего, что там похоронено, омут. Но этого не произошло. Этот мост, знаешь.. они не растут сами по себе, их кто-то строит, так это работает. Я пишу тебе сразу, ты отвечаешь. Ты решаешься прийти, и я рад тебя видеть.
    Мои слова напоминают о том утре, когда ты пришел с кофе, когда я узнал, что мы соседи, когда ты узнал, что всё непросто и ещё не догадывался насколько. С той разницей, что изменился привкус наших с тобой “но” и смотрю на тебя очень открыто, мне нравится мысль, что не все эти “но” горчат, что среди них есть не только причины, но и способы. Потому что я ничего не собираюсь менять в том, что ты оказался мне настолько важен, и не только потому, что не могу (не выбирал), а потому что каким-то образом ты сам того не ведая делаешь меня лучше для меня. С этим можно бесконечно спорить, посмотри, я рву отношения, я живу в изоляции, я без слов ссорюсь со всей семьёй, но будто бы, знаешь, начинаю дружить с собой. Я сам себе незнакомец был, в зеркальных лабиринтах натыкаясь вечно на отражения, думал, что свои, а потом оказывается, что это стекло, и все лица, которые за своё принимаю — чужие, что я так давно себя потерял, что не узнаю фотографию в объявлениях о розыске, которые сам когда-то расклеивал. Там нет номера, потому что некому было бы ответить, и не обещана награда, потому что у меня ничего нет.
    Знаешь этого придурка?
    Знаешь, говорят твои губы, я смыкаю свои, вдохом задерживая твой запах в лёгких, отпускаю пальто, чуть расправив и без того ровные лацканы напоследок. Внимая моменту, хочу приноровиться к тому, как им жить своим способом, без попыток тебя скопировать. В нём всё очень простое существует в безумно сложном коконе, сплетенном из множества петель тонкой шелковой нити, так похожей на леску. Я не знаю как это вышло, надолго ли, стоит ли бояться, что, поспешив из этого укрытия выбраться, мы окажемся не готовы, и если вспомнить о мотыльках, то недоразвитые крылья просто не позволят далеко улететь. Не хочу торопить. Некуда торопиться, ведь здесь и сейчас очень хорошо.
    — Нравится, — чуть киваю, на твои волосы с улыбкой взглянув, — Неожиданно нравится, — и вызываю огонёк в твоих глазах, спрашивая чего ты хочешь почти нарочно. Твоё внимание, в глубину меня обращенное, в поиски зеркала там, я знаю, ты чуешь их холодок слишком хорошо, я всё это тебе продемонстрировал, вчера столкнув почти насильно с отражениями своим взглядом, своим ртом, который теперь улыбается, будто ничего не было. Только где-то в самых уголках таится знание, что всё это на самом деле было, оно поджимают их неопределенно. Я говорю без слов, что это не формальность вовсе, что всё что ты хочешь, я мечтаю исполнить.. в кого-угодно для тебя обращаясь, кроме себя самого, не позволяй мне этого, прошу, и ты не скрываешь, что всё это знаешь и что это не всё.
    Кого ты видишь за черной одеждой, Феликс? Твой откровенный взгляд ничего не скрывает о желаниях, цепляясь за пряжку ремня, как мой за путаницу шнуровки и узел хищного платка. Улавливаю в тебе уверенность, так похожую на упрямство, когда будущего нет, но она на самом деле в корне отличается. Ты находишь в себе что-то ещё, о чем, наверное, не знал, расслабленность твою иначе ощущаю, лучше, глубже, подлиннее? и твоему совету следуя, сажусь, напряжение невнятное окончательно отпуская.
    Знать, это совсем не плохо, мне даже нравится, пусть и совершенно неясно, успел ли кто-то из нас подышать, хотел ли, было ли это вообще нужно. Не важно сейчас, этот кокон уютного момента легко (слишком рано) прорежет ржавый нож, стоит только им замахнуться, но, помнишь? мне не вытащить его самостоятельно, и я перестаю беспокоиться о том, что мятые новые крылья чёрных бабочек окажутся слишком слабыми для окружающего мира. И, может, если пробыть здесь достаточно долго, то получится что-то вроде драконов. Скажешь, глупо? Пусть так, никто не знает наверняка.

    Я провожаю тебя взглядом на кухню, и также бесконтактно взвешиваю чайник вместе с тобой, обернувшись через спинку дивана и перекинув через неё согнутую в локте руку, упираю подбородком, улыбаюсь одними глазами, потому что у меня было слишком тихо до тебя не только в доме.
    Ты выуживаешь из стопки пластинку наугад, и я ловлю себя на легком волнении, потому что музыка, знаешь, она будто что-то очень личное, то, что только в моих ушах через наушники, только в одиночестве, если без них, мне будто всегда очень страшно, что меня по ней будут судить, по какой-то случайной песне портрет составят, что-то узнают, а я будто должен за это оправдаться. Обращаюсь вниманием на обложку, на твои пальцы и сосредоточенное лицо, острые колени в узких черных джинсах. У тебя очень красивый профиль и так мило напряжены брови, чтобы совладать с иглой.
    — Довольно редко, если честно. — чуть в голос усмехаюсь, когда Балтазар начинает петь с середины строки.
    И затаённо прячусь нижней частью лица в черном рукаве свитера, всматриваюсь, хочу понять, нравится ли тебе то, что ты слышишь, нравится ли тебе это моё душноватое.. наверное хобби, мне это очень важно, потому что я сам не уверен нравится ли мне.. но мне точно нравится твой выбор и я уверен, что ты проникнешься тоже. Это хорошая музыка, она очень простая.
    Ты завариваешь себе чай, пошарив по полкам, как дома, и мне думается, что не важно, что ты говоришь, это всё равно когда-нибудь (прямо сейчас) твоя квартирка. Я только догадываюсь, но может потому, что здесь ты прожил намного больше, чем просуществовал в своей.
    Шероховатая, чуть рубленая мелодия, тебя подхватывает, увлекает, берёт на себя роль заполнять тишину и всё расставляет по местам. Тебе нравится и это будто моя заслуга. Нет, это просто мелочь, всего лишь музыка, и мне почему-то нравится что-то новое, приятное тебе открывать. Не вставая с дивана даже.
    Знаешь, забавно, что оказывается ещё что-то, хотя вроде бы столько всего открыто, все карты на стол брошены, все важные, значимые, а ещё столько мелких осталось, мы всё это в какой-то дикой спешке пропустили, тоже с середины, с полу строчки начали и наверное нужно время и терпение, чтобы понять на каком языке говорить, какой ритм и что это вообще за мелодия. мы не попадаем оба, не сразу, но, всё же пытаемся. Можно без слов, у молчания столько разных оттенков, но почему-то выучено ожидаешь серые и плохие, но сейчас.. оно хорошее. Тебе нравится?
    Возвращаешься, пританцовывая с чашкой в руках, я оборачиваюсь следом, в легком вопросы смотрю на твои движения, оглаживая мысленно, поднимаясь на острие подбородка к потолку обращенного, понимаю, что вовлекаюсь в это как-то внутреннее, но рукой будто держусь за подушку диванную, снова что-то себе запрещаю, в стороне остаюсь зрителем, снова. Твои ладони зовут, будто угадывают что мне (опять) нужны разрешения, приглашения и ты с легкостью в это включаешься, пример своей свободой демонстрируя. Это должно быть утомительно, вечно мне плечи расправлять, подбородок поднимать, наверное, потому что ты выше и у меня нет выбора. У меня нет выбора, когда берёшь за руку и тянешь ненавязчиво, вовлекая, из зрителей снова заставляя выйти, потому что это, знаешь, и правда очень глупо.
    Поднимаюсь на ноги, небольшой шаг делаю к тебе, заметно скованный, тогда как это совершенно не нужно, ничем не оправдано. Почти заставляю свои плечи подстроиться под ритм едва заметным покачиванием, вдыхаю ягодный запах, подключаю грудную клетку, тоже почти незаметно, торс, взглядом по тебе не перестаю блуждать, случайно могу скопировать, а копии — это почти что пародии, мне не нравится, прикрываю глаза, отдавая внимание тягучей мелодии и словам, в которых такое знакомое мне из прошлого сомнение, непонимание собственных желаний, что я невольно сжимаю чуть сильнее твои пальцы. Я должно быть тоже безумец, если отпущу тебя, если удалю твой номер. Не открывая глаз улыбаюсь тому, что в этом я с Балтазаром согласен, с собой согласен чуть больше, чем прежде и, наверное, потому отпускаю напряженные плечи, за ними расслабляется и шея, склоняя голову вбок.
    Переставляю ногу ещё на полшага, прекрасно помню как далеко это было вчера и как близко оказывается теперь. Расстояние, время, молчание оказываются такими непостоянными величинами. Наверное дело не в них, а в нас. Я освобождаю руку из твоей мягко, перебираю вскользь по шипастому прототипу строгого ошейника на твоём запястье к открытой коже, смотрю на тебя, веки подняв, прикусываю улыбку, подбородок в сторону проигрывателя веду,
    — Нравится? — знаю, что да, это видно, но хочу с тобой поделиться тем, что мне тоже. Ты не знаешь, но это возможно теперь любимый трек альбома, нужно добавить в плейлист, заключаю про себя недолго думая.
    Киваю, плавно обращаясь лицом к тебе, ведомый вкрадчивым этим ритмом, вторую руку кладу на твои рёбра ближе к талии, завожу чуть на бок едва касаясь, ненавязчиво синхронизируя движения и задумчиво поднимаюсь взглядом к открытой шее, к коротким кудрям у виска, к глазам недолго, не вглядываясь, не ища в них ничего, потому что не верю, что ты в них что-то прячешь. Притягиваю тебя к себе, слегка за пояс подхватив, и навстречу подаюсь, затихающий постепенно голос песьеголовой пластинки располагает сблизиться. Ты очень близко, я почти касаюсь носом твоего подбородка, невольно поднимаю взгляд исподлобья на тебя. Я хотел бы трогать его по-другому, напомни, почему не могу? Медленно тянусь рукой к углу челюсти, по краю погладив, извиняюсь отчасти, но это не важно, просто люблю, и это в итоге важнее. Заглядываю этой с этой мыслью тебе в глаза и сразу спускаюсь к губам. Насколько важно, что я тебя то встречаю холодом зеркала, то притягиваю, обещая только тепло, как мне самому научиться ловить эти моменты перемены(подмены), как управлять этим, если собой совсем не умею и всё что могу, так это только сдерживаться (воздерживаться от принятия решений)? Почти замираю, движения сводя к минимально амплитуде, они больше нахожи на пульс внутренний, чем на танец, если было вообще наоборот конечно же, но касаюсь твоей скулы указательным и средним пальцем, большим поверхностно обвожу угол твоих губ и край нижней до середины, соскальзываю в углубление между ней и подбородком, тянусь чтобы поцеловать. Прикрываю веки в последний момент, ожидая что могу натолкнуться на стену, наверное, может невольно тобой выставленную, инстинктивно, ты не знал, чего ожидать, сегодня спускаясь ко мне, но решил(ся) и я открыл(ся) тебе почти сразу. Но сам пришел только через три недели, а ты не сразу открыл(ся). Недолго приникаю к губам, отстраняюсь на пару сантиметров, открыто смотрю на тебя, потому что это поцелуй, на который нельзя взвалить функцию ответа на незаданный вопрос. Какой именно?
    Трек плавно затихает, предупреждает, что вот-вот закончится, и в этом моменте слишком хорошо, мне не хочется его упускать.
    Потому целую тебя легко, можешь не отвечать, просто знай что это всё ещё возможно, мне совсем не понравилось тебя сталкивать с преградами нарочно, бессмысленно и жестоко. Их, я знаю, и так достаточно, и наверняка ещё не раз придется огибать в каком-то замысловатом танце, если конечно вообще захочется, если я не научусь со своей стороны их разбивать. И это эхо, в котором слышно “нельзя” напоминает о натянутых поводках, от которых хотелось вообще-то избавиться, а я всё ещё прошу тебя не давать мне возможность претворяться кем-то. И ты не просишь, но я понимаю, что сейчас, в невесомости, где всё очень просто, где нет затаённых ножей, на самом деле можно задержаться, и впервые, не сбегать.
    Шорох пластинки предвещает смену мелодии, я отпускаю твой пояс, лицо, отступаю чуть назад, улыбку полувопросительную, полупризнающуюся в том, что и правда тебя поцеловал, ничего не ответив толком, бровь приподнимаю одну, заслышав более динамичный трек, улыбаюсь открыто, пожимаю плечами, потому что я не знаю, что тебе сказать, потому что не уверен, в том, что должен это делать прямо сейчас, ведь тебе сейчас хорошо. Правда? Я всё ещё не могу не хмуриться, думая о твоей работе, но ещё, не могу не улыбаться, думая о тебе. И что мне делать?
    Беру твою руку, тяну уверенным движением разворачивая, тебе за спину захожу, грудью лопаток чуть касаясь, не отпускаю, пальцы слегка переплетя, подстраиваю под новый спонтанный танец, поверхностный, легкий, на поверхность выводящий из глубины.
    — Сейчас кажется будет царапина, если я правильно помню, — вспоминаю как ты вздрогнул, включая пластинку, и негромко предупреждаю, приподняв подбородок над твоим плечом. Отпускаю твои пальцы, киваю, когда короткие щелчки начинают перебивать трек, — Но она небольшая, — тянусь к чашке, отпив глоток сладкого чая и воровато глянув в твою сторону.

    Отредактировано Thomas Young (4 Дек 2021 23:39:58)

    +1

    6

    Тебе нравится, ты киваешь, сверяясь с причёской, а я манерно делаю вид, что это предсказуемый и ожидаемый ответ, веду бровями самодовольно, прибивая взгляд в сторону, теперь и мне нравится чуть больше. Такое не может не нравиться, но за этим плохо спрятан выдох облегчения, ты заметишь? Заметишь точно блеск в глазах непроизвольный, ведь что-то во мне меняется (для тебя?), что-то в тебе меняется (для меня?). Для кого, для чего всё это? Что-то меняется точно. Тебе нравится. Неожиданно нравится, понимаешь? Конечно, это ведь твои слова, но ко мне обращённые что-то сворачивают внутри. Мне нравится? Ты не любишь резинки, а я границы. Мою условную непослушность теперь не собрать никакой резинкой. Короткошёрстный загривок. Теперь Брайану придётся тянуться чуть дальше, чтобы меня остановить. Теперь Дарси придётся поправлять мне что-то другое (о господи), чтобы продемонстрировать выглядывающие рюшки красивого нижнего белья. Смотреть, но не трогать, пушистик.
    И я смотрю на тебя, не смею трогать. Научен, выдрессирован. Приручен?
    Что-то меняется точно.
    Тебе нравится, неожиданно.
    Мне нравится, что я на что-то влияю.

    Могу включить музыку и сделать себе чай в твоей (когда-нибудь моей, но на самом деле ничьей) квартирке, что могу смотреть на тебя так. Но может скоро и это тебе не понравится, ты и сам не знаешь. А мне так важно нравиться, ты не понимаешь. Мне так важно совершить какой-то правильный, подходящий порядок действий, им тебя впечатлить, в чём-то убедить. И знаешь почему не получается?
    В жизни все ждут шагов только по белым клеткам, потому что ступая на чёрную обязательно разочаруешь. Просто так принято, делить на хорошее и плохое, а у меня всё серое, может я дальтоник, может какие-то очки (не розовые) снять не могу, приросли, а может в них я вижу хоть что-то, иду наугад. Ты сам не делаешь ни шагу, слишком напуганный зрелищем, когда под ногами идущих трескалось неплотное, незакалённое стекло и те падали вниз, разбивались со звуком мешка картошки, потерянные для общества, личность превращается в предмет, его легко осудить, над ним легко смеяться, а если не разбились, просто сломались, то легко можно добить, найдя тысячу причин не допускать опустившегося к социуму. Ты наблюдательный, хорошо делишь хорошее на плохое и плохое на хорошее, получая серую мораль, тихо следуешь по стопам отца, он то знает какие плитки крепкие, какие правильные, поглядываешь в сторону края, сойти хочешь, может белый тебе сам по себе не нравится, может чёрный твой любимый цвет, а может ты плохо их различаешь тоже. Сойти хочешь, потому что это проще, чем спросить почему принято чёрный белым именовать. А мне не стыдно спросить, но никто ответить не может. Каждый клетки эти видит по-своему. И я догадываюсь чего ты хочешь, что я должен делать, я знаю какой мой шаг покажется тебе правильным, белым. Я должен всё это бросить, прекратить, перестать, стать человеком, нормальной, знаешь, ячейкой общества с достойной работой. Но эта клетка для меня чёрная, единственная из всех серых, похоже.
    И я могу этого не делать, включая музыку, делая чай, за тобой подсматривая в окно не таясь, ты всё знаешь и всё понимаешь теперь, догадываешься почему прятался. Я могу этого не делать потому что время остановилось и мы замерли оба, ступив вдвоём на стекло, что для тебя в белый окрашено, для меня в чёрный, оно трещинами пошло. Ты наконец осмелился спросить, а я всего лишь ответил. На этом всё.
    Всё это было, было много чего. Но это всё. Что дальше?
    Два мешка картошки.
    Всё это не имеет никакого смысла.
    Мы не заперты, мы как никогда свободны. Мы можем что-то делать, что-то пробовать, ошибаться и снова пытаться. Потому что тебя даже нож не добил, а меня берёт азарт каждый раз, когда я натыкаюсь на зеркало. Упасть ниже невозможно, ты уже в изоляции, а я..
    ..ждал тебя на ступенях со смятым объявлением о розыске и вознаграждением за то, что никогда тебе его не покажу.

    Давай сделаем вид, что это нормально, давай сделаем вид, что делать вид это тоже нормально, потому что именно этим мы занимаемся сейчас. Мы это просто мы, я из себя ничего не представляю, кроме того, что ты мне приписываешь, а ты для меня всё, мой солнечный зайчик, я срезал волосы, потому что не знал что ещё сделать, наверное так я себя наказал, впервые выбрав отличный от побоев способ. Мы не притворяемся, мы не играем роли, не выдумываем, а просто делаем вид, что гильотина не висит над нами, не упадёт между, руки обрубив, разделив окончательно, разрубив нить, связь, последним лязгом между всеми недосказанностями. Давай представим, что всё нам не помеха, что тебя ничто не беспокоит и меня не тяготит. Сегодня. Сейчас. После всего.
    Было так много между нами, но так мало. Так много наполнения и мало сути, а суть стыдливая, стеснительная (как ты), прячется теперь (после всего) между касаний в танце, между прикосновений вскользь и ничего не остаётся, пытать друг друга взглядами нет смысла больше, потому что в них одно, но делаем другое, потому что в них нет сути больше, в них одно и то же, а суть, она где-то между, в моменте беглого пересечения, на поверхности, но едва уловимая. А дальше просто разговор без слов, без смысла, мы всё это знаем, мы видели, это не новое, но новое вот, в другом теперь, неожиданно, неочевидно. В том, что мы кто-то друг другу, но называть не хотим, не желаем запирать в одном понятийном слове, потому что мы больше, чем кто-то. В этом вся (ли?) суть и, знаешь, я не хочу её ловить, закрывать, привязывать или притягивать за уши.
    Не сейчас. Не сегодня. Не после всего.
    Пусть она будет там, где-то между чем-то. Где-то там, где мы кто-то друг другу.
    Свободная.

    Приглашаю тебя в танец, в поток мыслей, тебе не слышимых, мной заглушаемых бархатным звуком из устаревшего динамика. Приглашаю тебя попробовать новый язык, он, говорят, универсальный, международный даже. Может с ним мы сможем найти взаимопонимание, наконец услышать друг друга, без взглядов многозначительных, без угадываний по линии губ всех слов, что мы не разрешаем себе сказать, по буквам, на доске уже слишком много палок, мы оба проигрываем и это тот случай, когда полную картину видеть не обязательно.
    И ты безмолвно соглашаешься, я улыбаюсь чуть шире, веду взглядом по плечам твоим, через пояс, где ремень неизменно цепляет мой взгляд, к ногам, что подступают ближе. Твоё тело всегда говорит чуть больше, чем ты сам. Я танцую с тобой, просто. Ничего не пытаюсь сказать, ничего угадать не стараюсь. Не навязываю, не отпускаю, просто слушаю, наблюдаю, существую, погружаюсь, позволяю своему телу самостоятельно выражаться, плавно, изящно, чуть грязно, естественно. Эта песня кем-то написана.. про нас? Не теми словами, знаешь. Но это не важно, мне просто нравится мотив, мне нравится тёплый вкрадчивый голос, мне нравится холод, вплетённый фоном мелодии. Эта неоднозначность, неопределённость, она мне близка, оказывается, она тебе близка, понимаю почему.
    Ты подступаешь ещё ближе и освобождаешь руку, касаясь моей выше, поверхностно, щекотно. Моя рука следует мелодии и подхватывает твою снизу подальше запястья, к локтю тянется и возвращается, утягиваемая покачиванием плечей, и снова тянется. Я стараюсь не смотреть тебе в глаза, я их закрываю, а когда открываю, то ухватываю тебя фрагментами, контур подбородка и шею, локоть и кисть, что моей руки касается, пальцами едва шевеля, плечо, что движется с моим в такт, бока, мягко покачивающиеся, лоб и волосы на него вероломно напавшие. Ты красив, даже когда так раздроблен, знаешь, даже когда вижу тебя в отражении треснутого зеркала. Моё тело к тебе само тянется и рука падает на ремень и край свитера, поднимается по нему выше, отпускает, снова касается, пальцами цепляясь за ткань, перебирая, вновь отпускает, уходя мне за спину, поднимается к плечу, оглаживая руку твою поверхностно и снова куда-то пропадает.
    - Неожиданно нравится, - я усмехаюсь открыто и, в очередной раз глаза прикрывая, киваю. Нагло и бесстыдно использую твои же слова, но ничего плохого под этим не подразумеваю, просто они удобные и очень подходят. Мы в очередной раз чем-то обменялись и, кажется, это впервые касается нашего мнения друг о друге. Очень косвенно и осторожно, но это неплохое начало, правда?
    Начало чего? Не важно.
    Чего-то.

    Ты смелеешь, касаешься меня у рёбер мягко, амплитуда моих движений чуть успокаивается, подстраивается под твою, я почти перестаю качать головой, тщательнее к тебе прислушиваясь. Тебя ко мне тянет тоже, но это не новость, это просто факт, с которым мы оба должны как-то мириться. И я мирюсь, губы поджав, приближаюсь к тебе по твоему желанию, опускаю взгляд на твой нос, оглаживаю твои скулы, увожу к уху, опускаю на плечи, поднимаю к волосам, вдыхаю твой запах, чувствуя как собственное сердце начинает отбивать знакомый ритм. И я мирюсь, носом по щеке твоей скользнув в движении плавном, едва касаясь кончиком, смотрю тебе за спину, закрываю глаза, покачиваюсь обратно, рукой от локтя твоего веду выше по свитеру, ближе к плечу, глубже к спине и лопатке, вторую успокаиваю на поясе, зеркально твоей.
    Касаешься моего лица, а я так старался избегать твоих голубых глаз. Теперь смотрю в них неуверенно, забываю о танце, едва двигаясь, упуская такт из внимания. Осторожно дышу тобой, спускаю взгляд на губы, в моих глазах растерянность и тяга, где-то вдалеке свистят тормоза. Смотрю на твои губы и даже не перебегаю к глазам, не хочу вновь гадать твоё намерение, я всё равно не пойму что должен делать: сдерживать себя или тебя или никого не держать уже, все к хуям отпустить, сорваться в который раз и просто любить тебя так, как умею. Так, как ты не принимаешь или принимаешь с болью или без боли, с отвращением, может, с непониманием, не жалуешь садовых ножниц, привыкший к лейке, а я не понимаю смысла лейки, выживающий в пустыне за счет отсечения ненасытных конечностей. Отсекаю сейчас, и мирюсь, лавирую между зеркал, по памяти, потому что их не видно на такой глубине.
    Забываю, что я шлюха и моя обязанность угадывать намерение, принимать правила игры, принимать все, что мне дадут так, как дадут. Что я должен делать то, что просят, и то, что не просят, но подразумевают, делать то, что считаю нужным, в конце концов, я опытный и знаю как лучше, а ты невербально попросил не целовать, запретил, закрылся и я не буду, пусть и водишь лакомством перед губами, пусть дразнишь так.. открыто, невинно и, опять, естественно. Проверяешь наверное, издеваешься может, любишь, всего лишь. А я верю снова, идиоту подобно, верю и исполняю. Забываю, что шлюха и вспоминаю прямо сейчас, когда к подбородку большой палец твой стремится, бородку оглаживая невольно, такое знакомое движение и такое чистое при тебе, ты даже не догадываешься как я счастлив быть не чьей-то сучкой, как счастлив стоять не на коленях, а быть просто человеком, которого правда любят и я хочу любить в ответ. Губы размыкаю, намёку твоего пальца следуя. И теряюсь снова. Должен ли я подыгрывать или это не игра теперь и как узнать когда ты играешь, мне снова ни черта не ясно, Томас, команда "нельзя" отдаёт в виски, я сомневаюсь, загоняя себя в твои рамки, забываю что ненавижу их, начинаю ненавидеть себя за тупость, прямолинейность и недостойность, за то, что я, слепому кроту подобно, копаюсь в грязи и думаю что это дом, на деле просто порчу чей-то участок.
    А ты целуешь меня легко.
    Я отвечаю на поцелуй ровно так, как ответил бы девственник, если ты хочешь чтобы я был таковым, а ты хочешь, потому что я знаю, не желаешь ничего общего иметь с моей работой, я видел всё это на твоём лице и если цель твоя запереть меня в башне и никому ни в коем случае не показывать, не доверяя ни мне, ни всем остальным, потому что сам себе довериться не можешь, то я буду спорить и сопротивляться, буду отчаянно тарабанить в дверь изнутри, без ручки, но с глазком, с щелью для подноса с едой и подачками и, блять, дырой на уровне задницы, чтобы принимать и принимать и на колени вставать, прощение очередное вымаливать.. прости. Я просто устал, я так устал, меня гнетёт, я делаю вид что нет, убеждаю себя, что застывший момент это стиль моей жизни, но, помнишь?, никто не может так жить. А я, чёрт возьми, попытаюсь и докажу что-нибудь кому-нибудь, а может самому себе, для начала.
    Лёгкому поцелую, лёгкая инициатива, за которой, боюсь ты чувствуешь, подкатывающий, сдерживаемый девятый вал, готовый гладь твою встревожить сызнова или искра, которой подай только что-то сухое, вспыхнет, снова задымит, пожирать будет, обращая что-то прекрасное во что-то с тёмными пятнами и прожилками красного, затем в серое, погибнет, всё разлетится бесследно, недолговечно это, я знаю теперь, но знания достаточно ли? Мы все опиздинительные теоретики, а как до дела доходит, если доходит, если вообще может дойти до этого чертового дела с таким внутренним сопротивлением, почти природным, почти инстинктом. Мы рождены совершать ошибки и выбирать простые пути, так хули я встаю в очередной раз на какой-то, блять, тернистый и почему, господи, он мне так нравится?
    И я, правда, стараюсь быть хорошим здесь и сейчас, у меня получается? Должно, потому что не выдаю, задвигаю дальше, потому что живу моментом, в котором музыка вместо тишины, медленная и приятная, покатая и гармоничная, так мне, оказывается, нужная, живу тобой в этом моменте, это важнее, ты наконец касаешься моего подбородка хоть как-то, я с рук твоих пробую новый вкус надежды.
    Мы сделали с десяток шагов назад и делаем новые вперёд неуверенно, заново, с опаской, что не дойдём, главное идти не след-в-след, знаешь, голова побаливает от граблей, брошенных кем-то на наш путь беспечно, сразу после формирования ебучего сада камней где-то за горизонтом, наверное, а нам столько предстоит, сложить все похороненные в тебе камни в столбцы баланса, причесать мой песок в подобие волн и спокойствия и, главное, не натоптать, да? Главное, знаешь, не спешить.
    И я лавирую, обходя все острые твои углы, оглаживая мягко и заботливо, с некоторым сожалением, ржавый нож, что между лопаток тебе вошёл и не сомневаюсь ни капли, что ты научишься летать заново, потому что всё, что нас не убивает - ломает, но делает сильнее. И это всё сущая мелочь, правда, когда ты уже и так сломан. Ты очень сильный, Томас. А я хочу тебе соответствовать.
    Сжимаю пальцами наплывающие на пояс брюк края твоего заправленного чёрного свитера, останавливая порыв к себе ближе тебя притянуть, прижать, наверное ты это тоже чувствуешь и наверное я хочу, чтобы ты ясно понимал, как за этим легким всем я не притворяюсь, держу всё то, что никуда не уходит, что выхода не находит, но найдёт, будет искать, упорно, что оно есть и я ничего не прячу, но это не всё, потому что с удовольствием позволяю тебе касаться себя так, как тебе хочется и нравится, целовать так, как тебе хочется и нравится. И мне тоже нравится, правда, я улыбаюсь уголками губ, видишь? Я просто люблю тебя и люблю как ты касаешься моего подбородка, по-разному, и всё равно не так, как все, люблю как целуешь меня, даже так, хоть как-то.
    Смотрю полувопросительно после, встречаясь с тобой глазами, признаюсь, что мало понимаю что это значит и значит ли что-то, знаю, что это не ответ и не прощение, это попытка пойти навстречу и ты, как и я, боишься получить удар за неверный шаг. И молчаливо рукой накрываю запястье твоей, что держит меня за подбородок, касанием этим мягким выдаю, что я рад, что это случилось. Это, знаешь, снимает ряд сомнений и дышится легче, чувствуешь?

    Удивительным образом работает дрессировка. Я так огорчался, когда не получал от тебя желаемого, теперь радуюсь такой мелочи. Смешно, Томас, смешно и.. грустно.
    Но новый трек обещает веселье и я соглашаюсь ему верить. Ты разворачиваешь меня, я улыбаюсь, зубы показывая дальней стене квартирки, бёдрами веду незатейливо, брюк твоих чуть касаясь, накрываю наши руки второй своей.
    Сейчас будет царапина, предупреждаешь ты, я шеей чувствую твоё дыхание и жопой подвох. Свожу в озадаченности брови, ты отпускаешь меня, я отпускаю тебя, отпускаю ритм и не танцую, встречая осторожно негармоничные звуки.
    Оборачиваюсь, становлюсь свидетелем твоего воровства и вскидываю брови, удивляясь такому вероломству. Улыбаюсь, почти смеюсь.
    - С царапиной этот трек даже лучше, - экспертно заключаю и иду, чтобы поднять иглу и переставить куда-то в другое место. Сгибаюсь над проигрывателем в процессе, у меня всё получается, но не сразу, я колеблюсь выбирая новое место и тайно хочу падением иглы извлечь какой-нибудь неприятный звук.
    - Вообще, - начинаю прям очень издалека, вытягивая паузу, вслушиваюсь в новую мелодию и падаю на диван, ногу на ногу закинув.
    - Ты всё делаешь неправильно, - забрасываю руку на спинку дивана и улыбаюсь почти хищно, - Во-первых, угощайся, конечно, - смеюсь легко и коротко, - Во-вторых, обычно поцелуй в конце свидания, - смотрю на тебя с хитрецой от такой шутки.
    Протягиваю другую руку тебе навстречу, указывая на чашку. Подай мне её, как закончишь красть свой же чай.

    +1

    7

    После всего, Феликс, сейчас, сегодня, в моменте этом, когда мы говорим себе, что он нам нравится мы притворяемся или делаем вид? Может это одно и то же на самом деле, просто разные слова, снова обманывают нас, они умеют, я их так не люблю.. так сильно, что оказываюсь не способен принять и в них вечную двойственность, серость всего, потому что на белый и черный делить — это лишь способ что-то сложное упросить. Знаешь, так жизнь становится простой игрой, с правилами понятными и главное не задавать вопросов кто её мастер. Кто и зачем придумал этот ебаный сюжет, в котором обязательно больно сразу после хорошо, плохо после того, как было приятно. Не спрашивать, почему из всех возможных цветов поле расчертили на черные и белые квадратики, одним фигурам по рождению дана корона и особые права, а другим по чьей-то тактике придется пойти в расход. Всё просто в этих условиях: есть да и нет, хорошо и плохо, верх и низ, правильно и ошибочно, победа и поражение. Предельно ясно, так чего же нам неймется, откуда эти вопросы лезут, откуда желание наступить не на свой квадратик, за пределы, с края, перестать слышать тиканье часов? Просто иди по белым клеткам — не ошибешься, к тому же, очередным заманчивым бонусом (а это ведь всегда попытка манипуляции), за былыми (хорошими) право первого хода и за этой самодовольной парадигмой совсем незамеченным остается тот факт, что черные (плохие) в таких условиях вынуждены защищаться, своё право на существование отвоёвывать просто потому что кто-то так распределил роли.
    Только игра ли это?
    Не игра, мы делаем вид что всё в порядке, зная что это не так, мы стоим на одной клетке, зная, что она треснет, не выдержав, зная, что её окраска нам не подходит.. знаешь почему? Что-то точно меняется, наш взгляд, серой моралью на серую жизнь, наш природный окрас из белых овечек и черных волков тоже в серый, когда в пыли на дне пропасти извалявшись все шкуры становятся одинаковыми и мы уже не знаем какими были эти шкуры? Кто из нас белый, а кто черный, ты помнишь? Всё дело в масштабе наверное, ведь и поле игровое только вблизи разбивается на разноцветные сегменты, а издалека оно тоже серое. Я за чьей-то спиной всегда шел по этому полю, уверенный что по намеченному пути должен идти и не спрашиваю, потому что это значит отвлечь, наверное, по плечу чужому (отцовскому) похлопать, задать свой ебучий вопрос, прекрасно зная какой будет ответ и в итоге я задаю его тебе, потому что только ты ко мне лицом оказался развернут в этой игре (потому что я условно за белых, а ты за черных и мы играть должны против друг друга?) Да, почти насильно, рукой за твой подбородок схватившись, я задаю его тебе в лицо, зная, что ответа готового нет и может это именно то, что мне было так нужно, потому что и ты в ответ задашь мне ебучий вопрос какой-нибудь свой, однажды, я уверен, когда захочешь, когда будешь готов, наверное, когда он в тебе созреет окончательно и выберется из лабиринта, форму обретя. Непросто придется ему, потому что на пустоши все барханы одинаковые, переменчивые по малейшему дуновению ветра, перестраиваются, приспосабливаются к любому потоку, меняют форму свою, чтобы меньшее сопротивление ощущать, неуловимыми оставаться, будто не пойманными, свободными. И туманной взвесью путнику, рискнувшему туда забрести, в глаза бросаются, слепят, песчинками впиваясь. Сбивают с дороги призрачной, иллюзорной, прогоняют или хоронят. Но это всё равно не невозможность, просто путь сложнее и дольше, рискованнее, но ты ведь любишь риск, Феликс. Отчаянность поступков, граничащую с безумием, с самоубийством. Что-то меняется, потому что прежде это был путь бесцельный, теперь ты знаешь что он ведёт в лес.
    И у меня нет ответов заготовленных, сколько времени на подышать ни давай, я не знаю ответ правильный (их не существует), но я буду искать его с тобой, для тебя. Потому что это в итоге важно. Помнишь?, я говорил что ты можешь держаться за меня. Почему мне так важно эту мысль несказанную вслух в тебя вложить безусловной (когда наше доверие уже перестало быть безусловным) уверенностью?
    Потому что это серое поле и никто из нас не знает границ здешних клеточек (их нет), никто из нас не знает из какого стекла они и к тому же осколки хрустят под ногами, слышишь? Нет условной никакой морали, если мы провалились, сломались и делаем вид что не разбились, прячемся в моменте, на кокон похожий, потому что ни ты ни я сейчас не выступаем тем, кто добивает упавших, это по правилам игры делает тот, кто удержался наверху. Мы неуверенные шаги делаем вдвое меньше прежних, спешащих, перескакивающих клетки в обход, наперерез, не по правилам, за полем, куда спешили? Навстречу другу? И столкнулись на одной, очень спорной, двухцветной, бесцветной, прозрачной секции с мыслью что, вдруг повезёт и калёной, а если не повезёт, то просто вскроет запястья осколками, как следует приземлит, сразу и насмерть, чтобы, знаешь, не мучаться, не ползать, не ныть.. А кажется что из всех черно-белых мы столкнулись на зеркальной и она просто отражает то, что перед ней, кажется чёрной, кажется белой, на самом деле никакой не являясь. Какой захотим.
    Невесомость что-то внутри переворачивает, меняет местами, взгляд на мир перевернутый становится, игровая доска отсюда кажется очень далёкой, кажутся запертыми на ней все игроки, несчастными, обреченными играть, ограниченными. А мы, наверное, чувствуем вину за легкий способ освободиться, случайный, неожиданно простой. А мы, наверное, растеряны, потому что здесь никого кроме нас. Потому что нет правил здесь на самом деле, а по накатаной хочется за них держаться или нарушать, и на самом деле никто из нас не знает что делать со свободой, потому что никто не рассчитывал, что она вообще достижима, что существует.
    Ты знаешь что делать, как себя вести со всеми и всегда, я знаю, я видел своими глазами, как легко ты находишь подход к любому человеку, абсолютно любому, понимаешь? Ты можешь заставить улыбнуться благосклонно даже моего отца, можешь подставиться под руку своего, чтобы ему, знаешь, тоже стало лучше, и совсем не понимаешь как быть сейчас, здесь, со мной. И я тоже. Мы оба боимся, что за неверным шагом обязательно последует наказание, потому что есть черное и белое. Было. Но ты видел всё серым унылым пейзажем, суть этой игры давно и вынужденно постигнув, а я вижу серым, потому что очень долго наблюдаю со стороны, взгляд замылился от этой ряби, наскучила одна и та же картинка, расплылась пятнами в итоге смешавшись до серой мышиной спинки.
    И сложно поверить, что в настоящем и правда есть что-то о свободе, хоть дикие ягоды ею пахнут, хоть танец спонтанный на неё похож, поверхностный поцелуй под стать, за всем этим мы оба знаем что поскрипывает на прогнившей верёвке гильотина, и сплетённые пальцы, перетягиваюшие руки то на одну, то на другу сторону это угроза в перспективе. Она упадёт и отсечёт чью-то конечность, зависит на какой стороне в этот момент окажется кто-то из нас, кто сильнее притянет, кто тише заговорит, вынудив приблизиться второго. Какая это свобода, спросишь, и будешь прав. Потому что совсем не похоже на неё то, что ты сдерживаешь, целуя в ответ тоже поверхностно, когда хочешь по-другому. И то, что я трогаю твой подбородок легко, отстраняюсь тоже легко, а не иду дальше так как хочу. Всё это похоже на страх заступить в неизвестность, перевернуть брошенные карты лицом вверх, что-то признать, в чем-то признаться. Ржавчина проедает лезвие, и оно сорвется, даже если никто не перерубит верёвку. Но ещё, ржавчина притупляет его, острие превращая в тупую грань, которая от удара рассыплется рыжеватыми хлопьями и будет пахнуть кровью, хотя крови не будет.
    Всё это не похоже на свободу, я знаю, но это не всё.
    Мы кто-то друг другу и этого сейчас достаточно. Без определений и ожиданий, без страха что за одним этим вечером, который был обещан, может не найтись больше повода, не найдётся способа говорить не о том, что гнетёт на самом деле, дать подышать друг другу не в изоляции. Потому что всё чему она учит это одиночество, внутрь себя обращенное, когда уже не важно толпа вокруг тебя или пустота, всё это становится одинаковым и нет никакой разницы. Мы не делаем вид, Феликс, мы кажется поступаем как взрослые (прикинь?).
    Ты касаешься моего запястья, я всё ещё вижу твои чуть разомкнутые мной губы и едва ли способен думать о чем-то кроме того, что этого осторожного поцелуя слишком мало. Я знаю что это не всё чего ты хочешь, но видимо всё, что я могу дать сейчас, потому что хочу слишком многое. Сдерживаю это в себе, ничего не требуя взамен, никакой награды за то, что принимаю то, что дают, так, как дают. Шутливым заходом с билетами, купленными вчера, ненавязчивой близостью в спонтанном танце, в взаимном признании что всё это не похоже на ожидания, но неожиданно нравится.
    И то что остаётся за скобками, невысказанное, боюсь ты чувствуешь не хуже чем я, что не понимаю как примириться с тем, что хочу тебя только для себя, что ненавижу всё что знаю теперь в глаза, прежде за глаза ненавидя, что невольно тебя ограничиваю и запираю, ограждаю теперь, когда все границы уже вроде бы сломаны, что безусловно хочу, чтобы было иначе, но ещё, понимаю, что тогда было бы иначе вообще всё. И запираю всё это в себе, изгоняя затхлый дух старой башни без дверей, которую мог бы всегда контролировать, в которой всегда знаю что ты будешь, и я знаю как обойти дракона её охраняющую, потому что всё это нихуя не похоже на свободу, потому что это совсем не то, что на самом деле важно.

    Ты не знаешь как быть, потому что впервые на этой территории наверное, вглядываешься в меня, потому что мы здесь будто ради меня, но.. я тоже здесь впервые, Феликс. Прости, но я не знаю правил, и знать не хочу. Потому все прошлые, вложенные в мою голову кем-то, обществом, семьёй, причесанной жизнью, о которой мечтает каждый второй (нас тут двое, кто из нас о ней мечтает?), я фанатично пересматриваю, рву, но всё ещё не могу сжечь. Сдерживаю в себе это желание, вспыхнувшее сразу за тем, чтобы сжечь всё что мне не показалось. Разве это свобода? Нет и нет, ни твоя условная, выстроенная на том, чтобы все попунктно нарушить границы, свои на других местах неустойчиво выставить, чтобы они легко прогибались, ни моя, которая может показаться доступной только потому что границы условные, легко перепрыгнуть через забор благопристойного райончика, они там чисто для вида на самом деле. И как только засыпает город, все сразу спешат их переступить, наутро забыв, замолчав, сделав вид, что ничего не было.
    И мы не делаем вид на самом деле, мы пробуем наверное, что-то задвигаем не пряча, потому что всё и так известно. Я знаю кто ты, ты знаешь, что мне это не нравится. Мы задвигаем всё это в себе подальше чтобы, может, разглядеть что-то ещё, что-то кроме ярлыков, которые могли успеть навесить ожиданиями, камнями в мешке для подарков. Что-то, что остаётся после всего что было.

    Чуть касаюсь кончиком носа твоего плеча, предупредив о царапине, думаю о том, что нам неожиданно что-то нравится даже в этом клубке сложностей. В его середине, без планов и особых надежд его расплести, отставляя глупые попытки разрубить тупым ржавым лезвием, мы разрешаем друг другу (самим себе) задержаться, выдохнуть, вдохнуть, ничего не говорить, не решать и.. не быть в этом виноватыми. Я устал чувствовать вину эту невнятную и притворяться что мне нормально, ты наверняка устал вину выворачивать наизнанку и говорить, что это украшение. Серые ракушки внутри и правда красивые, перламутровые, а мне и правда нормально, если обратиться в привычке, но что-то меняется.
    И дышится легче, я ощущаю. Верю, что за неверный шаг не получаю удар, потому ли, что он был верным, или потому, что здесь на самом деле нет ошибок? Не важно. Важно другое. Что ты накрываешь наши руки, пальцами чуть сплетённые, своей и всё это не похоже на отчаянную попытку уцепиться. Ощущается хорошо.

    Провожаю тебя взглядом к пластинке, чашку в руках задумчиво прокручивая, смотрю на тебя, склонившегося с иглой проигрывателя, прячу улыбку в ещё одном глотке и вопросительно поднимаю брови, ожидая продолжения. Ты садишься на диван, забросив вальяжно руку и скрестив ноги, я в ответ убираю одну руку в карман, оцениваю напускным вниманием полки сквозь облачко слабого пара над чашкой, саму чашку, жидкость в ней.  Я и “правильно” разбежались разными дорожками уже давно, едва сдерживаю смех короткий, искоса на тебя при этом глянув. Ты наверное последний человек на планете, который что-то подобное ещё может вообразить.
    — М, благодарю, — пользуясь великодушием, снова отпиваю, едва коснувшись края, изображаю сосредоточенность на вкусе и аромате пакетированного чая, — Но краденый намного вкуснее, — экспертно заключаю, ничуть не смущаясь своей выходке и чуть киваю твоей почти царственно указующей руке. Погружаюсь в мечтательную задумчивость, наглядно демонстрирую её такой же пространной усмешкой, вслушиваюсь в новый трек с приятно легкомысленным мотивом.
    Знаешь, так непривычно ощущать непринужденность, когда, казалось бы, совсем не время, не место, не та ситуация, но со всем этим похоже тоже всё не так однозначно, если правила проигнорировать. Ведь мы правда не претворяемся, я бы почувствовал очередную горечь наверняка или мне она тоже так приелась, что я принимаю её как должное, новой нормой называя. Привыкнув к неподслащённому вкусу научился и за ней какой-то вкус различать, называть его приятным, может важным, может значащим что-то настоящее. Потому что цельный мир не похож на заборчики белые, на пустыни бескрайние, на вечнозелёный лес, на кристально чистый омут. И чай сам по себе не сладкий, но я упорно отставляю бумажные пакетики в сторону, потому что во всем хочу до сути добиться, а не получить удовольствие поверхностное. Стою посреди комнаты в своей же квартире, данной мне случаем, работой, выбранной не мной но для меня, с тобой, кого я тоже не выбирал если подумать, но почему-то решил добиваться. Добиваться? Смеюсь своим же мыслям сдержанно, это очень подходит в продолжении твоей шутки (ли?).
    — Так значит, это всё же свидание, — неторопливо заключаю, многозначительно кивнув и поджав уголки губ в уважительное удивление, за которым плохо скрываемая улыбка сквозит и отдает в грудную клетку подавленным легким смешком.
    Делаю шаг к дивану, рядом с тобой сажусь в пол-оборота, вручаю чашку, на четверть опустевшую общими стараниями. Складываю руки в неплотный замок на колене, ногу на ногу закинув, поворачиваю к тебе лицо, серьёзно вглядываюсь.
    — У нас тогда два варианта, Феликс, — напускную серьезность к тебе обращаю, чуть подавшись торсом вперёд, — Придется вернуть поцелуй, или прямо сейчас начать второе свидание, — сбавляю тембр, ладонь прикладываю к углу рта, обозначая секретность информации, — И никому не говорить о том, что я опять накосячил, — заканчиваю, с долей напускной досады коротко втянув воздух сквозь сжатые зубы.

    Взглядом по тебе перебегаю, вблизи, будто не видел минуту назад, драматичный черный после всего яркого неизменно обращает взгляд на теплые руки и голубые бусины браслета, на острое лицо и зелёные глаза. Ожидаемо нравится всё это, неожиданно нравится что всё совсем непросто. И уже не потому что это подсказывает, насколько важно что-то между нами, а потому что как бы ни было, ты здесь, как бы ни было, я напишу тебе непременно.
    Так вышло, что твоя правда, застрявшая в лопатках, это не всё, что всё чего ты хотел, тоже не всё, и я отдаю этому моменту должную важность прямо сейчас. Мы не делаем вид, не притворяемся, мы пытаемся.. прислушаться наверное, осторожно прощупывая следующие шаги, замирая после каждого действия. В лесу, пахнущем дикими ягодами, сами не знаем кто может притаиться, помним собачий лай, помним хруст веток, помним, что под пологом жухлой листвы запросто могут скрыться ловушки и поэтому не бежим. Куда спешить? Когда там сеанс, не помнишь? Я постараюсь как следует испугаться ужастика, правда. Если только смогу на нём сосредоточиться конечно. Если мы туда вообще дойдем, само собой. То я обязательно вызовусь купить попкорн и содовую (или что ты будешь?), потому что ты купил билеты.
    Выдыхаю негромко, прикрыв глаза откидываю голову на спинку дивана, опомнившись, сам удивляюсь тому, как так вышло. Как так вышло, что эта наивная моя просьба, всё ещё существует, как так вышло, что тебе всё ещё это важно, что ты что-то в себе задвигаешь ради.. нас? Не зная наверняка, что из этого выйдет, зная, что вероятнее всего, ничего, потому что так диктует твоя израненная природа, а моей с какого-то перепуга хватает глубины свою несбыточность обратить в надежду, мне хватает сил, после всего, радоваться тому, что ты здесь, прекрасно зная, что после, ты можешь быть с кем угодно, если захочешь. Или как это работает, или может я случайно угадал свободный день, без Оливий (господи, ну почему Оливия то) или кого-то ещё.
    И я знаю, что ты здесь потому что мы друг другу те, кем никому больше не являемся, это важно, это значит очень многое, но как, скажи, как мне перекроить свои мысли сразу, как принять то, что есть какая-то разница между всеми и мной, когда это отличие в моей жизни всегда приправлялось долгом неоплатным, невозможностью соответствовать, виной этой нескончаемой и на вкус было крайне паршивым. Что-то меняется, да, но не так быстро, наверное, как хочется тебе, ведь и ты меняешься, пусть пока и ограничиваешься только тем, что отрезал волосы, что-то отсек как умел, большого значения может и не придавая импульсивному действию, но.. мы оба оказались выброшены на берег незнакомый, необитаемый уже тогда, когда впервые встретились и молча попрощались. Когда только ты смог меня вывести из равновесия мнимого, когда.. не знаю что я такого смог, просто полюбил, наверное и этого оказалось достаточно.
    — Встречные предложения? — неосознанно подхватываю постукиванием пальцев по ноге ритмичные проигрыш нового трека. Выпрямляюсь, голову от спинки дивана отняв, немного к тебе обращаюсь плечами и поворотом головы, с открытой улыбкой, чуть качнув подбородком спрашиваю и облокачиваюсь на спинку, ладонью его подперев чтобы не увлекся музыкой излишне.

    Отредактировано Thomas Young (10 Дек 2021 00:43:55)

    +1

    8

    Ты просто полюбил и этого оказалось достаточно. Подозреваешь ли ты насколько в этой мысли прав, как бесконечно и неоспоримо прав в ней? Видишь меня, должно быть, совсем отчаянным и бедным, изголодавшимся, несчастным, если считаешь, что это всё, что мне нужно. Знаешь ли ты как снова прав в этом? Потому что я не подозреваю, я не догадываюсь о том, что это значит и должно ли значить хоть что-то, но меня не покидает болезненная мысль о том, что ты полюбил ничего не зная и любишь теперь, что-то зная даже. Что-то неприятное, порочащее, неправильное, чёрное. Всё равно. Любишь, хочется верить, безусловной любовью, безвыходной, вынужденной, отчаянной, чистой, своей, такой, какая есть, без условий и правил, неизбежной. Потому что не можешь не?
    Что-то меняется.
    Потому что можешь. Потому что способен. Потому что хочешь? Потому что это в итоге возможно. Представляешь.. возможно. Я не знал, не думал, не считал нужным замечать это, старался не видеть, чтобы целее остаться, и всё же не смог полностью отвернуться, потому что к тебе всё равно лицом повёрнут и, к сожалению, как сильно бы я не прикидывался глупым, как сильно бы не отдавался притворству и шуткам, обесцениванию или фатализму, заранее предполагая самое плохое просто чтобы получить удовольствие от чего-то нормального, всё равно это чувствую, вижу, не верю, верю на самом деле, ищу причины не верить, опровергнуть, поймать тебя на лжи, какой-то банальной, какой-то простой, любой, подкосить, подловить, извратить, опорочить, разубедить, чтобы снова целее остаться и вовремя угадать, вовремя подметить, что малая ложь хранит и большую и если хоть где-то слукавишь, то всё обесценено, всё так, как я люблю и тогда в сохранности моё мировоззрение, мои убеждения и я могу без оглядки, не думая, снова, исполнять что-то на своём цирковом языке, новую арену обходя подобно своим владениям, не тронутый, не задетый, отчаянный, мёртвый внутри. Тогда всё по старому.
    Но что-то меняется. Неизбежно?
    Страшно.
    Ты знаешь чем отличается материнская любовь и любовь другая? Остальная, партнёрская, супружеская? Чем любовь отличается от внимания, симпатии и чувства комфорта?
    Безусловность нашего доверия не оправдана. Безусловность нашей любви не доказана.
    Так не бывает, знаешь.
    Я думал, что не умею любить. Я думал, меня любить невозможно.
    Не могу обесценить теперь, не могу целым остаться, потому что не целым всё это время был.
    Оказывается.

    Жизнь это очень хитрая игра. Мы можем принять в ней правила или идти против них или отрицать. Мы можем всё, но это выбор из трёх. А есть ли разница? Мы растём в этом шаблонном восприятии, в границах хорошего и плохого, это неизбежно, нас учат морали, такой, какая она есть. Кажется, что, временем сложенная, опытом доказанная, она верная, логичная. Но ты теперь отрицаешь игру вовсе, не принимаешь правила, понимаешь что они чушь, долго наблюдал со стороны, следуя указанным шагам для приличия, за неимением лучших идей, чтобы никому не мешать, чтобы препятствием не стать, случайно что-то не нарушить, случайно что-то не сломать. Но если идти против правил, разве нет в этом высшей цели? Чередой резких, сомнительных поступков показать кому-то, что правила неверны и абсурдны, и выжить, остаться безнаказанным, остаться на поле, под осуждением, вывести хорошее и плохое в новый ранг, где плохое может быть приятным, а значит хорошим, где хорошее может оказаться скучным, а значит плохим. Разве не позволит это кому-то.. такому как ты?.. задуматься в очередной раз в сомнительности этой игры, этой жизни? Разве не толкнёт это кого-то.. наконец что-то сделать? Разве не даст это кому-то.. просто выдохнуть? Расслабиться?
    Ты достаточно умный, чтобы усомниться, чтобы понять, что всё это чушь, что правил быть не должно и то, как заведено кем-то изначально, противоречит концепту свободы, воли, всему. Ты достаточно умный, чтобы всё это увидеть и осознать, узреть, блять, истину, но недостаточно смелый или, может, отчаянный, чтобы говорить о ней, заявлять открыто, кричать, вдавливая крайности, расширяя границы.. ты недостаточно сильный просто чтобы говорить, чтобы спрашивать. Ты тоже мёртвый внутри и, должно быть, тогда в баре намеревался наконец перестать барахтаться и просто дать себе утонуть. Но это не так важно. Важно, что я вовремя оказался достаточно смелым, чтобы продавить крайность, чтобы показать тебе, что поле не восемь на восемь, а шире и больше, что шагов можно сделать бесчисленное множество, если захотеть, если найти в себе упорство. Новые возможности открываются тогда.
    Я просто пытаюсь себя оправдать.
    Новая доза черного с белым, уходящая в бесконечность. Возьмём баллончик и покрасим какую-нибудь клетку в зелёный? Никто не заметит.
    Никто не поймёт.
    И всё это бьёт по моральному духу, но тут важно не это. Важно, что во мне есть ещё силы по-своему сопротивляться и кричать.
    В тебе так много этой силы, но она утоплена, похоронена. Ты её сдерживаешь. А она мне бы так пригодилась, ты только представь..
    Я не хочу тебя переделать, послушай, это неправильно, это нечестно, это эгоистично. Мораль играет против меня даже сейчас. Просто я не хочу, чтобы ты переделывал меня.
    Наверное.
    Твоя сила не имеет направления и не мне быть ей указкой, потому что мой компас давно сломан. Я никто и не смею лезть.
    Нет, я кто-то.. и больше.
    Что-то от нас теперь зависит.
    Мне такую власть вверять нельзя, ты же знаешь.
    Не говори, что это не игра, тогда всё что я делаю и делал теряет смысл, теряет цель и кажется ненужным.. никому совершенно ненужным. Не смей так поступать со мной, не смей заявлять, что границ нет на самом деле, что жизнь с игрой несопоставима, что всё это иллюзия, вложенная в нас с рождения, воспитанием, и что правды в этом нет и мы можем всё.. находясь перед выбором из трёх. Люби меня, пожалуйста, целуй легко, как хочешь хватай за подбородок, но не обесценивай суть моего поведения, первопричину моего протеста, не смей..
    Неприятно думать, что это не игра, знаешь, что правила выдумка, привычка, что мы всесильные и на всё способные на самом деле, что всё от нас зависит и то, где мы оказались вина только наша, нашими действиями и решениями выложена дорога в настоящее. Это не так. Потому что сила в масштабах правил познаётся и если их убрать, то что мы можем? Всё что захотим, скажешь. А чего мы хотим, ты знаешь? Не в рамках, не плоско, скажи, ты знаешь чего хочешь? Счастливой жизни? А что это значит, Томас, что это значит там, где ничего нет?
    Это всё равно игра, и может слово не то, может поле не такое, не с теми фигурами и правила гораздо сложнее, цель не одна, стратегии исчисляются бесконечностью, я не знаю, но.. ты можешь не признавать этого, оставаться молчаливым наблюдателем и ждать когда кто-то подобный тебе прочтёт всё по глазам и что-то поймёт, ничего не скажет, конечно, и вы на уровень мысленного развития окажетесь выше остальных, создадите свой негласный клуб. Но мы в этом неизбежно существуем(живём).
    Пусть лучше жизнь будет игрой. Разреши мне эту иллюзию, разреши думать, что я вне правил, что свободно нарушаю их когда захочу.
    А я разрешу тебе бездействовать.
    Я знал, что провалюсь, но очень хотел удержаться. Я не знал, что ты станешь падать со мной.
    Ты слышал о трёхмерных шахматах? Здесь то же самое, только сложнее.
    Смешно. Многим достаточно в плоскости бороться с понятным и очевидным, следуя стратегии общей, кем-то задуманной, окончить жизнь условным победителем или условным проигравшим. Нам же этого мало и нужно больше, хочется глубже, буквально, сломать правила, провалиться, пойти дальше. Взглянуть на первичную плоскую доску с другого угла, что-то для себя понять.
    Ты что-нибудь понял?
    Я не знал, что можно здесь оказаться.
    Неожиданно нравится.
    Я видел дорогу впереди непроглядной, но вместо теней, устрашающими образами мерещащихся, теперь на ней видятся цветные вывески мотелей, уютных кафе и смотровых площадок, представляешь. Ты чувствуешь тоже. Это не всё. Есть что-то ещё.
    Всё ещё страшно, всё ещё не понятно как тормозить, у кого в руках руль и почему дальний свет не включается, но желание всё это кончить притупилось желанием что-то начать, куда-то свернуть, не мчаться прямо в отбойник, выучив наконец тайминг этого резкого поворота.
    Ты чувствуешь тоже.
    Я вижу это в твоей улыбке.

    Я вижу это в твоей улыбке и вспоминаю насколько ты особенный.
    Я так много забываю рядом с тобой. Я забыл, что это не всё, что не секс цель моей жизни, он стал ей случайно, что мне не нужно запирать тебя, себя, всех, в условно направленной беседе, конец и итог которой виден издалека, она может петлять, ветру поддаваясь, обтекаемая, но упорная. Потому что я встречаюсь только затем, чтобы удовлетворить потребности и это честный обмен. Я забыл, что потребность не одна у меня, что есть потребность важнее, мне нужна любовь, не знаю только как её получить. Может она сама приходит? Не выпрошенная, не заслуженная.
    Заставлю себя бездействовать.
    Я забыл, что ты не моя целевая аудитория вообще-то, что ты не из тех, кто смотрит и дрочит на марионетку, за деньги готовую пойти на многое, на всё что пожелаешь. Ты не такой, ты выше и лучше, тебе не это интересно. Кормить тебя поверхностной беседой, заполняющей тишину бесполезно. С тобой и правда можно.. говорить?
    Я забыл, что мне не это интересно тоже, изначально. И, посмотри, когда ты вышел из шаблонной направленности моих действий, твоя речь преобразилась. Ты говоришь интересные и смешные вещи, твоя улыбка проявляется новым смыслом и задумчивость не отягощается какой-то горчинкой, она лёгкая, она почти блаженная, живая, не грустная.
    И это отдаёт горечью во мне.
    Ты передо мной пьёшь этот сладкий чай и пространно смотришь вглубь сути всего, что-то там видишь, я так хочу знать что именно и запрещаю себе думать о том, как ты красив в этот момент, запрещаю себе подойти и обнять, положить подбородок на плечо, вдохнув твой древесный парфюм с ароматом дешёвого чая.
    Ты запираешь в себе подступающее тоже, я чувствую недосказанность, недоделанность и, знаешь, не лезу. Тебе так это нравится и, наркоману подобно, всегда находишь что-то, потому что резко перестать это делать, я понимаю, невозможно. И пусть будет так, потому что мои шаги, моя инициатива срывает тебе(и мне) башню и потом кому-то обязательно плохо, сразу после того, как было хорошо.
    Заставляю себя бездействовать.
    Ты красив всегда, даже хватая меня за подбородок, с силой вжимая в безысходность, ты невероятно красив и силён, но сейчас всё иначе. Что-то меняется и зеркало тебе не на что выставлять теперь, представляешь, потому ли, что я не даю этому причин?

    - Тогда ни в коем случае не угощайся, - запретительно заявляю, возвращая чаю статус краденого. Так и правда вкуснее, понимаю, я крал твои сигареты и одежду. А ты украл.. мою фотографию? До сих пор не знаю какую и не понимаю зачем.
    Это всё же свидание заключаешь ты, заставая мой внутренний, едва смирившийся с происходящим, мир врасплох. Ему и так уже очень плохо, Томас, пощады, блять. Твоя усмешка в этом меня задевает и я смущение своё уголками губ поджимаю, не даю выйти, смотрю в сторону, глазами неизбежно улыбаясь, вдыхаю, подбородок поднимая чуть, принимаю поражение с гордостью. Подловил, я пораженчески усмехаюсь.
    Покачиваю ногой в такт новой мелодии, скрывая в этом что-то нервное.
    Свидание, Томас, мы добрались до этого (прикинь!) и я совершенно не знаю что это значит, какие ограничения может наложить и что я пообещал тебе случайно только что. Надеюсь не слишком многое.
    Свидание, пусть так. Между нами столько всего было, что свидание, правда, самое безобидное и запоздалое что может быть. Самое ответственное всё же. Это что-то обо мне говорит? Твоя маленькая победа что-то говорит о нас. О том, что в ранг такой нашу встречу возводя, мы принимаем ошибочность предыдущих действий и их необходимость, чтобы до этого момента добраться.
    Свидание это ведь так не похоже на правила, да?

    Садишься рядом, я принимаю чашку одной рукой. Смотрю на твои колени, где ты успокаиваешь руки, на корпус, что ко мне склоняется для эффекта серьёзности, в глаза, что называют моё имя. Выпускаю шершавый смешок, сдержать его пытаясь на подступах к горлу, он выходит ближе к носу. Коротко вдыхаю сразу после и становлюсь серьёзным, принимая твой уровень иронии. Два варианта, это же целый выбор. Дико интересно узнать какие они. Поворачиваю чуть голову, заинтересованность свою проявляя слегка вскинутой бровью и очень внимательным взглядом. Опускаю взгляд на губы, что, ладонью от лишних ушей прикрытые, говорят, что ты накосячил. Опять. Не могу сдержать открытой улыбки, но опускаю взгляд на чашку, на свои ноги и веду его, не поднимая, в расстояние между нами, в пустоту, смутно осознавая, что я один из многих. А у тебя всё хорошо с самоиронией и в ней ты очень гармоничен.
    Киваю, обдумывая, принимаю всю серьёзность сложившейся ситуации. Решение ответственное, надо подумать. Делаю глоток, глядя поверх чашки на столик. Наверное, я раздумываю слишком долго. Ты выдыхаешь и, откинувшись, прикрываешь глаза. Я позволяю себе тобой полюбоваться, не таясь.
    Как я до этого докатился, размышляю, с мысленной оглядкой на твою кровать, да даже на этот диван. Прокручиваю чашку, на колено поставив, перебираю пальцами руки на спинке дивана, очень близко к твоей голове. Перенести опору на эту руку, склониться, поцеловать. Так близко и легко, достижимо, желаемо. Разрушительно.
    В очередной раз действие заменяю бездействием, учусь у лучших. Мне нужно, мне важно этому научиться, как-то привыкнуть. Потому что ты не как все, потому что люблю тебя и что-то между нами пошло не так настолько сильно и резко, что теперь я вынужден пересмотреть приоритеты и..
    ..всё. Вообще всё. Если я правда хочу твоей любви.
    Мои мысли так часто рвутся на середине.
    Перескакивают теперь, противоречат друг другу.
    Но это не важно.

    Важна твоя открытая улыбка и встречные предложения.
    - Я ничего возвращать не буду, - заявляю уверенно, как дерзкий обладатель ценности, серьёзный бизнесмен и уверенный переговорщик. Утверждаюсь в мысли, что если очень захочешь, ты поцелуешь меня сам и так, как захочешь.
    Задвигаю подальше в себе фразу похожую на "обещаю никому не сказать что ты накосячил, если сейчас поцелуешь меня и мы начнём третье свидание, пятое, десятое, стотысячное". Эта фраза не для тебя, она для других. А что для тебя?
    Думаю не долго, подбирая слова не слишком осторожно, потому что я хочу не обесценивать общение с тобой, сводя его из раза в раз к одному, но не хочу предавать свою спонтанность и импульсивность, знаешь, иначе это буду уже не я и ты почувствуешь это, как чувствуешь всё.
    - Но.. чтобы нам каждый раз не начинать бесчисленное множество новых свиданий, - я так уверен в том, что поцелуи сегодня ещё будут, что и у тебя нет шанса в этом усомниться, - Предлагаю условиться, что наше.. - я выделяю это слово, выпуская им что-то изнутри, что-то о чём я(и ты) долго думал, это слово с весом и значением, поставленное туда, где его серьёзности ничто не отвечает и потому якорем является, объединяя иллюзию с реальностью, и в этой шутке теперь есть маленькая доля истины, - ..свидание может включать, - задумываюсь на мгновение, выбирая число с потолка, - До десяти поцелуев, прежде чем будет признано завершённым.
    И я наконец смотрю на тебя прямо и самодовольно. Потому что мы здесь одни, ты сказал, и правил нет, можно придумать свои, чтобы, конечно же, их нарушать, стать плохими среди плохих и никого при этом не разочаровать.
    Что если другие правила придумали так же? В шутку.
    - Только остаётся вопрос. Как мы поймём, что свидание окончено? - мне уже очень сложно сдерживать смех, но я стараюсь, правда, - Может.. шлепок по заднице?

    Отредактировано Felix Caine (11 Дек 2021 00:39:43)

    +1

    9

    Знаешь, так странно, когда чего-то, что я делаю, может оказаться достаточно. Не потому что тебе много не надо (это не так), не потому, что твои ожидания занижены изначально (не изначально, а вынужденно), они глубже намного, корнями в иссушенную землю уходят и лейка — это слишком мало, секатор — это радикально и кажется, что вариантов совсем нет, ни оживить, ни отрезать, потому что так хоть что-то на пустом горизонте взгляд цепляет, ориентир дает, пусть даже голыми ветками, растрескавшимся стволом, корнями хрупкими, безжизненными внутри, чудом удерживающими внешнюю оболочку. Я почти готов обесценить то, что даю, что в самозабвенном порыве мог посчитать чем-то важным, чем-то ценным, чем обладаю и отдаю с легкостью, с любовью. Я с готовностью жду, что ты достаточно уверенно отвергнешь, заявишь, что всё это наивная чушь, ерунда ненужная, потому что этого слишком мало, это ничто, пустые слова, пустое молчание, всё что у меня есть (ничего, ты помнишь?) нельзя потрогать, подтвердить, поймать. Свободное или несуществующее? Это всего лишь чувство, скажешь, а оно переменчиво, тебе ли не знать. Переменчивы и более крепкие узы, не то что мы и всё между нами неназванное. Я всё ещё тяну за собой эту тень, в ней мой страх находит укрытие, я так устал от него.
    Но ты здесь и это неожиданно свидание, на которое старые правила стремятся налепить побольше ожиданий, но это не важно. Ты ведь умеешь их переступать даже если на нижний уровень игры их шлейф за нами тянется налипшей паутиной. Потому что мне приходится отчаянно держаться мысли, что любви должно быть достаточно, такой как есть, ведь её для чего-то должно быть достаточно? Достаточно для того, чтобы ты сегодня был здесь, для того, чтобы нас не расталкивали все наши “но” по разные стороны пропасти опять
    Осторожно эту мысль рассматриваю, не доверяю себе привычно, боюсь, что вдруг показалось, может, я просто устал усилия прикладывать, несоответствовать и принимать это как должное. Просто, знаешь, сам себе решил что всё, теперь достаточно, что этого должно быть достаточно, тогда когда что бы я ни делал, как бы ни старался, всегда было мало, всегда переложенное обязательство стать лучше завтра. В завтрашний день мной вложено было надеждой, что станет лучше и обузой кем-то, что завтра стану лучше я. А что, если нет? А что если это никак не связано вообще, лучше чем кто, лучшем зачем, почему.. Все мои любимые (нет) вопросы. Ведь не стал, хоть и меняюсь, я стал лучше или хуже? Всё относительно, хуже для многих, лучше ли для себя? Может, для тебя? И этот мысленный бег снова приводит меня к простому факту, что не важно каким я был вчера, сегодня мы здесь, мы знаем друг о друге достаточно, чтобы не быть, но можем быть, можем молчать или нет, потому что хотим, наверное. Потому что любим и этого  достаточно сейчас. Безусловность это утверждения недоказуема, но чем больше я пытаюсь защитить себя сомнениями, тем более смешными они мне кажутся. Инерция тянет назад, придерживает, а склон резко изменил угол, равновесие нарушено, потому что удерживалось прежде не тем, не так, не мной.
    Оказывается.
    Да, я (и ты) невольно пытаюсь найти подвох, ошибку, заблуждение, готовностью признать что накосячил конечно же я (как всегда), разглядеть черное пятно в чём то белом, и.. едва ли могу, потому что, ощущается хорошо. Неожиданно оказывается, что можно просто любить, отдавая то, что есть, не сокрушаться о том, чего нет, знать, что это не всё и не слышать отсчет времени, подгоняющий к действию. Обязательно верному, иначе.. что? Наказание за ошибку всегда утаивается, замалчивается(снова), придумай сам — и мысли, единственное, что во мне было хоть немного свободным, рьяно бросались представлять. Что-то плохое, непоправимое, фатальное, ничего не зная об этом, никогда горечь по-настоящему на вкус не пробовавшие, настолько терялись, расплывались, что строили нечто невообразимое, лишенное конкретики, запертое в тупое (отупляющее) слово “страх”. Неизмеримый, неведомый, несуществующий. Чего я боялся? Какое наказание за ошибку было бы для меня самым страшным? Я не знаю. Я ничего не знаю об этом, теорию в голове выстраивая, неспособный в практику применить, лишивший себя этой возможности (ошибок и наказаний) за поля выйдя, лишившийся понимания радости тоже поэтому.
    За черным и белым не оказалось ничего, на дне пропасти тоже ничего кроме пыли, и я хочу верить, что это свобода, но разве она может быть бесцветная?
    Я решил упасть сюда, что-то другое, настоящее, важное обнаружить, но ты говоришь что это тоже игровое поле, ты знаешь старые правила слишком хорошо, ты можешь с ними заигрывать, прогибать, перешагивать, бесстрашно (отчаянно) набивая шишки, все возможные. И это твой способ что-то изучить, стоящий, надежный, верный.. опасный, хорошо что ты оказался достаточно сильным, чтобы выжить. Это, знаешь, достойно восхищения. И я чему-то у тебя учусь, наверное, твой опыт перенимая, ошибаясь, пробуя, перешагивая что-то, проверяя достаточно ли крепкий для жизни я. Будто бы да.
    И это было бы слепым следованием, бездумной сменой спины, за которой молчаливо иду не важно по каким клеточкам, если бы.. не ты. Потому что ты бездействуешь. Я вижу как в твоих глазах тлеют знакомые угли, готовые вспыхнуть от малейшего дуновения ветра, разгореться и всё поглотить стремительным огнём, но это не всё, что в тебе есть. Это усилие в тебе ощущаю остро, но в нём есть что-то трезвое, знаешь. Ты видишь меня как есть, я очень спешил снять неоправданный нимб, уверенный, что не могу ему соответствовать, но взаимно тебе приписывал множество подвигов, не спрашивая, хочешь ты того или нет, насильно, и ты точно так же старался их перечеркнуть.
    Справедливо, я теперь это понимаю. Яснее, трезвее на мир смотрю снизу пропасти и там вижу игру. Ты говоришь, что мы не вышли из неё, но на новом уровне теперь, ниже или выше? А есть ли разница. Наша ли вина в том, где мы оказались, своими действиями или бездействием, может это всё же заслуга? Если всё относительно, ведь то, что мы здесь и сейчас, наших рук дело и мысль неприятным штопором ввинчивается, выстраивая параллель что всё остальное, значит тоже наших рук дело.. но, абсолютность любого правила расшатана, абсолютность нашего значения тоже иллюзорна и, знаешь, не важна. Прошлое не изменить, оно свершилось, оно привело нас сюда. Всё это такая же ошибка, как и удача, зависит с какой стороны посмотреть.
    Мне кажется что я понимаю происходящее, но так ли это? Просто смотрю с нового угла, точку зрения переворачиваю, делаю всего один шаг с края, на котором стоял, в пропасть и может быть просто ещё слишком удивлен резким переменам, шок от приземления жесткого переживаю, и мне только кажется, что всё ясно, что знаю как быть, хочу броситься вперёд, но ощущаю сейчас что-то похожее на баланс между двух наших разностей. Ты что-то сдерживаешь, а я что-то не сдерживаю.

    Всё неизвестное о тебе прежде падало последней каплей в этот тёмный омут и смешивалось с прочими трупами, поднимало со дна тину давнюю, они взаимно преумножали друг друга, оплетая ноги и утягивая на дно обоих (угораздило тебя нырнуть, да?). Меня к тебе влекло как к сирене, окутанной дымкой тумана, и я не мог сопротивляться, бросаясь в это бездумно, фатально, вдыхая поглубже наивную свою уверенность, что я то точно смогу дышать под водой, отращу жабры обязательно, плавники, справлюсь. Я обещал всё это не думая, внутренне соглашаясь утонуть, потому что утонуть решил уже давно, а ты тот, кто топит нежно.
    Но что-то меняется.
    Мы на дне пропасти, здесь никого нет, черных и белых клеточек не видно под слоем пыли, но если идти, знаешь, они под ней проступают, наши следы это новые правила и может на прошлой доске всё точно также было, кто-то мокрыми ногами и тиной вытаптывал черные квадратики, кто-то выжигал огнём другие до белого пепла. Так сложилось, так решили запертые на доске люди и очень легко их судить будучи здесь, с низов или свысока? Я увожу внимание от неба, там облака в кого угодно могут сложиться и так же легко рассеяться, они отвлекают от главного сейчас. Перевожу взгляд снова под ноги, потому что это поворот и если смотреть в небо, то в него не удастся вписаться, это другая земля, новая и наверное от нас зависит какой она будет, куда приведёт. Да, это сложно, часто больно и неприятно, но при этом неожиданно хорошо. Может нам и правда нравится боль? В который раз я к этому возвращаюсь, скажи, почему? Может что-то не так изначально в нас обоих, а может во всех вообще, и нет смысла в этом разбираться, до сути добиваясь этой прошлой, неизменной, в корень зла погружаясь, отсекая невольно побеги.
    Мы здесь, и не важно какими дорогами, какой ценой, каким преодолением, важно зачем, да? Для чего, почему, все твои самые  нелюбимые вопросы. Потому что можем, хотим, очевидно. Потому что важное что-то в нашей связи затронуто, она из глубины тянет за что-то живое, последнее живое, что осталось возможно. И мы оба в этом похожи, нам любопытно что же это на самом деле, мы оба хотели бы столкнуться с чем-то привычным и, знаешь, жить дальше как раньше, медленно или быстро умирать, смотря к какой стрелке часов прислушиваться, но мы ставим их на паузу, они молчат и мы тоже можем, если захотим. Я привык реагировать на чьё-то действие, ты привык не ждать действий, инициативу беря с лёгкостью, направляя в то русло, которое нужным посчитаешь, усмирить то, что можешь, отпустить то, что не можешь, приспособиться, потому что правилами наевшись давно и по самое горло, не боишься ими проблеваться, можешь заранее, не отравившись даже. Со мной всё иначе, я их принимаю и складирую, смысл выискивая дотошно, а его там нет.. Я не могу реагировать или отстраняться привычно, когда ты бездействуешь, не направляешь беседу и её исход, она свободная, она может сквозь мои пальцы утечь вникуда, в пустоту, я этого боюсь, потому что инициатива мне непривычна.. но я ловлю себя на том, что это уже не правда. Ты выводишь меня из равновесия, помнишь?, ты тот, кого я могу схватить за подбородок, рискнуть, потому что правда буду хотеть докричаться, тот из-за кого могу швырнуть чашку, только потому что правда люблю, кого буду хотеть целовать всё равно, после всего. С кем после всего я буду улыбаться искренне, представляешь, чью улыбку я буду ловить в глазах, настоящую.

    Ты принимаешь правду о том, что у нас свидание, я смотрю на чай, которому возвращена честь быть запретным и сладким, на покачивающуюся ногу твою, тоже на самом деле обдумывая свидание. Это просто слово, да? Как и любовь, что-то давно и прочно встроенное в нашу жизнь каким-то определённым пониманием, но нам всё не нравится, не вмещается всё что хотим сказать в какие-то простые слова. Если мы друг другу кто-то, то наверное и сегодняшний вечер не вписывается в привычные рамки, мы не хотим в них вписываться, но так уж вышло, случайно (ли) оставив слово.. Знаешь, мы можем полностью переписать смысл, кто нам запретит?  Кто нас осудит? Никто не поймет если мы перекрасим клетку в зелёный, если нам так захочется. Никто не поймет, а разве это важно? Зелёный, синий, полосатый или в крапинку, какой хочешь? Можно в любой. Кто-то заметит.. я заметил, именно поэтому мы здесь, может этого тоже достаточно?

    Ты знаешь, что я прямо сейчас бесконечно люблю твой шершавый смех, наигранную серьёзность и иронию в глазах, в их глубине новые огоньки, очень разные, неповторимые. Ты принимаешь вес того факта, что это внезапно свидание, ты принимаешь ту шутку, в которой можно начать новое, что меня не особо беспокоит что я накосячил опять, потому что это не важно.
    Я не хочу накосячить в главном, я не хочу говорить с тобой зеркалами и чужими правилами, не хочу солгать ни в чем самому себе таким образом, потому что ты мне можешь поверить. Потому что для бесконечного коридора вникуда нужно всего лишь два зеркала. Снова обостряю грань заржавевшей гильотины, снова опасностью сам себя подгоняю, эта привычка такая сильная, выросшая из инстинкта выживать, закрываться, прятаться и сбегать. А мы пробуем.. замереть. Не самый впечатляющий способ, но оказывается тоже нужный. Бездействие с действием просто очередное черно-белое представление того, что между. Потому что время медленно, но идет, мы молчим по сути, но всё равно, знаешь, говорим о многом. Никто не может жить одним моментом вечно, ты прав. Может и это тоже тебе неожиданно понравится, тогда когда любишь крайности продавливать, когда намек на серое звучит как то, от чего надо бежать. А может тебе всё это наскучит очень скоро, я не знаю, не могу предугадать. Но важно не это. Важно что мы правда улыбаемся сейчас, что-то сдерживая, а не скрывая.

    С немого позволения я стараюсь не думать о том, что говорю, что делаю, потому что неловко применяю теорию на практике, потому что пытаюсь как-то быть, угадать, правильно ответить, верно спросить, а лучше промолчать, за умного сойдя.. но это так не работает. Я сам выстраиваю стены, рисуя на них сад, блять, домик и белый заборчик, стыдясь, что нет ничего больше, копирую то, что уже сломано всем тем, что между нами успело произойти, сломанное тем, что я сам к тебе тянусь, неловко втаптывая что-то картонное по пути, не глядя, какие-то образы благополучные свои, твои улыбчивые тоже, потому что в прорезях маски видны настоящие глаза. Сейчас всё не так, ты поджимаешь губы, переваривая варианты шутливые, высекая во мне легкий огонь от того, что я почти случайно тебя могу смутить. Едва заметно, потому что твой подбородок высоко поднят, поза по-прежнему расслаблена, а усмешка уверена в себе. Ты смущаешь меня намного чаще и по мне это всегда виднее. Не могу (не хочу) скрывать сейчас то, что и правда по-доброму упиваюсь тем, что могу ловить весомое слово в шутливых встречных предложениях, знать что это не игра.. Знать, какая доля шутки правда.
    За тем, как ты уверенно заявляешь, что поцелуй возврату не подлежит, понимаю, как ценишь ты всё, что обретаешь, что истинно твоим является. Легкое удивление выдаю чуть приподнятыми бровями при этом, может я снова преувеличиваю простую правду, хочу разглядеть что-то в малозначительной фразе, голодный будто, свою важность хочу подтвердить для себя же. Разность наша в том, что мне может многое и не давали, и потому я жадно хочу что-то обрести, но у тебя многое отняли и поэтому всё что у тебя появляется, так важно.
    Взгляд увожу на твою руку, на спинке дивана, на кольцо с россыпью темных частичек в прозрачной полусфере эпоксидной смолы, она напоминает мне о бракованных стеклянных шариках, в одном из которых пепел вместо снега, а во втором ничего. Как думаешь, они всё же разбились от взаимного столкновения? Улыбаюсь задумчиво тому, как давно это было, сличаю что-то из прошлого, глухоту в пустоте настигающую, немой крик, тишину давящую и то, что сейчас происходит. Что-то не просто меняется, что-то уже поменялось. Ты смотришь самодовольно, я глухо смеюсь грудной клеткой, открыто улыбаясь встречному предложению, принимая его конечно же. Ровняю взятое из района потолочной лампы число поцелуев с бесчисленностью возможных начал. В этой шутке подмечаю для себя что-то том, что этот тонкий мост и правда наша заслуга.
    — До десяти, — прикусываю губу в задумчивости под стать серьёзности переговоров, бросаю взгляд на свои пальцы обе руки на колено вернув, указательным правой отгибаю мизинец левой, отсчитывая поцелуй, ставший зачинщиком, прикидываю как скоро будет истрачен лимит, учитывая что мой взгляд при каждом удобном случае стремится к твоим губам, что их вкус всё равно остаётся на моих даже после дешевого чая с легким химозным привкусом бергамота. Сдаюсь, роняя серьёзность в смешке, киваю, прежде чем вслух согласиться с предложением. — Допустим, десять. Но тут такая криминогенная обстановка, знаешь, — обвожу взглядом комнату, где у меня пропадали футболки, сигареты, и спокойствие. — Крадут при свете дня. Вот даже сейчас, ты сидишь, ни о чем не подозреваешь, а замышляется ограбление века, — вскидываю указательный палец, подчеркивая важность заявления и тянусь к чашке нарочито медленно, смеясь одними глазами, в твои заглядывая.
    — Слава богу мы хоть как-то поняли, что свидание считается начатым. И даже без подзатыльников. Вроде бы. — чуть поджимаю губы и весомо киваю, внимание к этому факту привлекая обоюдное.
    Касаюсь твоих пальцев вскользь, дотянувшись до чая, увожу взгляд на них и дальше веду не отрываясь по узким джинсам, черному поло, свернутому вокруг шеи платку.. останавливаюсь неизбежно на губах, вскидываю глаза прямо и на мгновение задумываюсь о том, что хочу сказать.
    — А как мы поймем, что оно считается состоявшимся? — я выпрямляюсь, искренне заинтересованный в ответе, хочу знать о твоих желаниях или нежеланиях, и с оглядкой на наши руки завершаю начатое: краду чай.
    — Я же говорил, — разбавляю прорвавшуюся серьёзность очередной долей шутки, улыбаюсь слегка, смотрю чуть в сторону, но ты заметишь смущение по тому, как напряженно я выдыхаю через эту улыбку.

    Отредактировано Thomas Young (15 Дек 2021 17:15:33)

    +1

    10

    Чувство меры, откуда оно берется? Где его взять, Томас, где черпаешь ты это спокойствие бесконечное, гладь свою выравнивая постоянно после меня? После всех, наверное, ведь каждый норовит бросить камень и узнать что будет. И ничего за этим не следует, ты поглощаешь, перевариваешь.. ты кажешься неинтересным, ты кажешься пустым, знаешь.. изнасилованным, без сопротивления. Разочаровывающим. Это твой способ выживать. Это твой способ отгонять, фильтровать. Они потеряют интерес обязательно, они потеряют запал и силы, они уйдут и останешься только ты. Это твой способ остаться в одиночестве, наедине с собой. И вся твоя жизнь превращается в соревнование кто дальше забросит, где ты не участник, снова в стороне, но даже не наблюдатель, ты мишень. Силу броска измеряешь усталой улыбкой, рекорд твоего отца никто не способен побить и всё это очень неинтересное представление, не на арене даже, а на отшибе, среди глуши тихой, тебе подобной, спокойной, ты очень скучный аттракцион. Никто не смотрит, не видит во что тебе это обходится, просто потому что не хочет так далеко идти, потому что всегда есть кто-то доступнее. Они все на одно лицо и, никого интересного не увидев, ты перестаёшь искать, перекладывая брошенные камнями фразы и намёки из одного места в другое, крутишь их в руках, примеряешь на себя и со временем, рано или поздно, они подходят, они из неуместных становятся описывающими, определяющими, потому что только наедине с собой можно убедить себя в чём-то. Только наедине с собой можно во всём очень сильно ошибиться. Ведь у всего есть смысл и камней достаточно для того, чтобы ты поверил.
    Ты впитываешь, топишь в себе.. выплевываешь затем? Неосторожными словами, чужими формулировками, по укору от каждого собирая, сочетая их в новые композиции, творцу подобно, художнику хладнокровному, движением руки резким рисуешь летящую в раковину чашку, но только тогда, когда переполнен оказываешься. А до тех пор это где-то на дне твоём репетирует своё появление, мысленными образами и ты знаешь насколько разрушительны они, через себя пропуская, прекрасно знаешь и потому не выпускаешь. И переполнен ты оказался спустя.. двадцать четыре года? Я ничего о тебе не знаю, может раньше, может и сейчас не переполнен ты. Мы мало знакомы, представляешь, так сложно коснуться сути твоей, проникнуть глубже, чем ты разрешаешь, и, даже запав тебе в душу, даже влюбив в себя, я всё равно не могу дотянуться.. будто делаю недостаточно, будто силы моего броска всегда мало для той самой улыбки.
    И вместо того, чтобы перестать бросать, я проявляю упорство.
    Я делаю достаточно для всех, могу удовлетворить так много, каждого по-своему, избирательно, старательно. Моей натуры хватает на всех и остаётся ещё, представляешь. Я делаю достаточно для других и всегда недостаточно для тех, кто мне важен, кто дорог. Почему? Я так стараюсь, я так хочу..
    Папа говорит, что у меня всё бы получилось, если бы я любил его(да хоть кого-то) больше, чем себя.
    А я люблю.
    И этого недостаточно.
    Нужно что-то ещё, должно быть что-то ещё.
    Не знаю, не вижу, ищу. Не сдаюсь.
    Сижу здесь.
    Этого достаточно? Для чего? Для улыбки твоей, не усталой совсем. Как так?
    Как ты понимаешь, что делаешь достаточно или недостаточно, Томас? Чувство меры, откуда оно берется? Ведь тебе не говорят, с тобой не говорят, ты сравниваешь вложенные усилия с ожиданиями, ожидания с реальностью и остаёшься неудовлетворённым, бесконечно раздавая свою жизнь в угоду другим. Ты хочешь быть удобным, а я приятным. Мы оба хотим, чтобы всем было хорошо.
    Делаешь вывод о достаточности сам. На одних только ожиданиях?
    А мы так хотели от них уйти.
    Боимся теперь разойтись разными путями и вынуждены довольствоваться малым, снова, занижая ожидания эти, придушивая потребности. Боимся или не хотим? Это ведь разное.
    А если я не могу сделать достаточно, если я, Томас, прилагая все усилия, не могу сделать счастливым ни отца, ни тебя, (ни мать), то может я просто не тот человек? Может вам нужен кто-то другой?
    Каким мне стать? Как мне быть?
    Может вам нужен кто-то лучше. Кто-то с безупречной репутацией белых клеток за спиной, чтобы накопленное не провоцировать, чтобы начать с чистого листа (поля).
    Выше или ниже? Что-то хорошее не должно ощущаться как падение, правда же?
    И по традиции после хорошо должно стать плохо, а после плохо - хорошо, обязательно. Это тоже правило особое, самое сочное из всех в этой игре и даже не знаю есть ли смысл пытаться этого избежать.
    Достаточно. Это злое слово, тяжёлое, знаешь. Чем дольше оно на языке, тем больше сомнений.
    Твоей любви мне достаточно? Достаточно для того, чтобы я был сейчас здесь. Тебе этого достаточно?
    Я могу дать больше, но это не то, что тебе нужно.
    Чувство меры умерло во мне первым.

    Не достаточно, знаешь. Не в твоей любви дело, я здесь не потому что её сколько-то есть. Совсем не по этому, нет, Томас, нет, но в том числе. Не она заставила меня прийти. И я ищу в себе что-то кроме эгоизма и твоей заслуги. Есть что-то ещё.. вечно что-то ещё, недосягаемое, мне недоступное, будто я ужасно туп в чем-то очень конкретном и не могу добраться до вывода или всю жизнь вычёркивал это из обыденности, заставляя себя забыть. Эгоизм заставил меня прийти, я с ним честно боролся, веришь, я провёл наедине с тишиной(с собой) больше часа и всё равно проиграл ему в итоге (очень сильно ошибся?). Своему эгоизму, потому что очень хотел тебя увидеть, хотел показать себя, очень хотел сдержать обещание, сходить с тобой в грёбаное кино, попробовать на вкус завтрашний день, какая ирония, я пробую его после всего, чего так боялся, что прятал от тебя неосторожно. И может именно поэтому я в итоге здесь. Пробую завтрашний день застывшим моментом, остановленными часами, взятой на подышать паузой. Я бы рассмеялся тебе в лицо, скажи ты мне это вчера на диване гостиной. Я бы сказал, что так не бывает.
    Кто же знал.
    Твоей любви не достаточно, здесь есть ещё и моя. Ведь любовь это тоже эгоизм. Потому что тянусь к тебе даже когда предупреждаешь осторожно, когда по рукам бьёшь, когда наказываешь зеркалами или молчанием или отсутствием полным, не знаю за что, но уверен, что заслужил. Обязательно заслужил и обязательно соглашусь с этим, вытерплю, знаешь, подстроюсь, потому что люблю. Потому что мысли о тебе изводят меня даже когда тебя рядом нет, даже когда проходят дни и недели, и я, мастер побега от всего, от них сбежать просто не способен.

    А ты не способен бежать в принципе, приученный размеренному шагу. Там, откуда ты, спешат только те, кто не умеет планировать, слабые и недостойные, несобранные, оттого неряшливые. Там, откуда ты, время относительно, оно не летит, оно вечным кажется, планами на жизнь усыпанное, тянется лениво, нити амбиций наматывая на шестерни. Смочь только дождаться и получишь всё, чего желаешь, неторопливым манерным шагом, с поднятой горделиво головой следуя по жизни, не замечая тех, кто не интересен. А неинтересны все. Всё интересное внутри, ведь там не пустые любезности, там те самые амбиции, там все планы хранятся.. Там, откуда ты, тебе совсем не место. Твои плечи не несут статус, они несут груз, твой подбородок не вздёрнут, он спрятан в шарф, чтобы удобнее было разглядеть проросшую через асфальт траву. И ты вынужден пробовать новое, ты попытался угнаться за мной, со мной, ты честно попробовал, но.. это слишком. Я не щадил.
    Нам, знаешь, надо было родиться наоборот. Мне пошла бы твоя жизнь. А тебе, я уверен, все мои галстуки к лицу. Встретились бы мы тогда?
    Ты честно попробовал и теперь у нас передышка. Ты запыхался, схватил череду моих деструктивных мыслей за подбородок и приказал остановиться, попросил замереть. Любое твоё желание, Томас.
    Я учусь размеренному шагу, ты учишься правильному дыханию, испытывая непривычную боль в левом боку.
    Я помогу.
    Придержу, поддержу если оступишься, подскажу, если забудешь слова, ты в этом не один, не бойся, мы потанцуем, если снова появится неловкая пауза, я заполню любую, знаешь, но ты справляешься прекрасно, правда. Ты справляешься, ты очень сильный. А я только пытаюсь снова не рвануть.
    И может я правда сирена, дымкой окутанная, зову тебя в омут твой же окунуться, прошу найти не каждый брошенный в тебя камень, не весь этот ил со дна поднять, не трупы вспухшие пересчитать, я прошу найти себя, чёрт возьми, потому что тебя забили так давно, что я даже не уверен успело ли там что-то сформироваться. Зову немым эхом в пустоши, что ты слышишь почему-то, непривычно, странно, страшно, слышишь и идёшь. Зову, прошу найти в себе силы плечи эти тревожные расправить. Зову, чтобы потом, конечно, трахнуть, и сразу после этого съесть, но это после, потому что сначала почему-то помочь. Ты всё равно погибнешь, ведь все умирают. Ничто не вечно, да?
    И дымки не осталось, и я уже не пою.
    А связь остаётся. Цель меняется, знаешь, не в плечах твоих дело, но в них тоже. Не любовь твоя меня сюда пригласила, но она тоже. Всё почему-то сложнее, чем, сука, кажется на первый взгляд. А мы думали, что раньше было сложно. Я бы рассмеялся.. я бы сказал, что так не бывает..
    Я просто хочу быть любимым, хочу быть понятым, хочу быть счастливым, но не знаю как. И хочу любить. И хоть что-то понимать в этом мире, кроме того, что это трагикомедия.
    Помоги.
    Слишком много хочу. Чувство меры.
    Я делаю очень неуверенные шаги, пропускаю тебя вперёд. Ты очень неуверенно прощупываешь беседу, показываясь мне с новой стороны. Мы будто заново знакомимся на абсурдном пересечении двух миров, размеренности и спешки, второе к первому привело, невозможно, последовательность наших действий пошла по пизде с самого начала, но нас до сих пор не разбросало по разные стороны пропасти, потому что каждый раз выбираем, ты падаешь за мной, а я встаю на твою сторону. Представь где бы мы оказались, если бы сделали всё правильно и не тратили время на всё неправильное.

    Правильное-неправильное, хорошее-плохое, всё в призме смотрящего искажается, всё обществом фильтруется, в правила сжимается, всё это не применимо к нам. Не потому что мы особенные какие-то, это ни к кому не применимо, на самом деле, потому что мы все разные, каждый с отклонением. Что считать нормой в безумии этом? Нет рецепта жизни, есть только шаблоны и у каждого своя голова. Всё остальное - ориентиры. Мы не первые здесь и не последние, но так кажется, так точно кажется на первый взгляд. Ты ногой по пыли чиркни, различишь клетки. И не ясно, они здесь правда есть или это на сетчатке отпечаталось намертво поле, что выше.. или это просвечивает поле, что ниже... или это проявляется что-то нами теперь нарисованное.
    И я, знаешь, так рад, что ты можешь различить зелёный, что видишь и тоже.. пытаешься понять. Что я не один в этом. Что не я один хочу бесцветную свободу окрасить красивым переливом закатного неба. Я совсем не умею рисовать и потому все попытки похожи на уродливые потуги ребёнка. А любой детский рисунок начинается с горизонта, солнца или травы. Горизонта, мой солнечный зайчик, и зелёной травы.
    Во всём этом должен быть смысл, верно?
    Признай, что все мы просто потерявшиеся дети. С чего начинается твой рисунок? Покажи наконец свои черновики.
    Мы ищем смысл, значит он нам нужен. Почему-то не готовы признать бессмысленность бытия, ищем смысл в себе, вокруг, в друг друге, в действиях и намерениях. А что если его и правда нет? Игра или нет. Свободны или не существуем. В некоторых вещах просто нет смысла.. например, скажи, почему она бросила меня в этой песочнице одного? Что такого она знала, чего не могу понять теперь я? Какой такой смысл заставил её.. а, знаешь, давай возьмём ближе. Почему ты пропал на недели и для чего (мои не любимые вопросы) затем явился ко мне на порог? Соскучился или заскучал? Чтобы теперь я сидел здесь? Смеялся, слушая тебя, сдерживался, рассматривая текстуру твоего свитера? Будто ты знал наперёд что будет. А я знаю, что мне мало светит, не потому ли так осторожен теперь? Будто прошу прощения за то, что я такой, какой есть.
    Нет смысла, видишь.
    Смотрим с разных углов на смысл этот, свободный и несуществующий, мысли по-новому примеряем ко всему старому, но это лишь способ примириться, приспособиться, а не познать. Любую мысль можно примирить в себе, подобрав нужный угол. Любую ли мысль стоит примирять с собой?

    Называю свидание нашим, прощупывая новую пыльную почву под ногами, намёк тебе оставляя на то, что не хочу запираться в этом слове, не хочу применять старые правила к чему-то новому в моей жизни, не хочу, правда, знать наперёд к чему это приведёт, хочу отказаться от всего, что знаю о жизни, переписать это знание, без отягчающих жить. А ты нет?
    Да, это мелочь, ведь свидание ведёт ко второму, второе к третьему, а там уже секс и отношения. Всё это порядок притирки двух личностей друг к другу, возможность оценить, попробовать представить, прикинуть свою жизнь с этим партнёром. Очень практичный и лицемерный, не находишь? Да, это мелочь, но я не хочу даже на ней спотыкаться, я хочу с раскрытыми от восторга глазами на мир смотреть, подобно тому как смотрел ты впервые из омута вынырнув ко мне, впервые сорвавшись с места и побежав, хочу этих ощущений, чувства жизни. Ведь мы уже притёрлись, мы прошли все эти этапы иным способом, уникальным, своим, перешагнув несколько лишних шагов, натоптав на одном месте (по кругу) других. И что тогда свидание для нас? Принятие, осознание, пауза, пространство подышать?
    Дыши, Томас, отдышись и боль пройдёт. Главное не останавливайся сразу после такой пробежки, не падай на землю, сердцу нужно время, чтобы восстановиться, продолжай идти ещё какое-то время. И дыши.

    И роняй серьёзность напускную в смешке, посчитав на пальцах целый один наш сегодня поцелуй. А я буду наблюдать, взглядом искристым поглаживать очертания твоей улыбки, ты не заметишь, тебе и не нужно, ты и так всё знаешь, ты всё равно чувствуешь. И я ценю это. Ценю всё, что ко мне в руки попадает, ценю платок твой, знаешь, ценю чуткость твою. И делаю твою квартирку своей потому что всё своим делаю от того, что моим ничего из всего этого на самом деле не является. И единственное здесь, что я никогда не смогу присвоить оглядывает комнату, вещая о криминогенности обстановки.
    Я осматриваюсь вместе с тобой, очень явно не понимая вообще о чём ты. Район самый лучший и благополучный, твой отец для тебя иного не выбрал бы. Выпускаю хулиганскую улыбку от того, как сильно он ошибся. Представляешь, твой отец накосячил. И ты даже сказал ему об этом прямо в лицо, перед ним меня целуя, захлёбываясь в моей манипуляции наглой, из намерений самых чистых, ещё не подозревая как глубоко это всё прорастает.
    Ты сидишь и ни о чём не подозреваешь, ведёшь эту увлекательную беседу, в ней так мало любезности и пустоты и так много шуток перемешанных с правдой, а это мой любимый коктейль, как ты угадал? Ты ни о чём не подозреваешь, а я замышляю ограбление века, сдерживая улыбку в рамках приличия, усиленно натягивая эту лёгкую, игривую серьёзность, к которой взывает твой указательный палец. Тянешься к чашке, совершая вторую попытку приблизиться ко мне без последствий и это так интересно. Я весь внимание. Что ты у меня украдёшь, что ещё не украл? Поцелуй? Чай? Сердечную девственность? Умоляю, укради всё это ещё раз.
    - Без тебя я бы не справился, - говорю тише и серьёзнее, чем мог бы, напоминая о том, что это запутанное дело раскрыл именно ты, признав это свиданием окончательно. Взгляд бросаю на руку за твоей головой с той лишь мыслью, что в целом могу отвесить тебе подзатыльник, если нужно, это совсем не далеко и не сложно. Но лучше бы, конечно, зарыться пальцами в твои волосы в порыве любви смешанной со страстью, второй мой любимый коктейль. И я вижу это, я помню как это, буквально здесь, буквально рядом всё это было, в этой очень криминогенной обстановке. Делаю медленный вдох, выдыхаю терпение и собранность. Почему-то мне кажется этот коктейль тебе понравится.
    Касаешься моих пальцев, я смотрю них заинтересованно, с доброй каплей азарта. Накрываю легко твои пальцы своими, тихо и ненавязчиво передавая чашку под твою ответственность, отпускаю её медленно, тебя не удерживаю. Прослеживаю как взгляд твой по мне течёт рекой прохладной, как она задевает во мне что-то тёплое, как оно разгорается медленно и как вспыхнуть норовит, когда я понимаю что ты снова смотришь мне на губы, я глупой привычкой прикусываю их теперь. Не замечаю как пальцами другой руки комкаю чуть обивку дивана, пальцы стягивая в подобие кулака. Она совсем не тем занята, ей бы шеи твоей коснуться, притянуть тебя ближе, по плечам скользнув.
    Ты выпрямляешься и на этом моё испытание заканчивается, я отвожу взгляд чуть в сторону, будто задумываюсь о том что за свидание состоявшимся является, на самом деле дышу после такой пробежки, тушу всё что разгорелось, увожу в состояние уважительного медленного тления. И когда возвращаюсь к тебе, ты шутишь снова, благородно оставляя мне возможность выдохнуть напряжение в смешке. Ты справляешься прекрасно, я почти удивлён. Смущение твоё улавливаю и перевожу взгляд на чашку, оставляя это смущение тебе почти незамеченным. Ты украл свой же чай, ограбление века воистину.
    Киваю на всё, в чём ты прав. Обстановка здесь и правда опасная.
    Бездействие оправдано? Во всём есть какой-то смысл. Или нет?
    - У меня не так много свиданий было, но обычно оно.. - улыбаюсь, понимая, что не могу на ходу сразу подобрать нормальную форму слова, - состаивается тогда, когда оба присутствуют. Вроде это главное требование, - усмехаюсь, указательным носа касаясь вскользь. Замечаю, что держу зачем-то на диване пальцы в куче, расслабляю их, себе поражаясь.
    Ты поднимаешь чашку, делая глоток.
    - Это мой чай, - почти шепчу на выдохе, костяшкой указательного от переносицы ко лбу веду, глаза закрывая, губы поджимаю, но не могу больше ничего с собой сделать.
    Опору на руку на спинке дивана переношу, склоняюсь к тебе, к губам твоим очень быстро и бездумно приближаюсь, на них влага моего чая, в глазах твоих замешательство всего на секунду, затем удивление, потому что целую тебя настойчиво и ворую обратно чай с твоих губ. Закрываю глаза, упуская из внимания твою реакцию. Рукой свободной под подбородок тебя беру, под скулами надавливаю средним и указательным осторожно, вынуждая рот открыть на одной неожиданности и доли упорства, целую глубоко, языком глоток чая вслепую делю между нами. Он стекает по уголкам твоего рта, я собираю капли по подбородку ладонью и пальцами, тоже вслепую и улыбаюсь сквозь вероломный этот поцелуй.
    Возвращаюсь на место, глотнув, слизываю с ребра ладони капли, собираю влагу с пальцев, вытираю остатки о штанину и другой рукой подпираю голову, полубоком к тебе сев.
    На твой немой вопрос веду бровями уверенно и плечами непонимающе, повторяю:
    - Это мой чай, - вопросов у тебя не должно остаться.
    Я тоже, знаешь, не могу просто взять и остановиться.

    +1

    11

    Эта тонкая безмятежность легко может слететь прочь от малейшего ветра, от любого нашего движения, от взгляда прямого, будто боится быть пойманной, будто не место ей здесь, будто краденая и она тоже, в этой жутко криминогенной обстановке. Мы пробуем замереть, чтобы ничего не спугнуть, чтобы слоном в посудной лавке не быть никому, ничего не разбить снова, не сломать то немногое что осталось, не наступать лишний раз на все те осколки, которыми уже выстлан пол. Говорят, если идти легко, то битое стекло не режет пятки. Мы стараемся не привлекать лишнего внимания к тому, как сложно во всё это верить на самом деле. В то, что на дне омута действительно есть что-то настоящее обо мне, что там не только грязный ил и заброшенные кем-то (всеми подряд) камни, не только трупы того, что мне не нравится. И может ты думаешь, что только хорошее может к хорошему вести вдоль белой полосы, навсегда, навеки, сука, вечные, но правила клетчатой игры выводят закономерность того, что чередование неизбежно, что плохое — это короткий путь, темный и полный опасностей переулок между освещенными проспектами, где неспешно идет настоящая (лучшая) жизнь, где амбиции выстилают желтым кирпичом дорогу в несуществующий город, где каждый в конце обязательно получит желаемое: мозги, сердце или храбрость.. Но что, если всё как в этой же сказке — обман во благо, потому что всё у нас есть на самом деле, не хватает только веры в это, не хватает только сил в себя заглянуть. И ты тянешь меня вниз, сирене подобно, тебе точно хватит дыхания и упорства мою руку удержать, за собой увлекая, когда нет песен и тумана, чтобы я что-то наконец увидел, может понял, может изменил (вернул к истокам и стал целым?). Убежденность твоя, что где-то там есть что-то ещё, настолько сильная, что я ей верю, мне хочется верить, иначе всё теряет смысл. Хочу знать, что в омуте действительно скрывается что-то важное, но что в нём может быть, если у меня ничего нет? Что если эта глубина темная, просто бесконечная иллюзия, ожидание твоё (а мы хотели от них избавиться) в итоге разобьется об очередное разочарование. Что если там только трупы уродливых поступков и слов, лжи и лицемерия, которые мне претят, но я не нахожу сил из уничтожить, нахожу зато много места чтобы хоронить, на отшибе. Знаешь, вдали от центра, цена земли резко снижается. Что если пустоту свою я всем этим наполнил чтобы просто спрятать, очистить окружающий меня мир хоть от чего-то, что видеть и знать не хочу. И всех вокруг избавляю.. кроме себя. Они отдают с легкостью, потому что переполнены именно этим ядом (их тошнит), ведь никто никогда не делится тем, чего мало (недостаточно). Раздают только излишки — это очередное лицемерие благотворительности. И что если я отдаю тебе всё хорошее только потому что подменяю его в себе всем дурным и однажды.. только это во мне и останется. Чей-то яд, чья-то ложь, все эти мои нелюбимые камни. Может так это и бывает, просто происходит намного раньше, а я почему-то тяну с процессом обращения в своё общество аж до двадцати четырех.
    Отсталый или особенный?

    И что делаю я? Совершенно любую мысль готовый принять и как минимум обдумать, как максимум — оправдать так убедительно, что любой поверит. Что сам верю, но ты всегда сомневаешься. Ты сомневаешься том, что дело в любви, в её сути, в любом слове, в любом человеке, почему тогда не сомневаешься в том, что должен быть лучше? Все твои любимые вопросы, Феликс: лучше чем кто, лучше зачем, для кого? Ты хочешь кому-то быть приятным, скрасить жизнь, порадовать, заслужить что-то, заполнить пустоту (паузу) чем-нибудь, в распоряжении имея только себя, тратишь, а ничего не меняется, всё по кругу. Зрители пусты, твои старания навылет, они приходят на представление, после него вскоре снова возвращаются на аттракцион, чтобы себя развлечь (отвлечь) от себя же. И это одна большая ошибка, никто не должен делать нас счастливее, кроме нас самих, и нет твоей вины в том, что кто-то другой несчастен. Я думаю о тебе, не замечая, что всё это обо мне, что все мои старания точно так же бессмысленны были, я думаю что сталкиваю тебя с зеркалами (а что если это стекло прозрачное?), вынуждая остановиться, потому что это наверное моё желание, что-то тебе в тебе показать, заставить увидеть, рассмотреть. Скажешь, жестоко? Просто не соглашайся, если и правда не хочешь, не делай этого, если это не то, что тебе нужно, ведь ты прав в том, что дело не в моей любви, но и в ней тоже, она для меня, дело в твоей, ты сам захотел прийти сегодня, а я не хотел уйти вчера.
    Ты думаешь, что должен быть лучше, чтобы кого-то сделать счастливее, представляешь как сильно в этом на меня (или я на тебя) похож? Я зачем-то обещаю всем (и себе) исправиться завтра, ты жалеешь, что не был лучше вчера, что за спиной игра за черных, и знаешь, что это не изменить, безысходность твоя глубокими корнями впилась в землю и тянет из неё всё что может, питаясь всем плохим, перечеркивая собой твой горизонт ровной (несуществующей) линией. А мы пересеклись где-то посередине (сегодня) и ощущается большой ответственностью решение за каких теперь играть. Кто из нас сменит цвет, кто из нас перейдет на сторону названного врага, потому что правила игры не рассчитаны на то, что столкнувшись, противоположности решат друг другу в глаза заглянуть, что вместо того, чтобы кто-то (кто сильнее) обратил противника на свою сторону, мы почему-то решим вообще провалиться, упрямо ударив ногой по клетке, которую в таком же упорстве сначала решим разделить. Если бы мы сделали всё правильно изначально, как должно, мы бы были всё на том же поле наверняка, против друг друга, просто потому что каждому выпал свой жребий и обстоятельства расставили нас именно так. А мы решили иначе, представляешь? Я твоё отражение на себя примеряю, привычно любую идею примиряя в себе и, знаешь, слишком легко нахожу сходства. Любой путь, не важно каким цветом выстланный, значит что-то только в том поле, где мы играли в жизнь.
    Репутация для общества (других), а что для меня (и тебя)? Что для меня, если от общества я сбегаю в себя так старательно, что наглухо запер весь свой мир внутри, надгробием ему служит этот курган каменный, их так много, что может быть уже слишком поздно. Что если слишком поздно пытаться его раскопать, Феликс? Но ты снова идешь мимо правил, не пытаешься даже их начать переворачивать, до сути добиваясь, ты просто бросаешь новые наудачу, будто знаешь то правило, где равновесие нарушив можно разрушить что угодно, ты упрямый и я за это тебе благодарен. Потому что только так оказывается можно разбить лед на поверхности, не дать ему окрепнуть. Только поэтому картонный барьер, который я пытался строить те три недели, когда мне казалось, что это правильно и кому-то (всем) нужно, виделся мне не тем, чего я хочу. Только поэтому я его тоже ломаю, зная, что это возможно вообще, что есть и такая опция жить. А не безучастно следить за движением общего механизма, в котором медленно пропадает нить жизни, одна из многих.
    Никто не заметит исчезновения, я думал, но надеялся на погоню, прислушиваясь к шуму преследования в лесной чаще и знаешь.. изоляция всё сказала. Ведь я мог её нарушить в любую сторону, но нарушил в твою, что-то снова выбирая, может даже решая. Ищу полуслепой какие-то ответы на сам не знаю чьи вопросы. Никто не говорит как жить, чтобы быть счастливым, предлагают только сценарии, но в них нужно выбирать роль, нужно пройти кастинг наверное, кому-то понравиться, отыграть свои реплики и уйти со сцены. А что потом? Овации, если нам поверили, свист осуждения, если мы проебались и ожиданий чужих не оправдали. Но, знаешь.. на сцене ничего настоящего не бывает. Искренний смех на ней теряется, слёзы не видно дальним рядам. Ты хорошо играешь, увлеченный актер из тех кого я когда-либо видел, точно так же как я ты вживаешься, примеряя на себя ожидания какие-то, выбирая те, которые кажется что подойдут, но в этом спектакле однажды что-то пошло не так и очень сильно, может мои невнятные черновики тому виной или твои пролитые чернила, может сквозняк который все страницы перепутал и получается что последовательность событий нарушена, мы перескакиеваем ступени, спотыкаемся и скатываемся назад, снова упрямо поднимаемся, упёртые оба, каждый по своему чего-то добиваемся, неубиваемые будто, бессмертные.

    Что служит мотивацией? Почему она обязательно нужна? Смысл ищем постоянно, отказываясь без него жить, но существуя всё равно, выжидая случая, просвета в серых тучах будних дней и не можем теперь забыть каково это, когда тёплые лучи кожи касаются, когда прибой песком пересыпает пальцы ног на границе между пустошью и морем, ведь мы привыкли к мысли что это отвесный обрыв, острые камни, ледяная вода и бесконечный дождь. Где-то глубоко внутри верили, что это не всё, но реальность тоже, сука, настойчивая, привычка, тварь, очень сильная. И мы конечно же держим в уме возможность что это лишь сон, забытье, потому что тиканье часов не слышно, а мы ведь знаем, что так не бывает и за всё всегда нужно чем-то платить. Чем, если ничего у нас нет? Если всё, что казалось было, вдруг оказалось пеплом и рассыпалось в руках, когда в них появилось чуть больше усилия. Всё что казалось важным, обесценивается на глазах, всё что казалось неизменным, изменилось. Наступило завтра, в которое каждый из нас вкладывал что-то своё, и вот мы здесь, оно оказалось наше.
    Я так боялся, что в бессилии что-то спасти в себе, берусь за любую возможность спасти что-то в тебе, невзирая на туман, дорогу скрывающий, непроходимую пустошь, полную на самом деле призраков того, что ты скрывал. Я боялся что всё так, что слишком убедительно себя обману, отворачиваясь в твою сторону, но ничего не мог с собой поделать. И теперь удивлен, что оказалось всё же себя нахожу, что как бы старательно ни отворачивался от себя самого, снова и снова с собой сталкиваюсь, не могу не видеть всё что с собой сделал добровольно, пусть импульсом и послужил кто-то ещё, кто-то чей камень оказался первым, всё остальное я сделал сам. Выдохся, почти утонул, пытался сбежать, сорвав горло о привязь свою, едва решившись подать голос. Я прошу передышку, и ты мне её даешь. Почему? Дело в любви, но откуда мы о ней знаем, почему сомневаемся так долго, почему держимся за свод правил, снова и снова обращаясь к знакомым постулатам? Недостаточно смелые? Недостаточно любим? Недостаточно умны?
    И остаётся только ориентироваться на нить нашей связи, ничем не оправданную, ничем не обусловленную. Безусловную или отчаянную?
    Знаешь, не важно.
    Не важно даже если вымышленную, потому что её оказывается достаточно чтобы вывести что-то изнутри на поверхность, чтобы то последнее или единственное, что где-то посреди всего хлама, которым нас забросало, оказалось настоящего, зацепить, с болью и сопротивлением вытаскивая. Что-то неизбежно разрушая устоявшееся, потому что оно, знаешь, тоже строилось не на том, не так, не нами. И мы теряемся, задаем вопросы друг другу, потому что себе задавать их слишком неудобно. Во всём прошлом хотим найти смысл, который станет оправданием, который подскажет, что не было иного пути в настоящий момент, что всё было не ошибкой и наказывать нас совершенно не за что, но всё же ждём, поджимая пальцы с опаской, потому что по ним обязательно должны ударить. И, знаешь, хотел бы я найти в себе смелость признать, что ошибки были. Что их было невероятно много, что любое наказание я заслужил. А ты хотел бы найти во мне достаточно лицемерия, чтобы я назвал их все справедливым наказанием за твои? А смысл?

    Это тонкая безмятежность, мы хотим убедить друг друга в безнаказанности, тогда когда весь мир твердит об обратном. Тогда когда новое поле просвечивает знакомыми клеточками сквозь пыль. Насколько уровней нужно провалиться, что избавиться от ощущения игры? Насколько нужно надо всем этим подняться? Почему нарекая это свиданием, мы так осторожны в том, чтобы сказать как сильно не хотим случайно примерить на него какие-то ожидания. Ведь оно неожиданное. Может оно неожиданно понравится?
    Потому что я неожиданно болтлив сегодня, потому что всё ещё об этом не жалею, тогда когда ожидаемо должен был уже давным-давно. Потому что всё ещё улыбаюсь искренне, чуть серьёзнее, сжимаю чашку на колене твоём и взгляд вскользь бросаю на твоё тихое признание моих скромных заслуг. Беспокойная волна мурашек пробегает по спине, я запиваю неожиданное волнение этим сладким краденым (моим) чаем. Оно замирает приятным комом где-то под рёбрами. Прячу взгляд ненадолго, понимая ещё и то, что этим самым снова сдерживаю то, чего на самом деле хочу, не верю в безнаказанность до конца. Инициатива, которую ты мне вручаешь просто тем фактом, что в себе сдерживаешь, я половиню снова. Мой взгляд по тебе скользящий всё говорит за меня. О том что украл бы конечно же не чашку, но спотыкаюсь на этом желании, и что мне хочется тебя коснуться не под предлогом каким-то, а просто коснуться, знаешь, в праве своём. И проклятые эти “но” снова обретают привкус паршивый. В каком таком праве? Ты мне ничего не обещал, кроме сегодняшнего вечера. Но если это свидание, если на него отведено примерно от десяти до бесчисленности поцелуев, то разве это не означает что ошибок и правда не существует? Давай решим, что так. Давай, пусть их значение приравняется к просто варианту как жить, потому что на этом поле, где мы может и не первые, но сейчас совершенно точно единственные, мы сами можем переписать правила, переиначить, опустить те, которые уже не имеют смысла, пропустить те, в которых свидание это что-то о том, чтобы казаться лучше, чтобы обмануть в итоге, потому что ожидания, знаешь, мы и так не оправдываем. И это оказалось не плохо.
    Те ожидания, где твоя правда всё перечеркнёт, те ожидания, где твой поцелуй у ресторана растянет недели навсегда. Но всё не так, между нами всегда всё не так, пора бы привыкнуть и просто принять это вместо новых взглядов на старые истины.
    Смеюсь состаивающемуся свиданию, поднимая чашку к губам, не зря же ты её мне почти добровольно передал. Перекатываю на языке глоток, задумываясь над твоими словами, над тем, как ты носа касаешься вскользь свободной рукой и удивленно вскидываю брови, когда совсем близко склоняешься, на выдохе говоришь что-то, а я уже не слышу, ловя поцелуй. Закрываешь глаза, а я ещё мгновение смотрю, не понимая до конца происходящее, невнятно и тихо мычу, пытаясь решить чего больше хочу, не поперхнуться чаем или не отпускать твои губы. Неосознанно отвожу руку с чашкой чуть в сторону, в попытке не пролить остатки. Я вытягиваю шею, чувствуя давление твоих пальцев под скулами, язык, размыкающий мне губы, и как с их уголков устремляются вниз капли, зажмуриваюсь от щекочущего этого ощущения, от подкатившей истомы свожу брови над переносицей чуть вверх. Моя свободная рука невольно тянется к тебе, ложась на напряженный пресс под черным поло, сжимает ткань пальцами сильнее, когда стираешь влагу с моего подбородка, нехотя отпускают, когда отстраняешься. Удивленный вопрос в моих глазах теряется в первопричинах, почему ты утверждаешь право владения таким способом или почему прекращаешь, я и сам не могу выбрать первостепенное, поэтому молча киваю, тыльной стороной ладони растягивая остатки чая от подбородка по шее, опасливо отставляю чашку на стол. Это твой чай, ноу щит. Прикрываю глаза, беззвучно посмеиваясь грудной клеткой, покачнув головой и облизнув губы, поджимаю улыбку, которую ты выдохнул, воруя у вора.
    — Ну.., — хмурюсь в напускном осуждении, — твой чай теперь у меня за шиворотом, — как тебе такие серьёзные последствия? Чуть покашливаю в смешке прочищая горло, вытираю ладонь о штанину.
    Поднимаю взгляд на тебя, облокотившегося на спинку дивана как ни в чем не бывало, будто только что совсем не пытался меня убить очень приятной смертью. Упираюсь основаниями ладоней в колени, выравнивая дыхание. У тебя было не много свиданий. Какое совпадение, у меня, представляешь, тоже. Ощупываю эту странную мысль, в где у тебя было много встреч, которые не были свиданиями, где меня поддевает болезненной ревностью к тому, что они у тебя всё же были (и всё ещё могут не только они). Когда-то давно? Или где-то между? Пытаюсь это понять, но ощущаю, что скорее удивлен, потому что осознаю наконец в полной мере как тебе непривычно всё происходящее, что ты оказался там, где ничуть не ожидал на самом деле ещё вчера.
    — Обычно? — я расслабляю плечи и откидываюсь назад, тоже немного повернувшись в твою сторону, согнутой рукой упираясь в спинку дивана, расслабленную кисть опускаю вниз, касаясь обивки на уровне груди, — Думаю с обычными свиданиями мы слегка припозднились, — легкую озадаченность вкладываю в интонацию, завершая полуулыбкой — Обычное нам уже не по размеру, не находишь? И не факт, что когда-то вообще было бы по размеру.
    Беру секундную паузу, перебирая подушечками пальцев переброшенной через бедро руки. Знаешь, совсем не обязательно усердствовать что-то сдерживая.
    — Ты не понял, — сбегаю взглядом от твоих очень внимательных и пристальных глаз. Недалеко, всего лишь на скулу, по ней снова к губам, к бородке на остром подбородке, на кадык, ловя легкое напряжение в том, как он перекатывается под кожей. — Я не об этом спросил. Или спросил не так, — чуть пожимаю плечами, снимая с себя ответственность за неточные формулировки, — Хотел чтобы оно тебе понравилось, а теперь думаю, что это слишком простой способ, — переставляю руку со спинки на подушки дивана между нами, перевожу вес, чуть вперед подаваясь.
    Мы с тобой вблизи граничащей с тем, чтобы оставить эту затею с разговорами и потерять счет того бесчисленного десятка поцелуев, которые я так хочу. И ты хочешь. — Может лучше оно тебе неожиданно понравится. — беру под колено твою ногу, мягко притягиваю к себе, ненавязчиво вынуждая откинуться назад, наклоняюсь ближе, взглядом твоё лицо изучаю, потемневшие глаза с широкими зрачками.
    — Хочешь ещё что-то рассказать о том, что неправильно? — прищуриваюсь испытующе, ухмылку выдыхаю в откровенное намеренье поцеловать, отпускаю твоё колено, беру под шею, большим пальцем касаясь угла челюсти, остальными утонув в волосах за ухом, приникаю к губам уверенно, почти нагло, ощущая азарт от вероятной безнаказанности и за это тоже. Углубляю поцелуй, ладонь заводя под затылок в короткие кудри. Я знаю что это то, чего ты хочешь, но не только, и, знаешь, нет никаких причин выяснять сначала второе, потому что я тоже хочу всё это и в любом порядке.

    Отредактировано Thomas Young (26 Дек 2021 19:24:20)

    +1

    12

    Замечаешь ли, что бесконечное твоё повторение "у меня ничего нет" звучит как выученная мантра, приобретённая убеждённость? Как будто это не твои слова, а чей-то камень. Может, первый? Ты так давно и далеко себя запрятал, что при каждом обращении вглубь это первым приходит в голову, потому что ты так решил. Спас или погубил? Или это самым первым в тебе сформировалось, в корень дрессировки легло, тебя заставили выучить, что у тебя ничего нет, тебя в этом убедили только для того, чтобы ты с раскрытыми широко щенячьими глазами и открытой пастью вилял хвостиком, вставая на задние лапы, умирал от жажды что-то получить. Одобрение, любовь, что ещё? За хорошее поведение, за идеальное выполнение команды "рядом", конечно. Подумай, ведь это тоже, оказывается, надо заслужить.
    Всё это неправильно.
    На плакатах о розыске тебя нет вознаграждения не потому что у тебя ничего нет, а потому что, знаешь, его и быть там не должно. Подумай об этом. Разве не подразумевается безусловная помощь ближнему? Дальнему? Любому, сука. Разве так уж нужна награда за благие намерения, за то, что без сомнений должно быть в каждом? Стремления помогать, быть открытым, быть доступным, добрым и хорошим, тем, к кому захочется прийти, обратиться с любым вопросом, в ситуации любой трудности, да просто поговорить. Объясни, почему этого нет? Почему эти обязанности исполняю я, тело продавая, без психологического образования? Почему за этим обращаются ко мне так много, ты не представляешь, как много потерянных. Почему все проходят мимо, не увидев вознаграждения за помощь? Почему нам до изнеможения от дискомфорта хочется отплатить, чтобы в долгу случайно не оказаться? Почему это долгом вообще считается?
    Всё это неправильно.
    Почему ты так уверен в том, что у тебя ничего нет? Зачем сомнениям подвергаешь саму свою суть? Унижаешь, принижаешь, делаешь никем перед самим собой и как тогда другие должны поверить в обратное? Я сомневаюсь в очень многом, ты прав, но в этом.. просто не могу. У тебя есть целый ты и этого уже очень много. Достаточно, знаешь. Не обесценивай то, что имеешь, себя самого. Почему никто не дал тебе понятия ценности этого, почему не ощутил ты достаточно поддержки и подтверждения, что всё, что ты делаешь, веришь?, всё имеет значение, ценность, важность и необходимость. Я даже не знаю откуда начать тебе показывать как всё это в тебе безумно важно для меня и как ничего другого (возможно ли?) мне не нужно.. кроме.
    Почему этой поддержки не ощутил и я?
    Всё это неправильно.
    Как же, скажи, как у тебя ничего нет, если ты уже столько всего мне дал? Так много и такими профессионально вымеренными дозами, что я подсел, неизбежно подсел на эту иглу в форме позолоченного гвоздя с нитью леской, ты что-то пытаешься этим починить, помочь, зашить во мне дыру, пустотой сверкающую где-то в центре зрачков, они только сильнее расширяются, глядя на тебя, ты стягиваешь связь удушливым ошейником с непроизвольными ожиданиями и границами, это больно, я сопротивляюсь, голос сжимается до хрипа, но это и приятно, сопротивление это часть игры, часть моего поиска тебя, себя или.. себя в тебе?.. тебя рядом со мной?.. Не знаю, иду на уступки, но игрой это перестанет быть тогда, когда я упрусь в полную силу. Всё это станет настоящим тогда, когда мне не нужно будет притворяться, что руки и правда связаны. Приятно быть нужным и важным, понимаешь? Твоя ревность неизменно отдаёт чем-то тёплым, как всё в тебе ко мне обращённое.. почти. И вопреки всему, всем своим убеждениям, я снова встаю перед тобой на колени чтобы отсосать за новую дозу. Любовь не должна быть наркотиком и бьёт в голову только натощак.
    Всё это неправильно, блять.

    За всё всегда нужно платить, ты прав. Так уж вышло, что мир пошёл по пизде когда-то очень давно и быть искренним стало неприлично. Чем же платить, если у нас ничего нет? Натурой, Томас, ты будешь смеяться, но.. растрачивая себя, я плачу за внимание, что мне уделяют, что дарят мне, за желания, которые я могу исполнить, за возможность быть замеченным.. что? Для чего мне так важно быть на виду? Будто мне есть что сказать этому миру, будто прошу о помощи, но нет.. нет, я просто этого хочу. Мне нечего сказать, мне нечего показать кроме двух средних пальцев, я всего лишь обожаю внимание, любовь, извращённую, любую. А получив, совершенно не знаю что с ней делать. В некоторых вещах просто нет смысла. Давай не будем копаться в этом.
    Потому что таким как Дарси нужно просто общение и это не высокая цена за то, чтобы кому-то стать кем-то.
    Всё.
    На одном упорстве не выплыть, знаешь. Нужно понимание, нужен метод, подход, а я бросаю камни в тебя наудачу. Ты, конечно же, примиряешь эту мысль в себе как благо, как мои попытки сбить баланс уникальных каменных возвышений из упрёков, что основанием для огромной таблички "здесь ничего нет" является. Выглядит подозрительно, не находишь? А ты веришь, ведь ни один из камней не твой, ты примиряешь эту мысль в себе, заключая, что твоего здесь ничего и в самом деле, ты сам себе гость, а я.. сколько не бросай, Томас, все это может и рухнет, но всё равно прибавит камней, неизбежно прибавит за каждый мой промах. Спасаю или гублю?
    Просто скажи нет. Просто не соглашайся, если и правда не хочешь, не делай этого, если это не то, что тебе нужно. Это ведь так легко распознать.
    Нет верного метода, есть тот, что сработает. Этот работает, скажи? Или ты просто хочешь чтобы он сработал и всё это большой и смешной эффект плацебо? И я, может, не нужен здесь, всё это в твоей голове.
    Всё это..
    В моей голове какие-то взрывы, искрами бьют по глазам и мыслям, постоянный шум и грохот, что-то рушится, какое-то моё очередное убеждение обращается могильником и что-то строится, на дрожащей земле, трещинами расходящейся, едва держится, раскачивается. Весь этот гул усиливается в моменты тишины, делает больно не так, как я привык, я не знаю куда теперь убегать, в какую крайность податься, чем всё это запить, чтобы наконец проглотить.
    Фундаментальность любой мысли настолько сомнительна, что, возможно, драконы существуют, просто там, где нас нет и никогда не будет. Как знать.
    И может на дне твоём и правда ничего настоящего, стоящего о тебе нет, такое тоже возможно. Но это не важно, потому что всё ты, как в той сказке с ураганом, что выносит тебя на дорогу из позолоченного кирпича, всё ты приобретёшь по пути. Обман во благо, Томас, я ёбаный волшебник и может казался тебе кем-то прекрасным с нимбом над головой и великим с силой неизмеримой, но за шторками тебя ждало разочарование, как и всех. За шторками просто я.
    Рисую что-то зелёным.
    Транслирую что-то для людей.
    И это не важно. Твоя цель - не конечная точка. Цель - это путь, скажет любой обоссаный коуч.
    Моя цель - маковое поле.
    Ведь, оказывается, жизнь не должна ощущаться такой тяжёлой, представляешь? А имитировать удовольствие от неё уже что-то на уровне привычки.
    Никому не говори.
    Всё это очень неправильно.

    Ты растираешь сладкий чай по горлу, а мне так сложно спокойно на это смотреть. Это такой приглашающий жест, ты понимаешь? И я, чуть качнув головой в сторону, смахиваю мысли о своём языке на тебе, о вкусе чая, смешанном со вкусом твоей кожи, о дыхании твоём при этом, о том как ты вскинешь подбородок к потолку, губы разомкнув, как прикроешь глаза, смахиваю, отвлекаюсь на то, как ставишь чашку от меня и себя подальше. Отвлекаюсь на какой-то логотип на этой чашке, увлекаюсь мыслями о том, что, возможно, это чашка с твоей работы, вычитываю название, которое ни о чём мне не говорит. О большем мне скажет то, что этот момент уводит меня в противоположную от маков сторону.
    - Это просто чай, - улыбаюсь тебе, отмахиваясь от твоей проблемы за шиворотом, признаваясь в очевидном. Я мог бы тебе помочь, правда, но тут такая криминогенная обстановка, что я боюсь потерять голову тогда, когда это, возможно, единственное, что удерживает нас от глупостей сегодня. Дело не в чае и совсем не в том, что он мой или украден и мы оба это знаем.
    Может дело в том, что я испытываю постоянную потребность совершать что-то из ряда вон?
    Откашливаешься, смотришь на меня. А я просто доволен собой, посмотри. Улыбку не удержать, подбородок чуть вздёрнут, таит в себе вызов и готовность к мести любого рода, жажду по ней может даже. Мои глаза улыбаются тебе очень игриво, но при этом тепло. Меня долго в безнаказанности убеждать не нужно.
    Откидываешься, устраиваясь удобнее, озадачиваешься размером свиданий.
    - Приму за комплимент, - усмехаюсь, уводя взгляд под потолок, почти мечтательно голову запрокинув, руку опорную под головой спускаю, размазываясь по спинке дивана.
    - Да, свидания как-то мало уже, - голову поворачиваю к тебе, обивки щекой касаясь, - Нам нужно что-то крупнокалиберное.
    Чтобы, знаешь, пройдя через череп размозжило всё в кашу, переведя мысленное состояние в соответствующее материальное представление. И всё же после всего что уже было свидание выглядит почему-то логичным исходом.
    Ты говоришь, что я не понял, что ты не об этом спросил, что в доле шутки все же хотел нащупать другую, реальную долю и винишь себя, конечно, ведь ты не так спросил.
    - Я понял, просто не ответил, - выдыхаю, взгляд в пол отправляя, почти виновато, - Ушёл от ответа, если грубо.
    Невероятно честно, кажется, впервые кому-то в этом признаюсь. Есть что-то в том, как сильно я хочу тебе открыться, как лезет из меня вся правда против воли, как не сдерживаю я её, как не скрываю, она просто просится к тебе и я ничего не могу сделать и сейчас решаю не делать с этим ничего, убирая долю шутки вовсе. И ты отвечаешь тем же, напрямую сообщая, что тебе и правда было интересно чего бы я хотел от этого дня. Слишком простой способ.
    Слишком многого хочу.
    Дело в любви, но почему мы сомневаемся так долго? Здесь что-то новое и что-то старое. Это пыльное поле просвечивает клетками, но мы не знаем наверняка, не торопимся пыль счищать, может это полосы, может это беговая трасса, а может ёбаные уголки, где, знаешь, надо просто поменяться местами. Мы не торопимся потому что время замерло и торопиться оказалось некуда. Потому что в любой момент мы можем вернуться обратно, на известную нам доску, с которой упали сюда, удивлённые, что так бывает, и лучше мы узнаем о том где в итоге оказались как можно позже, чтобы.. не разочароваться так сразу. В любой момент может оказаться, я чувствую это нутром, подвох, ты чувствуешь его тоже?, он всегда за нашими спинами, что при всём том, что ты правда меня любишь, всё же хочешь от меня чего-то одного и конкретного, что я при всём, что тебе не показалось, при отчаянной почти потребности раскрыть тебе всю правду о себе, тоже, вдруг, хочу от тебя чего-то одного и конкретного. И тогда наш прекрасный неизведанный этот мир станет совершенно понятным, плоским и однозначным. Станет подобным тому, откуда мы пришли, и всё это кончится. Сомнения продлевают жизнь, слышал о таком? Продлевают жизнь и изводят, мучают, терзают. Нет здесь ничего неправильного, нет ошибок. Мои потребности и желания с твоими не имеют ни чёрной, ни белой, ни правильной или неправильной окраски, они просто есть и они, в любой момент, Томас, могут просто не сойтись.
    И это нормально.
    Я просто не знал что ответить, потому что не знаю что было бы приемлемым заявлять, не представляю на что имею право рассчитывать после всего.. имею ли право вообще? И что это должно значить? Я, знаешь, не переговорщик, я исполнитель. Не тороплюсь, потому что в любой момент наши взгляды могут разойтись, привычкой покрываю всё туманом. А ты видишь меня насквозь и мне это не нравится и нравится одновременно. Ты видишь меня, а значит этого хочешь. И уже не важно хочу ли я, чтобы ты смотрел.
    Вперёд подаёшься, я поднимаю на тебя взгляд, в нём интерес и некомфортное смущение от того, что теперь, сегодня, не могу ответить на самый простой во вселенной вопрос - чего я хочу. Вчера я бы рассмеялся, я бы сказал что так не бывает.
    Блять.

    Ты так близко и я читаю язык твоего тела, читаю слишком хорошо, чтобы не догадываться что будет дальше. Смотрю на твои губы, они говорят, что лучше обойтись без ожиданий, что лучше мне(нам) оно неожиданно понравится. Берёшь на себя инициативу и опрокидываешь моё представление о сегодняшнем свидании, я поддаюсь и локтями нахожу опору в подлокотнике, удерживая себя, не сломленного и не побеждённого, от окончательного падения в это уютное и хрупкое безумие, где ты надо мной нависнув, диктуешь как всё будет, прекрасно зная, что мне понравится. Я вдыхаю тихо и напряжённо, в ожидании зависнув, предвкушаю твой следующий шаг и не могу оторваться от твоих синих глаз.
    - Мне уже неожиданно нравится, - позволяю себе бархатную эту усмешку, взглядом сбегая по лицу твоему к губам.
    - Очень хочу, - отвечаю самонадеянно, вдыхая твоё намеренье усмешкой, теряя что-то вразумительное на кончике языка, ты целуешь меня, ожидаемо и заведомо затыкая.

    Как знаково и показательно то, что ты находишь в себе силы на инициативу тогда, когда я безоружен, когда слаб, запутался, потерялся или испугался. Объяснишься? Ты чуешь мою слабость на каком-то непостижимом уровне и тогда, когда я уже примирился с мыслью, что, возможно, просуществую остаток своей никчёмной жизни с нескончаемыми мыслями о тебе и сожалениями о том как сильно плох я был вчера, ты рушишь это, переворачиваешь мой мир, снова, убеждаешь в чём-то по-своему и никогда не говоришь нет.
    И говоришь мне да, сейчас слышимое мной через призму всех наших сомнений, очень чётко, ровным рядом безымянных камней, ощущаю себя в ловушке, где как бы я не поступил, всё равно ошибусь, получу по рукам. И если не ты ударишь мне по пальцам, то ударит твоё настроение, что-то, что я тоже почему-то тонко чувствую, у всех, но у твоего особенный вкус, представляешь. И если я подамся тебе навстречу в желании известном, загнанном в самый угол, то всё это снова приравняется к какому-то безумному побегу от неизвестности и непридуманных ответов на незаданные вопросы и я начинаю думать, что ответы не твои, вопросы тоже не мои, мы их несём с собой вместе с постулатами, к которым так сильно привыкли и, кажется, что без них ориентиры в жизни не видны.. но так только кажется, верно? Может всё это нам не нужно, все условности и формальности, конкретика, решения, договорённости. Мы так прекрасно существовали в той туманной неизвестности, что эта кажется новой и необычной, странно тяжёлой, мы обрамляем её чем-то легким и непринуждённым, но по сути ничего не изменилось, мы закрываем глаза на правильное и неправильное, ломаем правила и не задаём лишних вопросов, боясь спугнуть.. друг друга испугать.
    А если не подамся, поцелуй заземляя, то предам себя, всё что хочу и.. ещё сильнее тебя испугаю, сам испугаюсь. Потому что я уже до усрачки боюсь всего, что будет дальше. Боюсь и прячу, не смотри.
    Бездействие.
    Когда любой шаг будет ошибочным, зачем его вообще делать, да? Понимаю тебя с новой стороны. Мы, кажется, меняемся местами.

    Вдыхаю тебя жадно, окунаясь в новый (третий?) глубокий поцелуй. Локтевую опору ослабляя, касаюсь запястья твоей руки, что пробует мою новую причёску наощупь, так как я хотел, веду по нему выше, скатывая случайно рукав свитера, к плечу, чтобы схватиться за него, сильное, уверенное, хоть за что-то. Ногу подгибаю, немой преградой между нами её выставляя. Зачем? Я так потерян, Томас, я не знаю.
    Пластинка уютным шипением начинает новый трек Балтазара.
    От плеча под шею тебя беру и притягиваю к себе, склоняя сильнее, лишаю себя опоры окончательно, опускаюсь углами лопаток на подлокотник, шею напрягая, поцелуй не отпускаю, увлечённый тобой, вдыхаю глубоко, выдыхаю шумно, раздувая неосознанно огонь. Второй рукой в волосы твои ныряю так, как хотел, целую настойчиво, где-то между инициативу перехватив, понимаю это не сразу, но уловив, уступаю её тебе, теряя ровное глубокое дыхание, размениваю его на мелкие вдохи и своевольные легкие прикусывания твоих губ.
    Телефон в заднем кармане моих джинс отдаёт шумной вибрацией по всему дивану.
    От волос твоих ладонь к лицу веду, большим пальцем хочу уголок губ твоих поймать, коснуться его, по щеке скользнув, скулу огладив, мне так мало этого тягучего поцелуя. Возвращаюсь беспокойными ласковыми пальцами, кость челюсти любовно очерчивая, к волосам, от шеи к затылку их поднимаю. Другой рукой по шее под подбородком твоим веду, раскрывая ладонь, большим пальцем кадык легко оглаживаю и спускаю неопределённое это касание ошейником ниже. Пальцами стягиваю ворот твоего свитера, оттягиваю горлышко вниз, тщетно, натыкаюсь на недоступность, она скрывает что-то неправильное под твоими ключицами. Отпускаю, сдаюсь, веду ладонью по груди, прощупывая твоё тело через плотную ткань, спускаюсь к прессу, увожу по рёбрам, за спину, жадно и нетерпеливо, вдыхая тебя искренне и открыто, люблю твои губы, забываюсь, опускаюсь к ремню, что внимание снова моё цепляет, хватаюсь за него крепче, чем должен, новое препятствие ощупывая подальше от пряжки, слишком далеко от неё.
    Телефон снова напоминает о себе, я свожу брови в попытке сосредоточиться, собраться.
    Бросаю ремень, руку к груди твоей поднимая в неуверенном, очень слабом желании остановить тебя. Сжимаю ткань свитера, собой недовольный, тобой неудовлетворённый, навязываю новый глубокий поцелуй, тебя за ткань тяну на себя неопределённо, ногу свою между нами преградой неизменной удерживая. Второй рукой волосы твои оставляю снова, снова по щеке оглаживаю.
    Телефон с редких сообщений переходит на звонок, я выдыхаю раздражение, смазанное разогретой увлечённостью твоими губами.
    Отстраняюсь, поцелуй останавливая касанием лба и выдохом напряжённым. Отпускаю твой свитер, вынужденно касание это перевожу в пределы разумные, кладу ладонь на твоё плечо. Другая рука тоже отпускает тебя, твоё лицо. Заныривает под задницу, телефон выуживая. Отвечаю на звонок.
    - Я скинул тебе ссылку на аукцион.
    - Ага, - отвечаю очень размазано, пьяными глазами очерчивая сладкие твои губы, - Спасибо.
    - Надо ставку сделать сегодня, тогда смогу закрыть.
    - Хорошо, - выдыхаю, сразу устав от этого разговора. Отстраняюсь от тебя ещё, лба твоего не касаюсь теперь.
    - Ты ещё хотел фотосессию в двадцатых числах?
    - Да.. - заглядываю в твои глаза, витая всё ещё там, где нам очень хорошо. Моргаю, трезвею.
    - Да! - уже более вовлечённо в разговор ныряю, поворачивая голову в сторону телефона, будто это поможет лучше сосредоточиться, - Да, забронируй там для меня..?
    Просьба виснет в секундном молчании и я теряю силы держаться так на одном прессе и мышцах шеи, откидываюсь назад, тебя отпуская совсем, свисаю теперь головой с дивана.
    - Хорошо, я то забронирую, вы только не опаздывайте в этот раз.
    - Это было один раз! - я возмущённо-оскорблён, - Сможешь заехать за мной?
    - Я тебе не такси.
    - Да, блин, ну пожалуйста! - это очень требовательная мольба.
    - Хорошо, будешь должен.
    - Спасибо, - топлю улыбку в интонации.
    - Ставку сегодня! - он напоминает мне, потому что я кретин, видимо. И кладёт трубку.
    Я смотрю в экран и обеими руками печатаю Дарси сообщение с пояснениями. Пересылаю ей ссылку на картину и повторно прошу мне угодить. Уточняю, что очень нужно сегодня, а лучше сейчас. Она всё понимает, но просит порадовать её чем-нибудь. Я радую её заготовленными интригующими фото.

    Отредактировано Felix Caine (27 Дек 2021 10:33:45)

    +1

    13

    Спрашиваешь, откуда во мне убежденность, что нет ничего у меня на самом деле. Спрашиваешь, утверждая, что это не так, потому что есть целый я, и этого достаточно. Но целый ли, Феликс? Если бы это было так, разве нужно было бы извечно искать в ком-то что-то ещё, если всё что нужно у меня уже есть? И есть ли на самом деле что-то до сих пор, если похоронено под камнями, не важно чей был первым и чей будет последним, они все не мои, но они есть, я их принял безропотно, из любопытства, наверное, потому что смотреть на круги, расходящиеся по ровной поверхности, интересно. Особенно на отшибе, где других развлечений нет.
    Знаешь, можно вечно стоять на пустом берегу и бесконечно бросать камни, оттачивая мастерство чтобы дальше, чтобы по касательной несколько раз отскочил, но в итоге всё равно утонул и лёг куда-то на дно, чтобы больше брызг было, нарушить и растревожить.. но стоять на берегу, опасаясь тёмной воды, опасаясь того, что когда-то бросил в воду не только гладкую гальку, но и битое стекло, наступишь и порежешься. Что-то о последствиях, да? Что-то о колодцах, в которые не стоит плевать бездумно.
    Но проще думать, что всегда найдется другой, когда настигнет жажда.
    Всё это неправильно, но правила условны. Всё это неправильно, но все так делают. Почему?
    Говоришь, что я обесцениваю себя чужими словами, выкладывая из предоставленных мне камешков эту фразу снова и снова. Но это правда, у меня нет ничего, кроме себя, у всех нас на самом деле, мы приходим сами, уходим тоже, что-то ищем в лабиринте блуждая или ждём — смотря на что хватает смелости. Но ещё, признавшись, что нет ничего, можно почувствовать освобождение, можно признать, что целым становишься тоже не в одиночестве и не сам по себе, не один к ней приходишь, а почему-то всегда с кем-то. И не важно какую стратегию выживать выберешь, всё одно и то же, случайные попутчики или прохожие, оставляют что-то или забирают. И это всегда лотерея: хорошее или плохое, что-то твоё или своё, что-то ненужное или жизненно необходимое. Пустой стаканчик от кофе на обочине или монетка с желанием вернуться в луже. 
    Мусор или камни.
    Всё это неправильно, но видимо жизнь и есть одна сплошная ошибка, какая-то роковая случайность, и может на самом деле совершенно неважно как её жить, потому что никто кроме таких же как мы, ошибочных и поломанных, не судит, не пытается упорядочить то, что изначально чистый хаос, который станет тем, чем пожелаешь, потому что ему всё равно чем быть.
    Чёрным или белым.
    У нас есть только мы сами, ты прав, и это ничем является в масштабе большого мира — и абсолютно всем в миниатюрном мире запертых стеклянных шариков. И чтобы это увидеть, нужно было в нём оказаться и сразу после в пустоте, чтобы после хорошо сразу плохо.. потому что только так можно понять разницу. Потому что, ты знаешь, ведь у меня есть всё, что может кого-то сделать счастливым, но не меня. Выходит, не целый, выходит, что не всё у нас есть изначально и это действительно приобретается в пути.
    Или в ожидании?
    Знаешь что говорят делать, если ты потерялся и не знаешь куда идти? Стоять на месте, потому что тебя конечно же ищут и обязательно найдут. Неизвестно когда и кто, но найдут. Как взвесить шансы на удачу случайно выбранной дороги (побега) и слепого ожидания поисковой группы (погони)? Почему обязательно нужно проверить и удостовериться, всё взвесить и оценить, если оценочность любого мнения доказана. Если правилами размахиваем просто потому, что кто-то однажды оказался достаточно упорным, чтобы их вывести на бумагу, донести многим и убедить принять за истину. Договорился может, я не знаю. Кто-то достаточно упорный или просто, знаешь, удачливый, получивший достаточно поддержки в своих пустых начинаниях. Кто-то, кому мы безусловно верим, кто держит изначально наши поводки.
    В этом пути, выложенном позолоченными кирпичами, помнишь?, никто не выживал в одиночестве, почему-то нужны попутчики настоящие, и их легко спутать с теми, за кем просто увязываешься следом, не зная куда и зачем идти, нужны подсказки, нужны те, кто сдвинет с места, освободит от должности навязанной быть пугалом на чужом поле, от ржавчины, от страха выйти на свет и, знаешь, просто идти. В себя или к себе, потому что ты прав, цель — это не финальная точка, но она нужна чтобы двигаться, а не бродить неприкаянным духом того, что у дороги прикопано в неглубокой могиле, и ждать, что кому-то вдруг станет не всё равно, кто-то достаточно заинтересуется дымкой, загадкой, иллюзией и захочет докопаться, но сможет ли? Ставить на удачу случайности легко, снять с себя ответственность за себя же заманчиво, не ошибаться, не выбирая дорогу, неустанно заверять что всё так и задумывал, блуждать, теряясь, сопровождать кого-то до их личного поворота и оставаться на своём истоптанном до пыли отрезке, который оказывается замкнутым по кругу.
    Это не правильно, но это тоже часть жизни, она состоит из ошибок и попыток свою дорогу найти, из страха не найти и в одиночестве остаться. Я всё это знаю и могу сколько угодно уверять себя (и тебя) в этой правде, но ещё.. если правила выдуманы, если мнения субьективны, то не важно сколько их и какая чаша весов перевесит, мы всё равно в итоге только сами с собой должны примириться, сами в себе. Чужие мнения собирая, внимание к себе обращая, желая всего лишь понимания, всего лишь принятия, всего лишь любви хоть какой-то, быть хоть кем-то кому-то.. себе никто, себе чужаки, сами себе враги. Видишь, нет смысла. А будто должен быть именно здесь. Обесцениваю себя, ты говоришь так выразительно без слов каждый раз, когда после "последнего" мы вновь и вновь встречаемся, и как тебе сказать без отражений, что это и о тебе тоже? Растрачиваешь себя, продавливая границы норм, свои личные тоже смешав в пылью окружающей тебя пустоши, это ничем не отличается от стен из чужих камней, которые я вокруг себя выставляю. Ты хочешь чужого внимания, своё рассеивая на тысячу вещей(людей), на всё понемногу, вместо того чтобы на себя обратить. Ты получаешь его конечно же, чуждое и такое же поверхностное, разве не чувствуешь в этом подвох? Разве не потому всего этого недостаточно? Это тоже наркотик, доступный и лёгкий, как никотин, потому что мир и правда пошел по пизде очень давно, все в нём сошли с ума, а нормальность всегда определяется большинством, потому что так, знаешь, удобно. Быть удобным этому миру, так нас всех дрессируют, тебя и меня, каждого, любого. Чужое внимание никогда ничего не меняет, только подсвечивает все наши трещины и провалы, не заполняет их, не лечит, не затягивает. Внимание — это не любовь, но любовь — это внимание. И выходит, что не важно скольким людям мы будем нравиться, сколько будут любить, скольким мы будем нужны, если среди них не будет нас самих. Потому что у нас есть целые или не очень мы, и это всё, что есть, всё что нужно. Этого, ты сам сказал, должно быть достаточно. На чаше весов всегда против пёрышка куча камней, но исход решает то, на какую чашу выберешь надавить.
    Исход, фатальность, цель жизни какая-то сомнительная. Мы все знаем что будет в конце, это единственное что мы знаем о жизни, никто живым не уйдет. Мы все знаем о том, что это путь и важно только то, как его проходишь. Набившая такую ебаную оскомину истина, что от неё тошнит и выворачивает. Ставшая пошлой простая правда, которую очень легко говорить, и совсем не просто осуществить. Мы всё знаем, только почему-то при жизни готовим гроб, вместо того чтобы строить лодку. Хотя по сути это одно и то же, но мы выбираем конечно же гроб.
    Всё это очень глупо.

    И мне от скуки интересно смотреть с обратной стороны водной глади на то, как ударяются камни, замедляются и падают, ненадолго очутившись в подобии невесомости, интересно смотреть как складывается из них то, чем я являюсь для всех, как всё это зарастает тиной и пребываю в иллюзии, что это совсем не вредит, что всё это не важно и сколько бы их ни было, я окажусь сильнее и выберусь если только.. как только.. захочу. Наивно, правда? Как и утверждение, что ты правда хочешь то, что получаешь. Один — я не выберусь, даже если захочу, а ты — хочешь больше, чем получаешь.
    И всё это становится очевидным сейчас. Неприятно, больно, тяжело. Мне это не нравится и в тоже время нравится. Я никому не скажу что за шторкой прячется не кто-то великий с силой неизмеримой, что нимб это всего лишь сиреневая лампа, а изумрудный город прячется в самой обычной комнате, потому что, знаешь, это только моё знание, да мне никто и не поверит. Никто не захочет поверить, что великий волшебник это просто.. человек. Потому что, знаешь, это разбивает в пыль ожидания, разочарованием кажется сначала, но.. это просто стеклянная крошка, ей больно дышать, но дышать. Это зеркало, в котором все иллюзии смотрящего отражались, заманивая яркостью, близостью, не могли не привлекать, потому что фантазией являются изначально, а правда.. а правда в том, что кто бы ни оказался за шторкой, он что-то меняет, а разве не это было главным желанием? Разве всё это не подсказывает о том, как сильно мы заблуждаемся в теории, раздавая всем роли и ярлыки, приписывая волшебнику обязательно мантию в звёздах, разве она его делает таковым? Нет, Феликс, всё это спектакль для слабоумных, всё это в наших головах, всё это.. я хочу чтобы это сработало, но знаешь, я много чего хотел в своей жизни, но от этого жизнь не менялась. И если для обретения храбрости кто-то должен налить мне тарелку мутной зелёной жижи (мою чашку моего же чая), то так тому и быть. Если ржавчину с твоего ножа можно стереть только вынудив его показать кому-то ещё, вытащить из тайника в подвале, где ты изредка в одиночестве его нежно касаешься, вдыхая новую порцию боли и причин себя терять, то так тому и быть.
    Нет верного способа, есть тот, который сработает. И мы делаем то, что делаем, едва ли понимая, по наитию чаще пробираясь по темному лабиринту, где петляет эта нить, всегда скрываясь очередным узлом в густой дымке неразборчивого будущего. И так непривычно прикидываться теперь что в любой точке этих бесконечных коридоров ты на самом деле хотел оказаться, а вовсе не заблудился, что всё это и был план, что всё нравится, что всё так, как хотел.
    Может потому, что впервые за долгое время чего-то хочешь, только совсем не знаешь чего именно. И это нормально, Феликс. Ведь у наших желаний нет окраски, они не прописаны в буклете про воображаемую счастливую жизнь, потому что воображаемой оказалось мало. Она, как и обычные свидания, потеряла актуальность, и я не знаю когда и почему, но может это тоже нормально? Ты замечаешь что камни бросая как многие, только тебе одному пришла в голову мысль (хотя бы мысль) остановиться, сдержаться, войти самому? Ты замечаешь, что только мне пришла в голову мысль спросить чего ты хочешь столько раз, чтобы у тебя закончились заготовленные ответы? Это что-то значит? Или мы просто хотим, чтобы значило? И если так.. то почему именно сейчас?
    Это просто случилось.
    Это просто чай.

    Дело не в ожиданиях, не в тумане, потому что цену мы надумываем, а ценность осознаём впоследствии. За первое мы обязательно хотим расплатиться, потому что долги всегда угнетают, а за второе.. мы просто что-то отдаём не чувствуя утрату.
    Ты соглашаешься с улыбкой, что нашему свиданию нужно сорвать ещё парочку ярлыков, и если бы знать крупнокалиберное слово, то оно пришлось бы кстати. Теплым взглядом касаюсь твоей щеки, прижавшейся к обивке дивана, провожаю твой взгляд на пол, куда ты роняешь что-то правдивое для меня, просто отдаешь прямой ответ непрямым взглядом, что понял мой вопрос, что ушел от ответа почему-то.. и я вместе с тобой ищу причину в щелях половиц под ногами, они просвечивают черно-белым, но она не там скорее всего, поэтому я склоняюсь к тебе, точно зная где все причины на самом деле, хотя проще было бы найти их где-то вне.. но всё это в наших головах. Было бы очень легко предъявить друг другу список желаний сразу при встрече, отметить крестиками нужные, свериться и разойтись, пройдясь предварительно по тем, которые окажутся общими. Было бы очень просто, правда? Было бы точно так как ты привык, исполняя любое желание. Понятно, легко, потому что пустота очень лёгкая, исход в ней очевиден — несуществующая линия горизонта, иди бесконечно, не доберёшься никогда, вернёшься в изначальную точку и всё заново. Было бы просто, если бы у нас были такие списки желаний, но их нет, они меняются, ты заметил? И это нормально, когда что-то меняется. Они могут разойтись, но мы этого не знаем, мы их не знаем, себя тоже, ничего вообще, чистый лист после всего что между нами было. Сомнения меняют привкус, становясь поиском, становясь тем, что на самом деле путь, потому что прошлые сомнения — это страх перед поворотом, потому что неизвестно что за ним, непонятно как в него вписаться, не вылетев в отбойник, но это нормально. Сомнения вынуждают нас замедлиться, пугая тенями прошлого, вынуждают остановиться, прогнозами о погоде неблагоприятной предупреждают и.. где-то здесь идёт слом. Замедлиться, но не остановиться, приготовиться к худшему, но надеяться на лучшее, ещё одна набившая оскомину прописная истина, может их нарочно так опошлили, чтобы им никто никогда не верил, растирая в пепельнице в пьяных разговорах с налётом философии? Кому это нужно? Почему так происходит? Почему всё так ясно на самом деле, но невыносимо сложно осознать?
    Я не знаю и просто упёрто давлю на газ, потому что ты отпустил, выворачиваю руль, потому что его никто не держит и не держал, потому что.. меня заебал этот поворот впереди. А тебя разве нет? Разве можно сделать больше, чем мы уже сделали, чтобы не убиться в нём? Разве недостаточно того, что уже было, чтобы сука поверить в бессмертие блядских душ? И если я ошибаюсь, если всё это не так и закончится плохо, то лучше, знаешь, я ещё раз тебя поцелую напоследок так, как хочу сам.
    Так вышло, что на этой дороге мы почему-то в одной машине. Кто из нас голосовал на обочине большой вопрос, кто больше нуждался в том, чтобы его подобрали.. Всё это не важно, всё это было, всё это нас сюда привело, поменяло пейзаж за окном, а ведь это казалось невозможным. Может, знаешь, мы вообще на угнанной, и ни у кого на самом деле нет никаких на то прав, но здесь никого нет, чтобы нас за это наказать. Мы это делаем сами, потому что без клеточек на поле очень сложно понять, как и во что теперь играть.
    Может в карты на раздевание?
    И покрасим что-то в зелёный.
    Игрой это перестанет быть тогда, когда моя инициатива не будет определяться твоим бездействием, когда моя уверенность перестанет строиться на твоей растерянности. Когда дымка неизвестности перестанет пахнуть страхом перед неминуемой зимой, жжеными листьями облетевших деревьев. Потому что, подумай.. если всё меняется, то значит вообще всё. Даже то, чего ты боишься, безымянное, неведомое, тоже не вечно. Ничто не вечно. Всё это в нашей голове. В твоей голове вместе с ожиданиями, с тем что мы за собой неминуемо тащим багажом скорбного прошлого, потому что там среди хлама всё равно что-то важное, что-то нужное, что-то о нас самих конечно же есть, но мы не можем разглядеть и просто тащим всё скопом без разбора.. ну и куда теперь запихнуть что-то новое?
    Я понимаю всё это в себе почему-то только через тебя, Феликс. Что в тебе особенного, скажи? Я затыкаю тебе рот поцелуем как тогда, очень давно, когда нам очень блять нужна была картошка и поговорить о заговоре. Я смеюсь, вспомнив эти на удивления ясные, учитывая степень опьянения, моменты нашего прошлого (звучит безумно). Не даю тебе возможности рассказать о чем-то ещё, полностью увлеченный тем, что тебе наше свидание уже неожиданно нравится.

    Зарываюсь в твои волосы рукой, тягуче вдыхая жар не угасающих между нами углей, тону в предвосхищении того, как в них разгорится язык пламени, когда наши с тобой языки друг друга коснутся. Ты хватаешься за мою руку, собирая рукав по пути, тянешься ко мне и одновременно отгораживаешься, опалённый уже не раз тем, что между нами слишком часто что-то идет не так. Я игнорирую неуверенную преграду, поджимая пальцы в твоих волосах, углубляя поцелуй, высекая из тебя ответную инициативу, ощущая твои пальцы на своём затылке, усилие в них, склоняюсь ближе, когда на лопатки ложишься не побежденный, как ты хочешь, дышу расслабленно, успокаивая твою переменчивую, уступчивую инициативу, прикусывающую мои губы слегка.
    Соскальзываю рукой с затылка к твоей напряженной шее, поглаживая большим пальцем от угла челюсти к кадыку мягко. Хмурюсь, напрягаю пальцы, коснувшись твоего платка, бессильно сжимаю его, с досадой на слишком шумный беззвучный режим телефона в твоём кармане. Пожалуй, надо телефоны выкинуть нахер и запретить вообще, они каждый раз всё портят. Отвлекаюсь от поцелуя, чтобы твоим ищущим чего-то пальцам подставить угол рта и открываю его шире в беззвучном выдохе, когда твоя рука сползает к моей шее, стягивая нежным ошейником. Ты хватаешься за воротник моего свитера, растягивая бесполезно, я скругляю плечи, сжав опорной рукой подушки дивана, где-то у твоего пояса, оставляю между нами достаточно пространства для твоей согнутой ноги, для твоей, хаотично сжимающей через плотную одежду мой торс, руки, замирающей где-то на ремне брюк.
    Твой телефон, как ты, упорный, снова выдает вибрацию. Я чувствую твою ладонь, осторожно меня тормозящую и.. притягивающую, слишком хорошо считываю твою неопределенность и знаю что новый поцелуй это твоя попытка отвлечься, увлечься.. или не отвлекаться, ты не знаешь. Ты гладишь моё лицо, неизменно выставляя преграду, я касаюсь твоей скулы осторожно погладив к виску, говоря, что всё в порядке.
    Отпускаю твою губы, открываю затуманенные глаза, отражение в твоих находя почти сразу. Ты держишь моё плечо, удерживаясь или меня придерживая от глупостей? Отвечаешь в трубку очень близко, я слышу сквозь пульс в ушах чужой голос, но не могу разобрать слова, закрываю глаза, смаргивая дурман, ты отстраняешься и мне становится очень холодно. Ловлю твой взгляд, ко мне обращенный и вижу как резко он трезвеет. Ты отворачиваешься, чтобы сосредоточиться на чем-то наверное важном, я могу любоваться твоим профилем ещё какое-то время, не трезвею и склоняюсь к открытой шее, не касаясь вдыхаю глубже, рукой веду от неё по груди на рёбра, напряженно, но почти не касаясь, закрываю глаза крепче, прижимаюсь разгорячённым лбом к твоей груди, чувствуя как глубоко в ней зарождается то, что ты ответишь в трубку.. обнаруживаю себя лишним, хотя знаю что это просто звонок. Как настойчивый стук в дверь, как чертова куча всего, что постоянно вмешивается. Выпрямляюсь, мягко сняв твою руку со своего плеча, опорную расслабляю, закинув на спинку дивана, ты тоже откидываешься, голову запрокинув на подлокотник. Бездумно смотрю на вытянутую твою шею, слышу твои короткие ответы на неразборчивые вопросы, прислушиваюсь к интонациям невольно, будто хочу проверить как сильно и глубоко в этот раз меня охватит ревностью. Хочу себя испытать, потому что надрессирован и жду, когда после хорошо станет плохо. Потому что ты улыбаешься кому-то, потому что я прекрасно знаю как это глупо, ты улыбаешься всем подряд, ты мне не давал никаких эксклюзивных на это прав, только право за это не платить. Ненавижу себя и немного тебя. Ну почему это так тесно связано с любовью, Феликс?! Сжимаю переносицу указательным и большим пальцем, хмурюсь, в попытке изгнать это жалкое чувство. Отпускаю пальцы, уткнувшись взглядом в твоё чуть покачивающееся колено, меня отгоняющее чуть раньше, на твои пальцы, которые ещё минуту назад были на мне, а теперь.. нигде. И понимаю, что меня буквально сжигает изнутри этим чувством, как легко мою хоть в чем-то уверенность может пошатнуть что угодно. Вообще что угодно. Ты даже не представляешь насколько я тепличный, Феликс.
    Эти мысли глушат мой здравый рассудок, втаптывают всё что казалось ясным в пыль и неосторожно открывают все эти ебучие черно-белые клетки. Я отвожу взгляд, пытаясь не слушать чужой разговор, разглядываю полку с книгами, прислушиваюсь к тому, что напевает Балтазар, шурша микроцарапинами на виниле. Сбегаю к чашке на столике перед диваном и неосознанно касаюсь шеи, стирая его незримые, несуществующие остатки.
    Всё это неправильно.
    Поворачиваюсь к тебе, ты увлеченно что-то написываешь в сообщениях, сгибаю ногу в колене, наступив пяткой на край дивана, на неё кладу вторую руку, задумчиво пальцами твоей штанины касаясь. Жду как ебаный пёс, прислушиваюсь к тому насколько жалким могу показаться, раздумывая над тем, как сильно могу претвориться что меня не задевают такие незначительные вещи, как меня задевает вообще всё. Ненавижу это. Всё это неправильно, что-то во мне сломано, что-то во мне так давно втоптано в грязь. Что-то похожее на гордость. Ты заканчиваешь свои дела, я ловлю твой взгляд с уверенностью и прямо. Впервые отпускаю эту горечь с такой легкостью. Удивительно, как близко могут оказаться такие разные ощущения, ведь я не умею тебе (никому кроме себя) лгать, по мне всё видно сразу.. и я не скрываю, что плохо справляюсь с этим. Совсем не справляюсь, если прямо. И может не должен, если грубо. Но, знаешь, если мы решили быть откровенными, или хотя бы попытаться, если уж мы начали этот ментальный стриптиз.. то глупо смущаться наготы, не находишь?
    — Надеюсь за тобой должны заехать не сегодня? — поджимаю улыбку в уголках губ, признающую свою слабость в этом. Осторожно выдыхаю, недостаточно уверенный в том, что действительно понимаю, что контроль — это не возможность держать поводья и направлять ситуацию как вздумается, а себя в ней, признавая всё, что внутри происходит и не сгорать от ненависти к себе за это. Потому что это неправильно. Это ошейник обращенный шипами вовнутрь, мой, родной, по наследству выданный в нашем семействе где так ценится преемственность. Где так ценится ничего не чувствовать, ничего не показывать, только покрепче сжимать поводья и плевать на капающую с ладоней кровь и то, что всё это никому не нужно. Что это какая-то древняя дорога, что ведёт она к руинам какой-то заброшенной крепости былого величия, которое тоже уже никому нахуй не упало давным-давно.
    Хмурюсь, чуть качнув головой, смахиваю холодок с привкусом моей фамильной ценности, на тебя смотрю яснее, ты не знаешь, что я ощущаю от тебя тепло всякий раз, даже когда всё плохо. Ты не знаешь почему? Может все эти камни утопленные, на самом деле мне не чужие, может просто я слишком туп чтобы построить из них что-то своё? Этой озадаченности не даю оказаться тяжелой, мой взгляд по тебе скользит легко, останавливаясь между ключиц в вырезе поло, теперь я думаю о том, что ямочка между ними существует чтобы там был мой палец. Поднимаю глаза, подперев руку на спинке дивана, остаюсь на месте, помня о твоём неопределённом колене, о твоей переменчивой инициативе, о том, что ты ушел от ответа. Потому что, наверное, не знаешь, чего на самом деле хочешь, и может не доверяешь моему мнению об этом, хотя до сих пор ты очень явно говорил о желаниях простых, так, что я уже точно должен был всё усвоить и всё про тебя понять, но..
    — Так на чем мы там остановились? — тру подбородок, оставляя за тобой возможность выбирать. Выдыхаю небольшую досаду, смотрю тебе в глаза серьёзно и всё же легко, другой рукой твоей ноги касаюсь ненавязчиво, сам того не замечая поддерживаю контакт тактильный, с трудом переживая его отсутствие во внимании. Я слишком много хочу.

    Отредактировано Thomas Young (12 Янв 2022 14:30:20)

    +1

    14

    В этом мире даже тепличные мальчики вырастают не целыми.. В этом, говорю я, будто есть какой-то другой, где в любящих семьях любимые дети затем могут полноценно функционировать и не задавать себе эти тысячи вопросов, могут разрешить себе не трахать ответами мозг, просто потому что им даже в голову не придёт это делать, просто потому что у них всё есть и никакой поиск и путь не нужен, а если и нужен, то даётся легко. Счастливые. Где-то в другом мире, где, может, поле не в клетку, наверное в том же, в котором живут драконы, наверное там же, где подобный нашему кокон породит прекрасных бабочек, а не мотыльков, а может каких-нибудь сказочных стрекоз, хуй его знает.
    Как вышло, что в этом (нашем) мире, даже под присмотром, даже любовью окружённые, растущие по опорной палке люди, её обвивая, вырастают надломленными? И без опоры этой уже не знают куда расти, не понимают зачем. А те, что росли без неё и вовсе растоптаны, листья желтеют, от влаги гниют, втоптанные в землю, силы отнимают. И в вечных поисках поддержки находясь по итогу оказываются не способны принять её, только бы не лишиться снова. И здесь вопрос зачем даже не принято задавать, ответ ясен, но смелости не хватает. Дикие выживают или пытаются, тепличные гибнут как не ухаживай, а как будто должно быть наоборот. Неужели мы настолько хрупко-требовательны, что любое отступление от неизвестного рецепта воспитания ломает нас, по-разному, но ломает? И почему тогда рецепт этот видимым становится когда уже поздно?
    Мы сорняки сорняками называем за их бесполезностью. А если повезло в теплице родиться, будь добр, подавай хорошие плоды. Плати за отношение. Так глупо сравнивать жизнь человека с огородом, но, сука, почему тогда так сильно подходит? Кто-то в этом тоже виноват? Кто-то один и обязательно древний, тот, что правилами нас окружил, злодей, давай будем на него, несуществующего, злиться, олицетворяя большинством. Ебучие последователи неправильной веры за века не смогли разобраться, что правила условны, гнут свою линию, глупые, и только мы с тобой тут что-то понимаем, ничего к чёрту не понимая вообще.
    Никто не цел, по-настоящему, а как будто должен хоть кто-то.
    Окатывает ледяным отчаянием, но трезвость не приходит.
    Желание всё вокруг изменить, что-то исправить, как-то починить, всё по местам расставить не уходит. Но для этого нужно понять причину, а их так много, их слишком много, где главной является очередная простая истина, выебанная всеми во все дыры - мы не ценим то, что у нас есть. И здесь, сука, один в поле не воин, потому что каждому в голову не залезть, минимум в постель, максимум в душу. И руки опускаются, не успев подняться, а поднявшись, рисуют позу сдавшегося, безоружного. Бездействие от бессилия.
    Забыть и выбросить, отпустить.
    Сбежать.
    Рассеять внимание.
    Не думать об этом, не думать ни о чём.
    Делать хоть что-то.

    Тебе бы нужный толчок дать, какой-то важный импульс, что поможет, что откроет глаза и, не поверишь, расправит плечи. Мне так хочется помочь.. даже зная, что тебе нравятся золотистые прожилки разбитой когда-то чашки, даже зная, что каждый первый ею является. Помоги мне, скажи, чего в тебе такого нет, что могло бы сделать тебя счастливым? Чего тебе не хватает, что ты ищешь в пути? Мозги, сердце, храбрость? Гордость, может? Любовь? Какую любовь ты ищешь тогда, её так много разной и, боюсь, я знаю только две, может быть три, да и эти так сложно различить, что, начиная, устаю, где-то болит, бросаю, мирюсь. Я хочу сделать тебя счастливым.. но лучше покажу как ты сам себя можешь сделать таким.
    Ты станешь слушать?
    Ведь в тебе есть всё, что может кого-то сделать счастливым, даже меня. Но счастье это тоже не конечная точка, это проблески в пути, что надо умудриться заметить, запомнить попытаться, удержать попробовать, насладиться успеть, мимолётными. И что здесь ты можешь сделать, если я неизбежно останусь несчастным во всё остальное время?
    Если ты можешь кого-то осчастливить, то это хорошо. Но если ещё и хочешь, то это очень благородная цель, знаешь, в ней мы, наверное, невероятно схожи. Вместе хотим чего-то для кого-то и потому оба обречены. Но ты не прав в одном, самом главном, Томас. Ты делаешь это в ущерб себе, принимая его как должное, учишься с ним жить, потому что всё равно изначально сломан, не цел, потому что кому-то, может, с этим повезёт больше. Ты питаешься самим собой и действительно растрачиваешь, теряешь себя, в попытке последней, здравым смыслом пропитанной, развешиваешь плакаты и тут же забываешь и то, кто на них, и то, зачем они нужны. И если ты спасатель, которому нужна помощь, то перестань подставлять плечо всем утопающим, спаси, прежде всего, себя. Ведь, присмотрись, я не растрачиваю себя, иначе от меня ничего бы уже не осталось, правда? Значит не живу в ущерб себе, не чувствую его, значит справляюсь. Значит пустошь там всегда была, может я с ней родился и заполнить просто не захотел, так тоже бывает. Пойми, прошу, прими, если ты так хорошо это умеешь, я не трачу себя, там нечего тратить, не смотри на меня, не смотри вглубь, внутрь, сквозь, не смотри, не спасай, сосредоточься на себе. Представь, что я не растрачиваю себя, представь, что.. вкладываю. Оно возвращается ко мне, оно уходит не в пустоту, потому что никто не пуст.
    А объявить себя пустым очень легко. Я знаю. Просто отпустить себя и всё себе простить, всё простить окружающим, признать, что ничего нет. Это бессилие или бездействие? Но вместе с этим приходит и что-то о недостойности, о потере гордости, о нулевой самоценности. И тогда, да, кажется любое внимание праздником и сюрпризом, кажется, что к такому как ты, ничего из себя не представляющему, отношение появляется приятное, несоразмерное будто, ничем не обоснованное, бесценное.. дешёвое, поверхностное, снисходительное. А ты, может, представляешь, Томас, вдруг ты достоин большего? Ты не знаешь, потому что не считаешь нужным это знать и в пути, что надо обязательно пройти с кем-то, принимаешь любого. Каждую Мию подбираешь, каждого Феликса, лишь бы не одиночество, да? Но я ничего не знаю о ваших отношениях (о наших тоже, к слову), сужу издалека, как и ты, должно быть, издалека смотришь на меня со случайными попутчиками и думаешь почему же кресло в этой машине рядом со мной такое нагретое, почему же, когда смотришь на меня, тепло тебе становится.
    Меня так бесит, что я говорю о тебе, но слышу о себе.
    Всё не так. Всё совсем не так. У меня есть гордость, у меня есть цена и, главное, я уже давно выбрал, что иду один, помнишь?
    И как же мне убедить тебя не совершать моих ошибок, не признавая ошибки вовсе?
    Слишком много сходства.
    Мы совсем разные.
    Какая-то граница стёрлась.
    Мы ищем себе подобных или тянемся к противоположностям?
    Камни это тоже мусор и бросать их будут пока не наткнутся на сопротивление, пока не испугаются последствий, ответственности, но ты выбираешь терпеть.
    И из мусора, от скуки, что-то строить.
    Например, очень неустойчивый замок.
    Сука.
    Бегу от этой мысли и буду неустанно заверять, что всё так и задумывал, потому что альтернатива.. альтернативы нет.
    Буду блуждать, стараться сопровождать кого-то до их личного поворота. Кто-то должен, знаешь, а я от этого ничего не теряю.
    Твоими словами это звучит очень благородно, конечно, но я занимаюсь не совсем этим. Совсем не этим. Я не герой какой-то, как бы не пытался им стать, я не рыцарь, спасающий принцесс из башен, пусть и помешан на замках с драконами. До такой деятельности мне очень далеко, и я многое бы отдал (все свои коробки с хламом), чтобы кто-то однажды так обо мне сказал, знаешь, сказал, что у меня получилось кого-то куда-то привести. Сказал и не соврал.

    Если путь из позолоченного кирпича невозможно пройти в одиночку, нужны попутчики, партнеры, друзья, то, скажи нужно ли его идти? Нужно ли вообще начинать, если приходим сами и уходим тоже сами? Зачем доверяться кому-то, если каждый из попутчиков эгоистичен и потери неизбежны? Чем тебе тогда Роберт не попутчик? Почему ты тогда бежишь, лая ищеек боясь, а не ждёшь пока тебя найдут?
    А лучше скажи, другом кому-то являясь, увидев его спящим в маковом поле, как ты поступишь? Оставишь или вытащишь? А зная, что этот вечный сон успокоением, облегчением для него является? Всё равно вытащишь, ведь ты спаситель, ведь ты эгоист, ведь ты сам просто не захочешь мириться с такой потерей, потому что он для тебя кто-то, даже если не специально, если случайно и наудачу связь сформировалась, по приколу, знаешь. Просто потому что в одиночку дальше не пройти.
    Твое решение понравится другу? Ляжешь рядом, может? Как можешь ты знать наверняка как сделать здесь кого-то счастливым? И кого счастливым сделать ты выберешь?
    Ты тоже не рыцарь, Томас, а спасти можно только тех, кто хочет быть спасённым.
    Я окружаю себя этими поверхностными связями не для того чтобы однажды меня кто-то вытащил, но для того, чтобы им было достаточно все равно, чтобы оставить. Или здесь что-то об игре, что перестанет ей быть только тогда, когда моё мнение будет легко стираться в пыль чьим-то другим? И если ты слышишь никак не умирающее эхо зова о помощи, о котором я давно забыл, то уже не важно хочу ли я чтобы ты слушал.
    Решение твоё, ответственность не моя. Жизнь, выходит, тоже.
    Ты давишь на газ и держишь руль. Мне всё нравится, не бросай. Может это учебная машина и где-то здесь второй комплект педалей, научись управлять и садись за свою на нужном тебе повороте, я тебя не держу. Ты только дай мне понять, что всё это тебе осточертело и я научусь жить без твоих голубых глаз, обещаю. Или хотя бы попытаюсь.
    Мне нельзя останавливаться на одной мысли надолго, знаешь, она обязательно приводит меня не туда, она возвращает меня в ванную, а ты вынуждаешь, давишь. Мне бы с тобой спорить, но я соглашаюсь, потому что ты прав во всём. В споре должна родиться истина, говорят, но нужна она, эта истина, скажи? Ведь разной бывает и я бы не хотел знать ответ, правда, не хотел бы. Я просто боюсь фокусировать внимание, боюсь увидеть картину мира, где всё сойдётся в единый узор, что мне не понравится, что напугает слишком сильно и тогда альтернатива останется только одна, потому что делать хоть что-то пропадёт смысл.
    Если мы знаем что все кончится гробом, то зачем строить сначала лодку? Кого этим обмануть пытаемся? Назови меня глупым снова, давай. Напомни о свободе, что я в красках описывал, о закатном небе или тени облаков над холмами и как важно ловить кайф от момента, жить сегодняшним днём, ведь я так за это держусь. Всё это есть, но цветное только тогда, когда надолго не задумываешься.
    Нужно меньше думать, мозги никому не нужны. Ум не возбуждает, возбуждает тело, заводят движения и (не)доступность, эксклюзивность, иллюзия понимания, намёк на двойственную близость и то не всегда, чаще покладистость или сопротивление, каждому своё, что-то телесное и материальное снова, а за этим не суть что, даже если ничего, даже если пусто. Мысли, они как фантазии, недосягаемы никому кроме нас самих и может нам кажется, что мы понимаем что-то между слов и во взглядах, ведя этот странный диалог, ментальный стриптиз, а может не кажется. Но суть в том, что мы никогда не сможем понять наверняка, потому что в своих мыслях мы тоже одиноки, сколько попутчиков не заводи. И смысла в этом так же мало, как и во всём остальном.
    А как будто бы должен быть именно здесь. Неуловимый.
    Все эти размышления можно смело засунуть в жопу и хотя бы так получить от них удовольствие.
    Суть глубже, чем слова, мысли объемнее предложений. Мы обречены пытаться друг друга понять и когда мы оба что-то осознаём и понимаем и в глазах улавливаем этот блик, то забываем вспомнить о том, что каждый понимает что-то своё, плюя на момент иллюзорного единения. Одни и те же слова таят в себе разную суть и становится ещё сложнее, когда подходящих слов всё меньше.
    Почему этот путь такой сложный? Почему требует не-одиночества? Почему одинок даже тот, что крайне редко остаётся один? Почему мы делаем что-то для кого-то, ничего не делая?
    Тавтология и аграрные аллегории, но за этим кроется большее и в безумии этом кажется, что понять можешь только ты. Но это тоже враньё степени особенности и исключительности.
    Не мантия делает человека волшебником, ты прав, но дарует ему авторитет. Шанс другим поверить в какие-то высшие силы и им безоговорочно подчиниться, называя судьбой, случаем, удачей, потому что так сложно, почему?, почему так сложно принять, что на тебя может повлиять обычный человек? Будто это мерзко, будто это означает признать свою слабость, будто приятнее отдать свой поводок кому-то великому, а не такому же как ты, не самому себе, потому что самому себе.. не доверяем.
    Всё это притворство и маскарад, ты снова прав. Если для кого-то надо надеть плащ со звёздами, костюм горничной или галстук и себя им придушивать, то почему нет? Если достаточно улыбки на пороге, принимая пиццу.. Чувствуешь, как требования занижены теперь у всех, абсолютно у всех? Подвиг на уровне оргазма и жизнь сразу будто лучше становится. Так сложно найти то, что ищем, путь с кем-то проходя всё равно голодными остаёмся. И в чём же дело? Проблема в нас или в других? Всем нужна помощь и в таких масштабах трагедии, возможно, имеет смысл самоустраниться. Перестать украшать трещины золотом и восхищаться крепкому листочку на облетевшем дереве. Потому что в этом, по сути, ничего прекрасного нет. Только на фоне всего остального.
    Но что-то меняется.
    И ты задаешься вопросами (я тоже) что если все меняется то это что-то значит, что если это именно сейчас то тоже что-то значит. Скажи, если черная кошка перебежала дорогу, то это к несчастью, да?
    Как-то принято, чтобы всё что-то значило.
    Когда сам ты никто в своём мире, твоё место занимают эти глупости, становясь важными и значимыми.

    Значимым становится и попутчик. Приоритеты расплываются, но кто я такой, чтобы о них говорить, да? Верят только примерам, а теорию обязательно надо доказать. Я очень плохой пример, а учёный и того хуже и здесь даже звёздная мантия не поможет.
    И что же нам делать? Как это всё понимать? Ты видишь во мне настоящего попутчика? А чем я отличаюсь от других, любимый, без тумана меня разглядев, можешь точно сказать?
    Может видишь друга, с которым любые беды и препятствия нипочём? Друга?! Ха. Партнера? Господи, Томас. Попутчика, да, мы в этой машине уже так долго едем к тому повороту, что всех заебал, как и мысль о гробе в конце, под кадыком засевшая. И всю дорогу говорим о разном одними и теми же словами.
    Мы не целые, здесь ты тоже невыносимо прав. Но с тобой я чувствую себя целым, представляешь. Это не делает меня целым, я просто чувствую. А ты? Всё это ведёт к мысли об инь и ян, изжёванной тоже, где две противоположности идеально друг другу подходят, дополняют, поддерживают и балансируют, что-то забирая и отдавая взамен. Лучше бы равными частями, но не мы решаем, соглашаясь с чужим эгоизмом, свой спуская с цепи, всё выходит случайно. Снова сомнительная теория на грани эзотерики. Да и мы, может, слишком похожи. Нет идеальных фигур, мы не фигуры вообще и на просвет любой союз сияет дырами как изношенная тряпка. Это очень плохой пазл, где каждый должен оторвать свою выпуклую часть и закрыть ей вогнутую, чтобы хоть кому-то подойти. Ты сделаешь это сам либо тебя заставят. Какой-то очередной компромисс, какая-то очередная попытка влиться, стать удобным миру. Свои пустоты ничем не заполнить кроме себя самого.
    Так что не увлекайся слишком выковыриванием новых дыр для кого-то другого. Ты не пустой, но не бесконечный.
    И, конечно, я не смею говорить, что кто-то другой может быть один. Не ограничивай себя, наверное. И меня.
    Потому что закрыв одну сторону, всё равно останется три других, и ты снова голодный, снова не удовлетворён.
    Не слушай меня. Забудь.

    Мы в стазисе, поставили на паузу всё что между нами творилось, начинаясь и заканчиваясь без конца, по кругу. Остановились подумать, что-то по мелочи сделать, как-то друг друга понять, себя понять тоже, посмотреть на карту, вспомнить куда идти, но, прежде, решить, настоящий ли с нами попутчик, верно? Так.. почему же обязательно нужно проверить и удостовериться, всё взвесить и оценить, если оценочность любого мнения доказана..?
    Если появляются вопросы, разве это не сигнал к тому, что спутник уже какой-то сомнительный? Почему так хочется себя убедить в том, что всё это кажется или, наоборот, не показалось, м? Слишком страшно остаться одному, слишком сложно снова среди тысяч пугал искать то, что с живыми глазами? Перестань, мы оба знаем что во мне нет ничего особенного.
    Кроме, пожалуй, неебической харизмы, сладкого тела и языка, что скрасит любую паузу и/или доставит удовольствие.
    Но и ты не это ищешь.
    Можешь кормить себя самоубеждением, что это можно принять, сколько захочешь, я дам тебе столько времени, сколько смогу, но, похоже, я смог забросить камень(нож), который не тонет. Заполняя собственные пустоты мной, прошу, вовремя остановись, не поперхнись, примиряя в себе непримиримое.
    Наши действия так тесно переплетены с этими мыслями, что проносятся пулями в голове, оставляя всё больше вопросов и меньше утверждений, уверенности в своих убеждениях, в себе. И вдруг все это делает только хуже, вдруг, выводя меня так из баланса, Томас, ты столкнёшь меня случайно в очередную пропасть, а я просто не захочу группироваться? Вдруг все мои убеждения были столпами творения и один треснувший вызывает дрожь по земле, на которой так сложно что-то новое строить, но два треснувших.. может я не на столько упорный, может это тоже привычка так думать?
    Мне страшно. Тебе нет?
    Моя жажда, моё простое и плоское желание никуда не делось, оно есть, но теперь есть что-то ещё, оно формировалось так медленно и вцепилось в землю так основательно, стоит косое, не то новый столп, не то осколок старого. И я пытаюсь понять что, что именно и почему только теперь. Эта теплота, от которой пахнет мамой, знаешь, приятная, но пугает, она мне не нравится. Какой это уровень любви? И нужен ли он мне, готов ли я себя туда пускать, разрешать себе наесться надеждой и не сблевнуть смогу ли..? Надо ли разрешать тебе этим так запросто баловаться?
    И чтобы все это понять в паузе образовавшейся где-то между наших взглядов и фраз, между касаний уловить что-то еще и не отвлечься, внимание не сбить, оно у меня, знаешь, очень расшатанное и неспокойное от долгих попыток что-то не замечать или замечать что-то в других, хоть что-то.. и я.. и мне.. и.. так сложно сосредоточиться и мне бы о ноге не пожалеть, о намерении этом, не решить что это шанс мной упущенный, ведь снова и в который раз я все дышу перед смертью и не могу никак надышаться. Этого недостаточно.
    Я не знаю чего хочу и ты говоришь, что это нормально, успокаиваешь касанием в поцелуе неубедительно, а я разрываюсь между несколькими версиями тебя, в зеркалах размноженными, своё отражение в них вижу раздробленное, кто из них я, кто из них ты? И теперь, тебе подобно, подаю смешанные сигналы. Войдя, я обещал избегать отражений и вижу их теперь всюду. А ты становишься мной, спрашивая чего я хочу, желая, чтобы свидание мне понравилось, берёшь инициативу, не знаю специально ли, отражаешь ли или правда этого хочешь или просто дразнишься, над слабостью моей нагло надругаясь, но если бы хотел, разве отказался бы целовать меня вчера, даря это заботливое, неправильное объятие, разве отказался бы, скажи? Засомневался, остановился, на вопрос "до завтра" ответил "возможно". И я отказываюсь тебе отдаваться теперь, потому что это то, чего я хочу, и не факт, что ты хочешь того же. Не факт, что и ты порядочный попутчик, не факт, что не пользуешься мной, но это нормально, я для того и существую, пользуйся.
    Так что же не так?
    Я думаю об этом.. и не хочу продать себя слишком дёшево. Реши, ты хочешь меня или хочешь вечно думать об этом? Сколько захочешь, Томас, правда, ты знаешь где меня найти, ты знаешь где на меня посмотреть. У меня есть гордость, у меня есть цена.
    Между нами всё стало настолько не понятно, что такая базовая определённость не помешает. Звучит логично? Годится.
    На волне эмоциональной приподнятости можно решить сгоряча что угодно и запросто снова признаться в любви, я знаю, не хочу тебя путать, не хочу чтобы ты однажды взял свои слова назад. Не хочу себя с ума свести, с этим ты сам прекрасно справляешься. Мы(ты) решили, что нам надо подышать, а не задыхаться. Давай так и сделаем? Ведь именно поэтому перешли от случайных, хаотичных столкновений к свиданиям, верно? И если ты решишь, что я не стою твоих усилий, то мои двери всегда открыты, не забудь наличку.
    Долго ли продержится эта моя защита при твоих настойчивых поцелуях?
    Давай просто переживём этот очередной день и посмотрим что будет завтра.

    Выныривая из телефона, приподнимаюсь на локтях. Встречаю твой взгляд, полный боли от ревности. Ты глушишь её в себе, топишь, наверное. Зачем? Отдай мне её всю, всю эту ревность выплесни, не съедай себя изнутри. Упрекни меня в чём-нибудь, обвини, ну.
    Но разве ты послушаешь?
    Она бьёт тебя по уверенности, снова, а я смотрю на тебя с искрами в глазах игривыми от понимания, что ты действительно ревнуешь. Меня.. как же тебе, должно быть, тяжело. И как будет тяжело, если ты что-то решишь решить. Улыбаюсь загадочно. Смаргиваю едва сформировавшийся, слабый упрёк, смотрю на тебя, брови чуть вскинув, мол, это всё? Это всё, что смогло из тебя вырваться?
    Дело не в телефонах, а в том, что что-то между нами такое пугливое, что его тревожит такая будничная.. любая будничная вещь. Пугает, сбивает, убивает, гонит или меняет. Или мы готовы всё это обменять на эту будничность? Легко отвлекаясь, переключаясь.. нет, Томас, нет, я не мог не ответить, там твой подарок.
    Бросаю бегло взгляд на твою руку у моей ноги, кончиком языка слизывая что-то приятное и тёплое с нижней губы.
    Связь остаётся между нами, пальцами твоими перебирает ткань моих джинс, будто крепчает. Или снова кажется, снова всё в наших головах?
    Я, знаешь, и так редко понимаю что фантазии, а что к реальности ближе, но теперь у меня просто нет шанса разобраться. Теряю стремление даже начинать и руки опускаются. Проще просто существовать в том, что есть так же, как и в том, чего нет.
    - Не сегодня, - сажусь плечом к спинке дивана, ногу эту неправильную оставляя для тебя(нас). Но если у нас ничего не получится с кино, то всё может быть. Об этом даже говорить не надо, твои мысли это сделают за меня, съедят тебя сами, сами отругают и сами опустят плечи. Усмехаюсь, привыкший к тому, что всё у нас всегда идёт не так. Возвращаю телефон в задний карман.
    - Массаж? - вопросительно вздёргиваю головой, улыбаюсь, разминая пальцы своих рук, показательно разогревая ладони. Мы это уже проходили и знаем как тебя успокоить. Всего лишь напомнить, что ты особенный для меня и в этом не будет ни капли лжи. Так непривычно, знаешь, чувствовать любовь вот так.. другую, не прямую, почти жертвенную. Задеваю тебя случайно, не хочу вновь сводить все наши старания в ноль. А ты и не знаешь, что разговор был наполовину о тебе. Не спросишь.
    Кладу тёплую руку на твою, что контакт удерживает старательно, пальцы перехватываю, обнимаю их ладонью, успокаиваю ненавязчиво.
    - Мы не остановились, нас нагло прервали на.. четвёртом, кажется, поцелуе? - говорю с долей злости на телефон, которая обоим нам понятна. Задумываюсь.
    - Или на третьем? - давай я прикинусь дурачком не умеющим считать и ты сам мне скажешь, - Хочешь продолжить?
    Мой черёд спрашивать чего ты хочешь, а то я подзабыл, ведь ты (как и я теперь) хочешь разного.
    Тяну тебя за руку на себя чуть, ногу опуская коленом к дивану ближе, упираюсь кулаком в подушки, приближаясь к твоему лицу близко-близко. Испытываю нас, пытаясь уловить чего же я такого особенного хочу теперь, что наитием не поймать так легко.
    - Или лучше покурим? - носом твоего касаюсь, так привычно теперь, так правильно, оглаживаю его кончиком, губами твоими соблазняясь, где-то на грани этого, где-то очень близко здесь есть то, чего я хочу. Или всё то же и я топчусь на месте? Заглядываю в глаза, такие красивые вблизи, такие блестящие с этого угла, такие любимые мной, такие.. мои.
    Руку твою на ногу тебе кладу, по колену к бедру веду, своей накрыв.
    - Подышим, может? - мы ведь так хотели подышать, - Или расскажешь мне что-то о том, что неправильно. Или я расскажу, - улыбаюсь широко, зубы показав, - Например, с моей стороны было очень неправильно отвечать на звонок, - толкаю тебя игриво в лоб, - Просто не культурно! Я так больше не буду, - прикусываю губу, ловя ложь за хвост, - Или буду. Как знать, - веду плечами неопределённо, начиная отстраняться.

    Отредактировано Felix Caine (10 Янв 2022 21:17:38)

    +1

    15

    Мы(я) так помешаны на выборе, потому что главное в жизни не выбирали, где расти, чем дышать, что впитывать из земли, в которую корни уходят. Не выбираем опору и привязи к ней, которые переламывают, но позволяют вверх тянуться. Не выбираем даже то, что она может оказаться сухой изнутри, слишком хрупкой, сломаться и бросить валяться в грязи. Не выбирал я то, что дотянувшись до верха своего душного и безопасного купола, сквозь стекло наблюдал за наружностью, узнавал, что существует град, ветер, снег, что время от времени наступает зима, все листья срывая с деревьев, лес превращая в черное траурное кружево, догадывался о том, что снег холодный и колкий, что где-то там что-то меняется. Не меняется температура в теплице, теплым, удушливым облаком оседает, сыростью пахнет, что-то требует взамен этой комфортной данности. Плати за всё что тебе дано, посмотри наружу, разве хочешь там оказаться? Облететь, сломаться, быть растоптанным, диким, ненужным сорняком, которому много и не надо, какой-нибудь дождь, какая-нибудь (любая) почва под ногами, мимолетное тепло, лучами пробивающегося через тень всех других растений, что в гонке за выживание тянутся без опоры, сами себя удерживая.
    К стеклу прижавшись, ощущаешь только притупленный холод, притупленное тепло, представляешь то, как дождь касается, фантазируешь.. Этот, другой мир кажется настоящим, кажется более честным, более полным, потому что не ценишь что имеешь, воспринимая как должное любую поддержку, любую заботу и хочешь больше, не можешь насытиться этим, потому что мы на самом деле меры не знаем, и, любопытством подстегнутые, всегда норовим сбежать, попробовать, испытать.
    И не понимаю теперь в чем смысл этой теплицы, зачем вся эта забота, если предполагается что без неё ты выжить не можешь. Мы все не знаем меры. Разве смысл всего этого не в том, чтобы выживать везде, чтобы этот путь быть способным пройти в одиночку, если надо, если придется, если захочется. Чтобы не извечно искать опору в ком-то, в чем-то, чтобы быть способным и без неё существовать, видеть смысл, видеть цель. Быть способным, но не обязанным. Разве это такой большой выбор? Разве это такое уж невыполнимое желание? Что-то где-то пошло не так, и может дело совсем не в нас, никто нам не желает зла изначально, но благими намерениями ему путь выстилается.
    Я питаюсь сам собой, отсекая планомерно все источники, в которых ощущаю привкус ядовитый, слишком сладкие и приторные, собирая при этом камни легко, уверенный в их инертности. Они просто лежат бессмысленной грудой и могут стать чем угодно. Неустойчивым замком, глухой стеной или уродливой грудой. Они лежат мертвым грузом, давят на грудную клетку и мешают вдохнуть, а я съедаю что-то в себе так же постепенно, как теряю опору, ориентиры, смысл.. Отказываюсь от чего-то в себе, взвешивая и слепо выбирая, что мне важнее, без чего прожить можно, чтобы сохранить то, без чего не смогу наверное. Интеллект возбуждает, Феликс, может только потому, что всё ради него мной было брошено в огонь метафорический. Каждый сам выбирает что растратить, что сохранить, я выбрал это. И не жалею. Может в идеальном мире такой выбор не стоит, а в приемлемом мире всё тратится соразмерно, в каком-то условном балансе сохраняясь. В каком-то мире, но мы живем в этом. Всё это в наших головах.
    Расчертив себя на простые фигуры, упростив до пирамиды потребности, свою жизнь на квадраты черно-белые, удивляемся что на поверку все стороны изъедены, не ровны, зияют провалами, границами стертыми и как ни складывай головоломку, целое не выходит.. Всегда чего-то не хватает. Почему? Как научиться ценить то, что имеешь? Как перестать смотреть на горизонт и гадать что за ним? Как убедить себя что это несуществующая линия, если она очень четко разделяет небо и землю. Смотреть строго себе под ноги, избегая её вниманием? Смотреть строго вверх, голову запрокинув, пока в глазах не потемнеет, пока призрачные драконы в облаках не начнут казаться самыми настоящими? Что-то выбирать, от чего-то отказываться, ценить что имеешь и не желать того, что иметь не можешь. Где-то здесь должен быть смысл, но его будто совсем нет.
    Перекрыв все базовые стороны, почему бы не остановиться, почему бы не разглядеть что-то красивое в траве под ногами, в песке сквозь пальцы просыпающийся, жить моментом, ещё одна заёбаная фраза.. Но ты сам сказал, это путь. Это река жизни. Хотелось бы быть целым, чтобы и в одиночку его пройти, но живем среди себе подобных (разбитых и поломанных), опыт перенимаем невольно, чтобы покрепче гроб сколотить, на нём по течению тоже можно сплавляться. Куда занесёт, отдаться случаю, потоку, расслабиться и получать удовольствие. Может прибьёт к берегу с маковым полем, может в болотистую заводь с ядовитыми ягодами, может в водоворот бесконечный.. разобьет о камни утёса, а может повезёт и эта река окажется тихой, бережно пронеся до самого конца очень мягко и спокойно.
    Гроб неуправляем, и может только для этого нужна лодка.. знаешь, в ней тоже можно отправиться в последний путь, есть такая традиция. В огне, за закате, к горизонту, тебе понравилось бы.
    Не закапывать, отпускать.
    Но зачем тебе всё это, ведь в пустоши совсем нет воды, ты прав, нет смысла. Ты всё решил, так зачем меня убеждаешь во всем этом? Всё это в моей голове, а она — не твоя забота, не на твоих плечах, у тебя есть своя. Мы много чем обменялись и переливаем мысли из одного полупустого сосуда в другой, в надежде что какой-то из них полным станет. Закрыть бы трещины, пробелы, сколы, чтобы не терять ни капли, правда? Но любой союз зияет дырами на просвет и плачет наполнившись. Или что-то меняется, скажи? У нас получается? Или всё это гнусная попытка облачить в базовую физику то, что с ней не имеет ничего общего?

    Дойти до сути, добраться до того самого момента, где что-то пошло не так, что-то исправить изнутри, исправить по-настоящему (это как?), не с виду, не на поверхности. Зайти так далеко в своих мыслях чтобы любой намек на их стройность рассыпался, рассеялся, бессмысленным всё стало, очередной развеянной иллюзией, за которой только беспросветная чернота, и бессилием от этой бесконечности окатывает, рассеять внимание, отпустить цель, отбросить только что пойманный смысл, чтобы его очередную подоплеку разглядеть, новый самообман, новое поле с просветом старого неизменно. Снова пустые руки, снова бесконечность и бездействие. Её не охватить, не починить, не исправить, а может и не нужно?
    И если вдруг ты ощущаешь себя целым, если я ощущаю себя целым с тобой, то разве нужно что-то ещё?
    Что-то меняется, и если правда меняется, если на самом деле что-то между нами случилось особенное, то..
    Твоё рвение что-то мне показать, от чего-то отвернуть, что-то сделать.. благородно конечно, особо ли? Если ты настолько добр, что готов помочь каждому страждующему, заблудившемуся, потерявшемуся. А я готов принять все камни и мусор тоже от всех и всегда.. им ведь тяжело. Разве тут есть что-то новое? Разве что-то особое случилось в этом?
    Мы всё это делали до.
    Так что поменялось? Поменялось ли, или нам просто хочется об этом думать?
    Может не зря мы меняемся ролями, отражения проклиная.
    Быть особенным звучит приятно, кажется значит что-то, кажется, что это навсегда, универсальная стоимость кого-то, но особенный ты для меня, моё чувство к тебе для меня особенное, и это вовсе не означает что-то хорошее, абсолютное, всеобщее. Это не для всех, это между нами и только, Феликс.

    Не важно как мы представим свои личности друг другу, не важно какие схемы нарисуем логичные, расчертим на коленке и распишем всё что знаем, попытаемся просчитать всё что не знаем.. всё это в наших головах, недоказуемо. Человек может действовать и чувствовать, остальное — мысль на грани фантазии, и в ней тоже можно жить. Как на дне с приглушенными красками. Если каким-то образом хотя бы одну из сторон пазла можно сложить, то, знаешь, это на одну больше, чем раньше.
    И знаешь, я смотрю на тебя здесь и сейчас, смутно вычитывая что-то настолько мелко между строк, что легко обмануться, и думаю, что как для человека, который не хочет будущего, не видит его и знать не хочет.. ты слишком много о нём думаешь. Ты спрашиваешь кто я тебе, кто ты мне, почему особым привкусом эта связь отдаёт, когда пытаешься перегрызть. Готовишь меня к тому, что скоро, очень скоро всё закончится, не начавшись в общем-то даже. Всё закончится там, где наши неизвестные желания разойдутся, как минимум потому что кто-то из нас должен оказаться прав, да? Почему это обязательно должно быть похоже на игру, где по клеточкам надо кого-то обставить, окружить пешками своих мысленных обрывков, будто бы выигрыш лучше подарка, заслуженнее что ли, ценнее. Почему эта привычка так сильна, как страх лишиться того, что можешь обрести. Недоверчивые, запутанные, потерянные, слепые в тумане, ощупью что-то (друг друга) нашедшие боимся глаза раскрыть, увидеть, разглядеть, ведь приятнее домыслить, что неровности по грани любой фигуры будут идеально подходящей под твои собственные, что-то восполнит, закроет дыру. Ещё немного пожить в сладкой фантазии, насытиться ощущением целостности, будто это возможно. Домыслить себя же подрезать, решить всё это тщетная суета, ничего не складывается, фатальность не отступает. Скажи, чего ты больше хочешь, разбиться или бесконечно это представлять? Ведь ты прав.. вечного счастья не существует, но не прав в том, что только поэтому боишься его допустить, сбежав на маковое поле, обнеся его колючей проволокой чтобы ни дай бог никому не пришло в голову тебя оттуда вытащить, развешиваешь яркие предупреждающие об этом знаки повсюду. Не можешь уснуть достаточно крепко, поэтому вечно беспокойный, рассеянный, уставший, вечно опасающийся, что это всё же произойдёт.
    Похоже на мечту. Похоже на простое желание. Похоже на немой крик. Похоже на то, что я не могу перестать слышать в своей голове. Я хочу тебя вытащить, зная, что ты назовешь меня эгоистом и будешь прав, ведь ты обещаешь мне показать как быть счастливым. Слишком заманчивая награда, слишком благородное намерение, слишком сложное желание, почти невыполнимое. Ты проснёшься и наморщишь недовольно нос, станешь ругать меня за это решение неубедительно и доведёшь до поворота, пригрозив бросить на нём, может быть сразу за, чтобы я покрепче за тебя схватился. Вырвешься и вернёшься к макам? А вернувшись, станешь ли ждать, что вернусь за тобой и я?

    Мысли объемнее предложений, суть обширнее слов, то ли неуловимые, то ли несуществующие. Изменчивые может, как и наши желания. Никто не закроет все четыре стороны одинокого кусочка пазла собой, их закрывают разные фрагменты, вплетая в какую-то общую картину мира, которая в итоге может нам и не понравиться. Что на ней? Цветущий сад, пустыня, темный омут, может земной шар со всем этим сразу? Мы не узнаем никогда, потому что видим только соседние, выводы делая по ним. И если рядом песок, значит ты в пустыне, если рядом иссиня-черная глубина, значит водоём.. Даже если в каждой твоей стороне провал, каждый из них разный и одинаковыми фрагментами не закрыть, любым не закрыть, я знаю это, но по необъяснимой причине подстраиваюсь под каждый, окружая собой, не успевая всюду конечно же, ведь я не могу быть всем и сразу, целым миром, полной картиной. Всего лишь связью между тобой и всем остальным, от чего ты оторван. И кажется.. в этом будто и есть смысл.
    Ведь ты знаешь, что никто не пуст, я знаю что все в пустоте поодиночке.
    Где-то здесь мы возможно оба ошибаемся. Задаем вопросы, дух переводя, смотрим на дорогу и маки на её обочине, излучину реки с нестройным кладбищем каких-то могил. Всё, что мы пытались не замечать, что оставалось на периферии внимания рассеянного или вовнутрь обращенного, теперь предстаёт перед нами и руки опускаются, потому что кажется невозможно всё это решить сейчас (никогда), ничего не изменить, не исправить, не пережить по новой, а так жаль, ведь теперь рецепт как нужно было это сделать видится понятнее. Одному или с кем-то идти, это одна дорога или целая сеть, как понять, как проверить, что это тот попутчик, что если он нужен то и путь твой.. все твои сомнения оправданы, все твои вопросы резонны, все мои ответы бессмысленны, потому что всё это замшелый лабиринт в наших головах.
    Наши мысли сплелись, стерли границу различий, смешались в коктейль. Бьёт по голове и ногам. Может поэтому нам нужна эта пауза, передышка, привал. Никто не говорил, что мы должны вечно идти, что должны вечно бежать, до острой боли там, где живут ощущения, сгорая, задыхаясь, ничего не видя по сторонам, ничего не различая впереди и всё это мусором назовя спешить оставить позади.
    Нам нравится быть заложниками обстоятельств, это легко, это обещает, что если уж какой-то всратый рыцарь пройдет все заслоны, пока мы запираемся в башне неустойчивой, где нет замков, где дракон — просто тень рваной тряпки, то мы значит и правда того стоим, значит важные и особенные. Но мы просто люди. И в этом нет никакого разочарования, потому что люди, знаешь, разные. Ты знаешь это лучше меня, в каждом что-то находя, тогда когда я не нахожу ничего. Так в чем же разница в итоге? Почему особой связь между нами ощущается? Мы её придумали? Мы хотим чтобы она была, нам это нужно? С чего вдруг, почему всё что в нас всегда существовало вдруг оказалось важным, особым, нужным? Почему эта нам обоим незнакомая дорога вдруг приебалась, почему мы снова и снова расходясь, всё равно сходимся, сталкиваемся, нагоняем друг друга. Может потому что нам всё же по пути?
    Только до поворота, скажешь ты, только подальше от поля, скажу я.
    Всё это не имеет никакого логического оправдания, а мы его ищем фанатично, загнанно, ровно до тех пор пока не посмотрим друг другу в глаза. Бесконечно прогоняя все свои мысли в безмолвном диалоге каждый понимает что-то своё.. а разве должен что-то чужое? Разве не за этим бесчисленно вопросами задаемся ничего не говоря друг другу, тебе не нужны мои ответы, тебе нужны твои собственные. Никакая мантия и наброшенный на неё авторитет не сделают их правильными и подходящими. Никакая ученая степень не дает права на абсолютную истину. Посмотри на книжную полку, там много таких.. признанных, почетных, очень-очень умных, но все они друг с другом спорят бесконечно. Открой одну обложку, найди там правду, открой следующую и прочти что всё то была наглая ложь. Какой смысл верить кому-то, если себе не можешь. Какой смысл брать ответственность за кого-то, если себя перепоручаешь взаимно, отдаваясь потоку, рукам, поводкам.. Оба ведомые, оба спасатели по шею в трясине увязшие.
    Видишь, нет смысла.

    Твои ожидания в отражениях множатся, как мысли разбегаются калейдоскопом осколков, где ты, а где я? Непонятно, кто из нас подстраивается, кто терпит, кто жертвует чем-то во имя неизвестной цели. Кто из нас больше нуждается, кому больше нужно быть кому-то нужным.. Это наш стиль, нам так нравится страдать, что даже сейчас, что-то себе пообещав, мы бесконечно оглядываемся и ищем обо что ещё порезаться, как пустить кровь, оправдывая порыв тем, что она конечно же дурная. Сомневайся, Феликс, во мне и моих намерениях, потому что не факт, что я и правда порядочный попутчик, что попутчик вообще, что не играю тобой в какую-то свою игру, на ходу переписывая правила. Ведь это так на меня похоже, правда?
    Ведь так привычно по кругу одни и те же желания испытывать, хотеть тебя больше, чем об этом думать, считать поцелуи и никогда не открывать неправильные, болезненные, нездоровые, но очень нужные объятья. Знать что завтра мы увидимся, без “но” и “возможно”. Всё это совсем не присуще живому человеку, ведь это совсем не похоже на правду, да?
    Ведь всё это только моя ответственность, потому что ты решений никаких не принимаешь, твоя дверь открыта для предложений, не забыть бы убедительное вознаграждение.
    Не подавиться бы тем, что в себе примиряю, не обломать бы пальцы, удерживая эту связь, наивно касаясь штанины, не стать отражением тебя, спрашивая чего ты хочешь.. ведь я почему-то не имею на это права, не могу этого хотеть, не должен.
    А ты должен?
    Я знаю где тебя найти, а ты знаешь где потерялся? В темной чаще без троп и просвета в кронах, она пугает, потому что неизвестность всегда так делает. Здесь нет дымки, потому что и без неё видно не дальше вытянутой руки, завтрашний день всегда под вопросом.. или это мы сами таким его сделали? Я думаю об этом, о том, как сильно похож на своего отца в том, что решаю что тебе нужно снова, и от меня здесь только извечное стремление с тобой свериться, спросить, убедиться.. согласие на это получить хоть какое-то. Как долго это будет работать, скажи? Как скоро ты пресытишься этой сомнительной прогулкой, как скоро тебе надоест этот шквал противоречивых желаний, кривых отражений, бесконечных вопросов? Как скоро ты перестанешь думать о том, что в моей голове, как скоро брошу и я попытки в неё забраться, игнорируя всё остальное? Когда мы начнём ценить то, что у нас есть, Феликс?
    Ловлю в твоём взгляде что-то похожее на сожаление, мою вспыхнувшую ревность охлаждающее. Можешь сколько угодно считать её признаком особого отношения, лишь бы оно в итоге не свернулось вокруг твоей шеи. Можешь улыбаться мне взглядом, напоминая, что я особенный, мирясь с тем, что между нами что-то настолько робкое, что бежит, прячется, исчезает? не существует?, стоит только заострить внимание,. и убеждать, что я (не)могу примирить непримиримое и не поперхнуться. Я буду в это верить столько, сколько смогу, сколько найду поводов для самоубеждения. Пока ты не скажешь обратное. Пока не окажется, что примирять в себе моё к тебе неровное чувство слишком сложно, больно, глупо.
    Может оказаться слишком поздно, верно? Ведь это моя ответственность, то, что ты здесь сегодня, что хочешь пережить этот день и посмотреть что будет завтра, что я соглашаюсь на все твои условия, пытаясь утопить всё плохое, как ставшие привычными камни. Не тонет мы знаем что, остаётся на поверхности, всё портит, правда?
    Как раньше не получается, что-то поменялось, наши желания стали новыми, а привычки остались старыми.

    Не сегодня, ты говоришь, облокачиваясь на спинку, я смотрю на тебя с выдохом улыбнувшись. Не сегодня так завтра, добавляю мысленно, любовно подкармливая горечью самого себя. Это так глупо.
    Смотри как быстро стало привычкой, как буднично ты предлагаешь мне массаж, точно зная, что это сработает. Сглаживаешь углы по-своему, зачем, Феликс? Зачем помогаешь мне примирять то, что, ты уверен, я примирить не смогу в итоге. И ты прав отчасти, это совсем не то, чего я хочу. А чего я хочу? Тебя переделать, изменить, под себя.. но как это возможно если я сам для себя потерян и во всем этом открывшемся хаосе пытаюсь найти. Долгий ящик, в который откладывались все неприятные мысли вперемешку с надеждами, с последствиями прошлых ошибок, с подсказками к ответам, в итоге оказывается ящиком Пандоры. Всё вскрывается и уже нельзя остановить, загнать обратно, вернуть на место, забыть, закрыть, придавить чем-то потяжелее, как-то жить. Потому что хочется иначе, больше, что-то ещё.
    Я не знаю и так же как ты боюсь оступиться. Даже в паузе, даже в стазисе, где всё ненадолго потеряло вес, замерло на подышать, мы подышать забыли, не захотели наверное, опьяненные, похмелье не отпускает никак и я не знаю какая волшебная таблетка от него поможет. И я совсем не уверен что захочу её проглотить.
    Потому что ты мою руку сжимаешь с теплом, которое просто так не бывает. Прикрываю глаза, медленно вдыхая ощущения. Думаешь тебе и правда нужно что-то делать, говорить, убеждая меня в том, что всё это что-то значит? Думаешь я и так не знаю, что ты здесь не из праздного любопытства? Что вчера тебе и правда нужны были именно те, извращенные объятья, а не пылкий поцелуй? Что ты и правда хочешь, чтобы я принимал всю правду о тебе как должное?
    Или всё это в моей голове, самообман высшей степени?
    Поднимаю веки, ты приближаешься, продавливая диван свободной рукой, носом моего носа касаешься, в глаза так.. очень близко заглядывая, куда-то очень глубоко, наверное туда, где живут чувства, и они тут же откликаются, блеском отражаясь.
    Все наши мысли неизменно давят на плечи, в голове обитая, кажутся слишком сложными, как для правды, кажутся слишком неуверенными желания, когда вокруг них так много условий, так много сомнений, так много всего.. И всё так просто становится, стоит только посмотреть в глаза. Я не понимаю как это работает, что тут трезвость, что обман, что иллюзия, что в наших головах, а что на самом деле, и в чем тогда разница если, черт возьми, ощущается по-настоящему.
    Улыбку топлю в уголках губ, повинно зажмуриваюсь, коротко усмехаюсь, едва показав зубы. Хочу ли я продолжить? Ответ очевиден в том, как невольно к тебе тянусь подбородком, шею втягивая в тесноватом горле свитера. Но это не всё, чего я (и ты тоже) хочешь, замирая в прикосновении доверительном этом.
    — Четвёртом. Или третьем, — негромко говорю, переходя на шепот. — Или первом. Я не считал, если честно.
    Мягко высвобождаю ладонь из-под твоей, накрываю плотно, твоё тепло через ткань ощущая. Я хочу продолжить эту близость иного уровня, потому что она лучше любых слов что-то лечит, в чем-то важном уверяет, успокаивает. Потому что она — это то, чего мы хотим, чем не можем насытиться на самом деле и никак не можем понять, что для неё не нужны особые, специальные проявления, жесты, слова, действия. Она просто есть во всем между нами, ей совершенно не важно тонем ли мы в поцелуях, пьяны ли, курим сигарету на двоих, молчим, злимся или как сумасшедшие трахаемся. Может она — это суть, а мы отвлекаемся на форму, теряя главное из вида.
    Толкаешь меня шутливо, рассказывая о том, что неправильно, я беззвучно смеюсь этому и быстро сменяю улыбку чуть приоткрытыми губами, ловлю взглядом твой, когда начинаешь отстраняться.
    Снимаю руку со спинки дивана, твоё неопределенное плечо накрываю. Ты будешь отвечать на звонки и сообщения, я знаю это даже до того, как ты поправляешь своё категоричное заявление важным этим дополнением. Возвращаю тебя к себе, кончиком носа снова касаясь, прикрываю глаза, утонув в искристой зелени твоих, эта легкость между нами такая странная, такая тонкая завеса между нами и всем остальным, что её тревожит любой, даже самый легкий ветер, даже намёк, даже призрак того, как обыденно мы оба можем справляться со всякой хренью в ком-то другом. А нам ведь так позарез нужно быть особенными друг для друга, что мы этот факт взвешиваем, измеряем, под лупой разглядываем и разбираем по косточкам.
    — Подышали вроде, — сквозь неопределенную улыбку роняю, думая о другом.
    Слишком больно ошибаться.
    Слишком высоко чтобы падать.
    — Не отвечать тоже неправильно наверное, — растягиваю слова в которых мало смысла, в мыслях собственных пропадая, — Кто-то может ответить вместо тебя, — соскальзываю кончиком носа по твоей щеке к уху, — И если бы я тебе позвонил, мне бы не хотелось, чтобы ты не ответил, — как я не ответил Мие, слишком увлеченный тобой, сбежавший от них, от воображаемой погони, которой не было.
    С твоей ладони на моём бедре соскальзываю на запястье, плавно пересчитывая браслеты, к локтю подбираюсь, плечу, с другого к шее перебираю пальцами, большим поглаживаю угол челюсти, невидя нахожу твои губы, накрывая подушечкой поперёк с просьбой помолчать.
    — Знаешь, это одновременно очень просто и совсем нет, — ведь я знаю, правда знаю, что звонки не важны, что все другие тоже, что я мог бы презирать твою работу саму по себе, но вместо этого готов задыхаться просто от мысли с кем-то делиться, потому что не мог бы, даже будь всё что ты делаешь образом жизни. — Впрочем, как обычно у нас и бывает. — говорю это без надлома, внутри привыкший к противоречию, не видящий ничего страшного в том, чтобы наконец сказать это вслух. Это просто факт. Как и то, что я буду тебя ревновать как ущербный безумец, пока не закончусь, как и то, что ты будешь это принимать сколько сможешь.
    Пока кто-то что-то не решит решить.
    И всё же, почему мы не ценим то, что имеем даже сейчас?
    Поверх твоего плеча на видимую часть квартирки пространным взглядом смотрю, голову к тебе поворачиваю, от неё отворачиваясь, взглядом теряюсь в темных кудрях волос, щекочущих мою переносицу в этой близости, пахнущих чем-то салонным, помимо незнакомого ягодного парфюма, вдыхаю глубже, выдыхаю, прижавшись лбом к твоему виску, слегка целую под скулу вблизи мочки уха, отпускаю тебя, соскальзывая к локтям обеих рук, поверхностно обхватывая горячими ладонями, отстраняюсь немного, задерживаясь лицом к лицу, в широких зрачках мерцающие блики позолоченных трещин разглядывая. Или это отражения приглушенных ламп? Смаргиваю пронизывающую на подступах печаль, привычную, горько-сладкую, щемящую. Мне надоело ей питаться, а тебе нет? Поджимаю губы, прикусывая на нижней вкус твоей кожи, улыбаюсь глазами раньше, чем ртом.
    — Слушай, — достаю телефон из кармана, торсом к тебе подавшись ближе, наклоняю чуть голову, снимая блокировку и открываю карту в поисках ближайшего кинотеатра, подсаживаюсь ещё ближе, — Нам сюда? Или.. — двигаю схему нашего района плавно, удерживая экран так, чтобы нам обоим было хорошо видно, — Идти минут тридцать, может прогуляемся, что скажешь? — вопросительно приподнимаю брови, на тебя глядя близи, головой к голове в этой необходимости разглядеть адреса и улицы города, бегло отвлекаюсь в угол экрана на часы, припоминая время сеанса, — Спешить некуда, можно выйти попозже, ну или пойти длинным путем.

    Отредактировано Thomas Young (22 Янв 2022 17:47:35)

    +1

    16

    Так хочется поделиться всем, разделить с тобой, знаешь, все свои мысли, все свои открытия и закрытия тоже. Хочется с тобой одним целым стать, перенять всё что есть хорошего, своим плохим не затравить постараться, разбить все свои убеждения о твои нерушимые, стать счастливым. Хочется донести что-то, до себя в первую очередь, но сбиваюсь, конечно же сбиваюсь, под ноги, размечтавшись, не смотрю, спотыкаюсь, а затем смотрю только вниз, не размечтаться чтобы, забываюсь. Мысли пугливые, основательные, весёлые и грустные, разные, представляешь, любые, приют им даю, как всем, себе приюта так и не находя. Никто не скажет какие мысли мои, какие вселили в меня другие, какие я по ошибке приобрёл, путь свой в одиночку шагая, какие нашёл, ненужные, кем-то оставленные, додумываю, в надежде, в гнилой этой надежде, перестать наконец быть одиноким, отказываясь каждый раз осознать до конца, что таким я и являюсь. Все, на самом деле. Никто не скажет, потому что никто не слушает, не слышит, не видит и не хочет смотреть, у каждого, ты прав, своя голова на плечах и в ней мы всё равно одиноки, сколько слов не подбирай, как близко не подбирайся к кому-то со своими, навязчивыми, узлом стянутыми, как не пытайся распутать хоть немного чужие комки, по бартеру, снова надеясь, закрываясь не до конца, двери вечно открытыми оставляя, что, может, где-то в мире есть взаимность. Что, может, я не безнадёжный совсем, если, идиот, верю, что она где-то есть, где-то будет или уже, может, была, я просто не успел застать, не смог узнать. Открытым оставляю себя всему новому, впуская оптимистичные мотивы, они тонут в моих пессимистичных, не выдерживая нагрузки, не выдерживая никакой критики и только фатальность свою сложнее всего подвергнуть сомнению, потому что так сложно спорить с самим собой, ты знаешь, потому что суть её доминирует над всем, надо мной.
    Тайно стыжусь её, не каждому первому показываю, ты ведь знаешь, ты ведь видел, выводя меня из масок, налипших усталостью под глазами, в прорезях видя что-то живое, сколько пришлось тебе пройти поворотов лабиринта моего, что вечно меняет цвет, структуру и логику, лабиринт, в котором всегда поворачивая направо найдёшь не выход, а петлю, и мы ходили по кругу, так долго ходили.. Не хочу тебя этим кормить, конечно нет, ведь в тысячный раз от усталости пытаясь узнать в приевшемся пейзаже что-то новое, приходишь к тому, что что-то всё же меняется, ведь лучше в старом камне разглядеть новый, чем признать, что потерян, потому что любой в таком положении сдастся и настанет момент отчаяния, минута слабости.. никто не любит слабых, я знаю. Все любят только сильных, только на что-то способных, только самых красивых и обязательно много(-)обещающих. Это закон эволюции, это игра мироздания, это гнусная попытка облачить в базовую физику то, что с ней не имеет ничего общего.
    Я глуп и несу околесицу.
    Лезу не в своё дело, конечно же лезу, потому что своих дел не имею, не желаю иметь с ними ничего, и ты закрываешься, я понимаю.. не смею мешать.
    Хочу исполнить всё, что наобещал. Всего лишь.

    Мы все на кого-то похожи неизбежно, перенимая паттерны поведения неосознанно, не выбирая. Жертвы обстоятельств, ставим их выше собственных решений непроизвольно, потому что они сильнее, мы это выучили. И если я совсем не похож на своего отца, значит я весь в мать. Значит..
    Станешь ли ты собирать пазл, в котором заведомо знаешь, что не хватает деталей?
    Важнее процесс или итог?
    Давай не будем.
    Тебе не нравятся мои мысли, они пугают тебя, они и меня пугают не меньше. Давай сбежим от них.
    Не думать об этом, не думать ни о чём.
    Отложить в долгий ящик и разобраться с этим когда-нибудь завтра(никогда). Это я умею лучше всего.
    Ты устал, тебе эти забеги в хуй не упёрлись и это нормально. Тебе нужно дышать, тебе нужны паузы и привалы, тебе нужна последовательность, нужна вдумчивость, крыша, теплица, оранжерея. А я так хочу с тобой собой поделиться, так хочу в себе тебя поселить, открываясь так, как не открывался никогда, что спешу, обещал не давить, обещал что-то, дурак, но теория и практика как всегда враги. И вот, у тебя уже нет желания меня и дальше убеждать в чём-то, размышлять о том, что не имеет смысла, ты хочешь лёгкости, а это, знаешь, честно. Любое твоё желание, Томас.. каждое твоё проявление эгоизма берегу, боясь упустить из вида, ведь я всегда рядом с тобой беспробудно пьян.
    Набраться терпения. Ценить то, что имею, не имея ничего ценного.
    Когда твои мысли начинают меньше вонять оптимизмом и больше пахнуть сомнениями, это становится похоже на правду. Тогда я могу кивнуть и поверить тебе(себе), что всё это имеет смысл и ты адекватный, справедливо всё оцениваешь, ведь кто-то в этой машине должен быть трезвым. Тогда я искренне верю тому, что ты слушая слышишь, а не делаешь вид и это очень важно. Мне. Не отмахиваешься от меня, а воспринимаешь серьёзно, как равного, потому что я вырос и всё равно ничего не понял, а мне обещали что будет иначе.
    Каждый понимает что-то своё, потому что чужие ответы не интересны, справедливо думаешь ты, а я не хочу соглашаться с этим. Главное здесь не ответы, ведь их ни у кого нет. Важнее сам диалог. Процесс или итог?
    И процесс и итог.
    Не нужно чужое понимать, конечно нет, ведь мы не чужие..
    Ведь мы не чужие, правда? Мне так хочется, так важно достичь этого понимания, когда мысли едины, когда слова не нужны, когда договаривать глупо, когда можно не тратить силы на подбор и объяснять каждую свою мысль, когда всё ясно без слов и можно расслабиться, можно просто быть, прям как ты хочешь, мне очень понравилось, это такая редкость, Томас, я искал эту диковину, путая её со всем подряд, но всё, что мне нужно есть в тебе, всё, чего я хочу живёт в твоей голове, недосягаемое, не для меня будто, ты прячешь это от всех, от себя в том числе и..
    Я хочу разделить каждую твою мысль тоже, попытаться понять, услышать, неназванную.
    Свои рву на середине в который раз, потому что один не справляюсь, новым не хватает места.
    Слишком много хочу.
    Оказалось, наша связь не телесна.
    Мы стали кем-то друг другу, я всё спрашиваю кем же, а ты молчишь, страшась вместить объём осознания в шаблон. Страшась, Томас, не смей меня обвинять во всём, чего я боюсь, потому что я не один в этом. Я не один в пустоте, я с тобой. И мы кто угодно теперь, но не чужие.. верно? Снова мысли сомнениями елозят под коркой дурного моего черепа, я сам себя уничтожаю, не сигаретами, не распутством бездумным или взглядом на мир специфическим, искажённым, подбитым, но изнутри, мыслями, что переплетены, угловатыми, царапают нёбо, в горле застряв, я заливаю ранки всем, что хоть немного спирта содержит, в надежде, в ёбаной надежде продержаться ещё.
    Давай сгладим углы.

    Я совсем не уверен в том, что ты не сможешь в себе что-то примирить, не утверждаю, что у тебя что-то не получится. Никогда. У тебя обязательно получится всё, что ты захочешь.. если захочешь. Я лишь себя приучаю к мысли о том, что это возможно, даю тебе понять, что примирять не обязательно, что у тебя есть выбор, что выбор это свобода, ведь именно её я тебе обещал в первую очередь. Это мой новый конец, новый этап, за которым всё между нами начнёт кончаться. Ставлю цель и двигаю её, возводя условия до уровня трудно допустимых, чтобы с понедельника наконец повеситься. Слишком труслив. Не несу за это ответственность на случай, если сбудется.
    Не утверждаю и то, что примирить будет просто. Я буду с тобой спорить, занимая противоположную твоим взглядам позицию, потому что я.. такой. Не знаю откуда это во мне, но оно есть и я буду говорить даже о том, в чём ничего не понимаю, просто потому что.. везде нужен баланс, всем нужна помощь. Моя добрая натура тянется давить на ту чашу весов, что проигрывает, не важно чья, даже если против себя голос отдам, по теории вероятности однажды он будет и в мою защиту. Я хаос, мне всё равно чем быть.
    А сейчас.. ты прав, никому не интересно о чём плачет шлюха.
    Глупо просить тебя бороться, если вся твоя жизнь и без этого борьба. У тебя своя, у меня своя. Всё в наших головах. Их две на разных плечах, сколько носом не трись.
    Нянчиться со мной не твой уровень совсем, тебе бы зрелого, тебе бы целую личность, я понимаю, на такую опору нельзя положиться, мы оба сломаны, как бы не мужались. Потому всегда оставляю тебе шанс сказать, что ты всего этого не хочешь, бесконечно спрашивая чего хочешь на самом деле. Потому принимать не хочу подобные вопросы, не допускаю варианта от тебя отказаться и мне, представляешь, даже не страшно в себе это признать. Давно пройдена стадия, когда стук сердца бешеный рядом с тобой пугающим был, когда я узнал что такое любовь и что я на неё способен, когда понял, что не способен в полной мере, когда узнал, что заборы не единственная наша проблема. Теперь я узнал, что проблема глубоко во мне, и это в себе признать никак не могу. Где она? Ткни пальцем, я в упор не вижу.
    Прости.. но что же плохого в том, что я, распробовав, хочу безраздельно честным с тобой быть, что пытаюсь, что делюсь с тобой всем, что во мне накопилось за все годы до тебя? Что хочу поймать единение, вцепиться в него, в связь нашу зубами вгрызться, ничего не понимая, слепо, и никогда не отпускать, потому что это то самое, чего я лишён был однажды? Что хочу с тобой быть все часы что есть в сутках, даже если они стоят.
    Очень много, в этом очень много плохого, можешь не отвечать. Дурацкий вопрос. Глупо делить свою жизнь на до и после, вознося тебя до образа разделяющего. Это пахнет привязанностью, это ребячество, это эгоизм. Или доверие? Доверие, которому при всей сложности отдаться, все равно отдаюсь, отчаянно и безвозмездно, наименее болезненным способом, через отрицание и сомнения, подвергая тебя(себя) ближайшему рассмотрению, до самых костей, фанатично и неустанно, но не потому что люблю страдать, Томас, от обратного. Прежде чем бдительность окончательно потерять, хочу уверенным быть. Ведь от доверия до уверенности всё ещё не далеко, верно?
    Зачем ты начинаешь сомневаться меняется ли что-то, уничтожая все мои старания, выжигая их, в лодку посадив, отпускаешь, устав закапывать? Смотри, говоришь, как красиво, тебе же нравится, говоришь, ведь огонь это твоя стихия, говоришь, ведь по течению, всё как ты любишь, шепчешь. Моя душонка так наивна по сути своей, что я верю, что в глазах блики оранжевые принимаю, улыбаясь, ведь это и правда красиво, соглашаюсь, пустоту украшая песком, сглаживаю боль от ожогов самоубеждением в том, что так и должно было произойти, что я просто дурак, что этого не понял сразу, плохо старался. Наивность живёт во мне, питаемая этими крайностями, тесно вмешанными в грунт из боли и крови, потому что иначе она бы взлетела к горизонту, неудержимая, заносчивая, преодолела бы эту срединную черту, стала бы малой точкой в небе, не то птица свободная, не то самолёт по указанному маршруту, не то на очки налипло что-то похожее на пепел.
    Всё это одна и та же личность. Сложная, глубокая, не очевидная.
    Я ценю всё что у меня есть, посмотри, я не ценил, правда не ценил, правда принимал как должное, всё это кончилось плохо, ты видел фотографии. И сейчас не можешь на меня это так повесить, защитой прикрываясь, говоря, что все мы в этой ошибке одинаковы, нет. Посмотри, я ценю то, что у меня всё ещё есть отец, не смотря ни на что, я ценю внимание к себе каждого, кто хоть как-то его выражает, я ценю себя, оценивая из раза в раз. А что ценишь ты?
    Как научиться ценить, спрашиваешь. Боюсь, что только потеряв.
    Я глупый на самом деле, жаль, что тебя возбуждает интеллект.

    Не хочу признавать, что потерян, ведь это значит, что топчусь на месте, ожидая пока меня кто-то найдёт и выведет, а я так не люблю стоять на месте, ты и это знаешь, ты так много обо мне теперь знаешь, больше чем я, больше чем все.. Постоянно бегу, убегаю от чего-то бесцельно, делаю хоть что-то, потому что если нет, значит я слабый, значит не любимый, значит кончу как мать, а не в кулак на кровати и что в этом хорошего? А в наших рассуждениях, где границ хорошего и плохого не существует, где всё заведомо нормально, что в этом есть кроме факта?
    Ты давно не хватался за голову, а я так хочу это сделать только теперь.
    Однообразие убивает, делает мир серым, не то привал, не то постоянный пейзаж, а твои глаза почему-то неизменно голубые на этом фоне, совсем не похожи, знаешь, на пробившуюся через асфальт травинку, это другое ощущение, здесь нет борьбы, здесь нет прекрасного в сравнении, потому что ты прекрасен без сравнений, сам по себе, для меня. Не потому что выделяешься в моём ограниченном, оторванном, ущербном(да?) окружении, не потому что я что-то в тебе разглядел как в других. Потому что рядом с тобой начинаю выделяться и я. Меняться. Что-то пытаться. Что-то хотеть начать, а не закончить. Говорить о конце, думать о будущем чтобы.. блять, знаешь, врага в лицо знать.
    Говоришь, что в обещании чего-то лучшего оглядываемся всё равно, ищем на что напороться, заложники привычки, чтобы больно, чтобы навзрыд, чтобы кровью написать что-то на земле, что-то недостойное черновиков, новые клетки расчертить, в зоне комфорта снова оказаться. Научи меня по-другому. Я не умею иначе и говорил не раз, что остановиться для меня равно смерти, что я бегу не просто так, что даже заснуть не могу крепко, в страхе, что никогда не проснусь.
    Всё это холодная рефлексия, всё это в моей голове. Но даже там пейзаж меняется, из пустоши в лес и обратно, к замку, к обрыву, к реке, к вулканам, столпам, к омуту ближе, меня метает, я что-то от тебя в себе сохраняю, всё это не впустую. И я этим так увлёкся, забыл, что ты слышишь все мои немые крики, потому что не можешь не.
    Тебе не нравятся мои обнажённые мысли и мне бы поскорее одеться, заиметь чувство стыда.

    Шепчешь мне интимно, что счёт поцелуям не ведёшь, к пятому не стремишься, прося замолчать совсем иначе. Не ценишь или не мелочишься? А я веду счёт, наивно, привычно. Остановимся на четырёх, научим тебя ценить. Десять было много, да? Улыбаюсь немного хищно, ты тянешься ко мне, конечно тянешься, ведь я тяну за нить, наматывая леску на катушку, ты бесконечно свободен в своей иллюзии выбора. Я бесконечно свободен в своей иллюзии жизни, что ты не смеешь разрушить, боясь стать похожим на своего отца, но смеешь навесить на меня чувство вины за это, становясь своим отцом неизбежно.
    Мне всё равно, ты можешь быть кем захочешь, кем угодно, правда, просто не отпускай меня, продолжай класть руку мне на плечо, останавливая, приближаясь, сглаживая углы моих упрёков снисходительно, потерявшись в собственных мыслях, в глубине моих глаз, вдыхая мой запах, прошу, продолжай, потому что где-то здесь, в этой близости, есть то, чего всегда недостаточно. То, о чём я ещё долго буду видеть кошмары.
    Мягко поглаживаю тебя по бедру, к внутренней его части соблазняясь соскользнуть. Всё ещё будто не здесь, ты растягиваешь слова, к уху моему приближаясь, я склоняю голову чуть, тебе его открывая. Словами возвращаешь меня в нашу гостиную, где на твой звонок ответил я и это было высшим уровнем доверия, что на самом деле оказалось у самого его подножия. Твоя рука поднимается по запястью, и я сдвигаю касание чуть дальше, чуть глубже, чтобы, конечно, тебе удобнее было взобраться к предплечью, преодолевая множество препятствий, навешанных на меня украшением. Пальцем мои губы накрываешь, я касание возвращаю, мягко оглаживая то, на что в мечтах имею право, глаза прикрывая, вынуждаю себя быть приличным, быть хорошим, быть паинькой, быть удобным тебе хоть немного после всех неудобств доставленных, лавирую, из воздуха медленно втягивая твои намерения и полунамёки, свои выдыхая почти спокойно, почти смиренно.
    К ревности возвращаешься, признаваясь, что тоже стараешься, искренне. Признаёшь, что это не просто и я понимаю, правда понимаю, но что-то своё, потому что от жгучей ревности я далёк, готовый все свои стороны перекрыть простым перебором, не сравнивая стыки изображений. Отчаянно хочу, чтобы ты мне подошёл, потому что моей пустыне и лесу очень сильно не хватает воды. Сжимаю чуть руку на бедре твоём, согласие выражаю, успокоить хочу, извиниться будто за то, что берег твоему омуту выпал пустынный(пустой).
    Фыркаю в усмешке, глаза открыв, на то, что между нами всё как всегда. Ты сказал это, как когда-то я осмелился озвучить что-то сложное и что-то простое. И всё же мы понимаем друг друга без слов, всё же как-то это получается, всё же на одном языке говорим, просто он ёбнутый, этот язык. К нему тоже, наверное, надо привыкнуть, его тоже, видимо, выучить не легко.
    Касаешься моей щеки поцелуем, так близко к уху, так близко к тому, чем я отчаянно хочу услышать всё, о чём ты думаешь, но слышу будто чужие голоса. В глаза заглядываешь, отстраняясь, мне их так мало, ведь глаза это, говорят, всего лишь зеркало души. Так мало твоего тела, так не хватает твоей любви, я хочу глубже, я хочу дальше, хочу из постели выбравшись, в душу тебе случайно попав, оказаться в твоей голове, впусти. Заглядываю в твои ответно, влюбляюсь в тысячный раз заново, вспоминаю ради чего возможно жить, а не выживать.. но в твоих есть оттенок печали, похожий на мой. И ты, застеснявшись, что увижу, моргаешь и улыбаешься сразу, чуть раньше, чем мимика способна догнать твоё настроение переменчивое. Прикусываешь губу, зачем останавливаешь себя? Прикусываешь губу, как я, когда хочу слишком многое.
    Вскидываю брови, слушая внимательно всё, что ты хочешь.. показать мне в телефоне? Рукой бедро твоё к себе ближе мягко, но властно сдвигаю, прилипая к твоему плечу своим, когда подсаживаешься ближе. Хочу смотреть на тебя, но вынужден делать вид, что всё так, как должно быть, будто мы тысячу раз так делали уже, будто живём вместе несколько лет и в этом ничего сокровенного и важного совсем нет. Всего лишь вместе что-то решаем. Руку свободную от подушек отрываю, помогаю найтись на карте, указывая наш кинотеатр, опускаю её буднично тебе на колено. Будто тысячи раз до этого так делал и это никак не волнует меня, ничего во мне не тревожит совсем. Всего лишь обе мои руки у тебя на ноге и какие-то планы, которых ещё вчера я боялся как конца света.
    И ты смеешь думать, что ничего не меняется.
    Понятия не имею что и как нам делать, знаешь, я здесь чудом оказался, я мог не прийти, я правда сомневался..
    - Может, - киваю, в экран уставившись как заворожённый, знаю что ты смотришь, но у тебя очень интересная карта и я голову склоняю тебе на плечо, шевелюрой закрываясь от твоего взора, - Можем, - снова вторю твоим словам.
    Вздыхаю сосредоточенно, просчитывая по сложным математическим формулам наш путь и время, что на него потребуется, на деле просто думаю о том, как ты приятно пахнешь и как хочу забраться тебе под свитер, наплевав на всё кино, что свет этот породил, как хочу бесконечно слышать твоё такое ровное дыхание у своего уха и, может, порой не очень ровное, совсем не ровное иногда. Не замечаю, как, от колена руку отняв, по запястью твоему двумя пальцами вожу вверх-вниз, край рукава беспокоя бессовестно, а когда замечаю как тишина в ожидании моего мнения притаилась, увожу руку к кисти, оглаживая указательным и затем большим то, что ты когда-то назвал анатомической табакеркой, а я зачем-то запомнил. Заменяю телефон в твоей руке собой, отмахнувшись от него небрежно, по фалангам раскрытых пальцев быстро скольжу и беру тебя за руку, ненавязчиво пальцы переплетая.
    Научим меня ценить.
    - Я хочу курить, поэтому мы можем выйти сейчас и выбрать длинный путь, потому что.. - ставлю подбородок тебе на плечо, чтобы посмотреть смело и озадаченно туда, где живут твои ямочки, - ..потому что мы же всегда так делаем. Выбираем длинные пути, - ты можешь заметить смех в уголках моих глаз, но я очень серьёзен, - Это же наша, - давлюсь смешком, но быстро нагоняю серьёзности, - Фишка.
    Соскакиваю подбородком по плечу, носом уткнувшись, прячу смех, вдыхаю воровато запах свитера, кудрями теперь короткими и ещё более своенравными щекочу тебе если не щёку, то ухо точно. Отклоняюсь, голову вздёрнув чуть, смотрю мимо тебя.
    - Или, - начинаю воодушевлённо, отпускаю твою ногу и мягко высвобождаю руку.
    Встаю с дивана и иду к своему пальто, проверяя телефон.
    - Мы курим здесь и ты рассказываешь мне, - путаю карман и не сразу, но нахожу свою пачку сигарет и зажигалку в ней, поворачиваюсь к тебе, - Курим с твоего, конечно позволения, - отвешиваю игривый поклон человека, который вчера здесь совсем не курил, плюя на всё. Ловлю ускользающую мысль и указываю на тебя пальцем.
    - А ты рассказываешь когда на следующей неделе будешь готов принять мой подарок, - улыбаюсь, оглядываясь на размер дверного проёма, смотрю на тебя и задумываюсь.
    - Хотя это можно и по пути рассказать, - я дебил? - Короче пошли.
    Бросаю телефон в карман пальто, беру в рот сигарету и, оставив в руке зажигалку, набрасываю пальто. С тоской смотрю на чай, возвращаясь к нему быстро, чтобы сделать два больших и сладких глотка. Без спирта, а мне бы что-то повесомее конечно.
    Выскакиваю за дверь, чтобы подышать, чтобы упереться лбом в холодную стену, пока ты не видишь, и проклясть себя за то, что, кажется, только что я снова сбежал.

    Отредактировано Felix Caine (23 Янв 2022 02:00:10)

    +1

    17

    Мы не чужие.
    Мы знаем друг друга всего ничего (вечность). И не чужими становимся, и может тебе это привычно, своей открытой душой ты всех готов приветствовать, но я.. Я, Феликс, я чувствовал себя чужим все двадцать четыре года до этого, зная всё это время отца и мать, что старательно теплицу возвели вокруг, я знал половину жизни Мию.. и мы оказались(были) чужими. Я знаю их так хорошо кажется, слишком хорошо, зачитанные книги или даже не открытые, сужу по обложке может, максимум пролистал эпилог, содержание, решил, что всё понял, ничего не поняв, путь променяв на итог, тогда когда сам говорил что ценно обратное. Всё возможно. Но разве можно по-настоящему прочитать всех, чтобы понять твоё ли это, надо ли продолжать если ничего в тебе этого не хочет? Разве не для того у книг есть обложки, чтобы хоть на чем-то основывать выбор какой корешок потянуть, открыть, начать? Если все обложки серые, то рука обязательно потянется за чёрной или белой.
    Может, ты действительно прав, и во всех что-то есть, на донышке разбитых сосудов что-нибудь, да должно задержаться. А мне было недосуг тратить свое пустое время на попытки что-то где-то найти, пути искать, способы. Дорогу эту я не осиливал и бросал на половине. Или просто путь был не мой. Я сам не свой, откогда с тобой встретился.
    Мы не чужие и в этом слове так мало конкретики, очень подходит тому, что всё между нами никак не умещается в другие слова, неназванные, нарочно избегаемые. Из твоей неприязни к шаблонам и навешанным на них ожиданиям, из моей нелюбви к пустоте. Мы не чужие.. так много смысла для одного слова с отрицанием. Может и это наша фишка, через отрицания до всего добираться, с изнанки, с обратной стороны соразмерных, сука, лун. Которые не чужие друг другу, видимо потому что отчужденные от всего остального.

    Ты знал, что пазлы с разными изображениями вырезают по одному шаблону? Как бы ни было обидно за то, что неровные наши, честно выстраданные грани со всеми провалами и выпуклостями тоже под какой-то шаблон подходят, где-то даже задокументированы. Ведь уникален каждый должен быть хоть в чем-то.
    И может мы с тобой по картинкам дико не сходимся, случайностью заброшенные кусочки не в ту коробку, не на то поле, а края идеально стыкуются, берег омута с пустошью получается слишком контрастный, черно-белый, острым мысом твоего подбородка выступает так, как в природе не бывает, немыслимо, неправильно. Возможно мы оба не из этой картинки вообще, никуда не подходим как ни майся, как ни прячься в скоплении ненужных кусочков, края прикрывая, как ни валяйся в смиренном ожидании того, что куда всё же однажды подойдешь, однажды и навсегда, окажешься нужным, принятым, важным. В твоём фрагменте пейзаж меняется, с пустоши на лес, на замок разрушенный, на край обрыва, в тебе что-то меняется, во мне только омут и вся его непроглядная глубина (или просто черный ил на дне?) неизменно, у меня полное ощущение бешеной скорости..  у тебя заиндевелого стазиса.
    Никуда не подходим по отдельности, но.. будто подходим если вместе, целыми становясь, бунтарски встраиваясь в какой то нормальный (настоящий) мир ярким пятном, как картина вверх ногами, знаешь.
    Но было бы очень просто описать нас чем то однозначным, плоской картонкой с фрагментом картинки, каким-то непонятным образом, если не в физику, то детскую раскраску (можно красить что угодно в зелёный) облачить, чтобы понять, разобраться, определить, оценить. Но ведь личности не так просты и односложны. Внутри нас и глубокая вода и голые камни, и огонь, и темный лес.
    Мы и всё остальное.
    Я тоже, выходит, теплицу возвожу, выученный единственному трюку, повторяю его как заведённый. Запирая то, что сберечь хочу, до жути потерять боюсь, в коконе этой квартирки, чтобы дверь не была всегда открыта, чтобы из окон, я точно знал, не сквозит, чтобы этот полный, честный, настоящий мир ничего не разрушил, не сломал. Похоже на лицемерие. Я фантазировал о нём, об этом мире, со всеми его проявлениями яркими и жестокими, приукрашивая, храбрясь конечно же, отмахиваясь от комфорта мне дарованного за красивые (мамины) глаза.
    Меры не знаю, благодарности не испытываю, отказываюсь от всего подряд, свои желания выражаю через отрицания, хочу чтобы.. чтобы кто-то вместо меня понял чего я хочу, без слов, объяснений, без того, чтобы подпустить слишком близко. Слишком многого хочу. Открыться самому, знаешь, почти невозможно, когда двери мало того что заперты изнутри, так ещё и придавлены этими грёбаными камнями снаружи.
    Я просто оправдываюсь.
    Ты давишь на ту чашу весов, которая проигрывает, противоположность выбирая (ли?) где-то в корне это стремление к балансу, чтобы диалог не умер, чтобы вода не стояла на месте, переливалась, общей становилась, медленно топила чувство одиночества и пустоты, сквозь трещины неизбежно протекая. Мне бы успеть за переменчивым твоим хаосом, которому всё равно, ты говоришь, но я буду спорить с тобой тут, потому что, оказывается, умею. Хотя бы пытаюсь, всё ещё ошибок опасаясь, углы сглаживая неизбежно, потому что я.. такой. Отпускаю противоположную чашу, спохватившись, взгляд в центр этих чертовых весов переведя. Он всегда на месте, ему всё равно какая сторона ударит о землю с грохотом, какая подскочит вверх только чтобы снова опасть, подвешенная на цепях, несвободная всё равно, ограниченная, даже если победившая (или просто пустая). Ему всё равно, потому что он — застывшая точка, сама в себе устойчивая, но если развить мысль, то всё равно зависимая, рука ослепшей Фемиды когда-нибудь устанет держать, когда-нибудь всё равно опустится, может чтобы взяться за ржавый меч, а может чтобы снять повязку и прозреть наконец. Если бы тебе было всё равно, то никакое чувство вины тебя бы не касалось, как бы ни пытался я случайно его не навесить (в глубине зная что это самый верный способ именно так и сделать), ты просто ничего бы не замечал, но ты замечаешь слишком много, больше, чем все. Как хорошее, так и плохое. Какая чаша весов перевесит? На какую ты давить выбираешь, разрешая мне быть на кого угодно похожим, лишь бы быть, находя ценность в том что есть, не сравнивая?
    Тебе не всё равно, хотя бы потому что желаешь врага в лицо знать, удостовериться прежде, чем доверять, ценить прежде, чем потерять.
    А мне слишком стыдно жаловаться вслух, слабым быть, потому что нет такого права у выросших в теплице, не дают они такого права и остальным. Не вслух, но это уже не важно, потому что ты слышишь все мои немые слова и рваные мысли, ловя на самом постыдном за горло, и сглаживаешь по кадыку пальцами, вынуждая голову запрокинуть, проглотить не запив. Комом в горле становятся камни, не могу их бросить в омут к остальным, чужим, потому что они по-настоящему мои.
    Жаловаться нельзя, ныть запретно. Никому не интересны проблемы того, у кого их быть не может.
    Но мы не чужие, верно?

    Я влез тебе в душу совсем не случайно, я этого хотел, чтобы было куда, так уж вышло, что через постель и может это я слишком туп и ограничен, что способ такой выбрал(нет). Но если нет верного способа, а лишь тот который сработает, то значит он верный. Я влез, и меры не зная, остановить себя не могу, хочу глубже и больше. Это просто в постели реализовать, с душой немного иначе. Ведь знать не знаю где она обитает, в груди, кровь качая, в голове, мыслями проявляя себя. Неуловимая настолько, что возможно не существующая и может в этом её фишка, свободной оставаться, способной только отдаться, и никогда взятой не быть.
    И все твои спутанные страницы мне интересно читать, ничего не понимая, веря, что пойму, разберусь, оглавление не помогает, аннотации нет, эпилог залит чернилами и неизвестностью хаоса остается, которому всё равно чем быть (а мне почему-то очень важно уверить что тем, чем захочет), и чего-то не хватает, какой-то важной главы, может вступления, может.. может дымка меня и правда увлекает, путает, сбивает, отдаляет, обещая близкую развязку, в напряжении держит, нежно мучает. Но ставлю на то, что дело не в ней, или не только в ней. Ты в голову мне влезть хочешь, когда всюду уже давно поселился, своим сделал, ничего своего иметь не желая. Верный способ. И мысли мои выписываешь беспорядочно (так, как я их беспорядочно выдаю), что-то тянешь из меня позолоченным гвоздем подцепив, неустанно, постоянно, вынуждаешь (не то слово) читать именно эту книгу, которую я избегаю, прячу подальше на потом, себя самого. А там ничего не понятно, так много цитат и так мало рукописи. В воде чернила расплываются, неразборчивой, полупрозрачной мазнёй становясь, едва угадывается суть, едва улавливаю смысл. Ты меня насквозь видишь, и я топлю эти записки, прячу, стыжусь будто, не уверен всегда в том, что они стоят того, чтобы их показывать. Не уверен, что сам хочу их перечитать, вникнуть и понять. Будто не мои, ответственность не моя, черновики тоже, ведь завтра (никогда) я всё сделаю сразу на чистовик, в полную силу, уверенно. В этой реальности, где я так хочу избежать ошибок, что саму их суть отрицаю, всё же ошибаться не хочу. Мне страшно и больно, ты прав. И поэтому я прошу передышку, шаг вместо бега, остановку, перекур, что угодно, упираюсь, боюсь дочитать до конца, всё понять о себе.
    Боюсь, но очень хочу.
    Хочу, чтобы поняв, не наскучил сам себе (тебе тоже), чтобы все мои о себе фантазии, тщательно замаскированные в глубоком самоуничижении, не оказались облаком вместо дракона. Их ведь, говорят, не существует. По крайней мере в этом мире.
    Делаю два шага вперёд и один назад, это всё равно на один дальше, чем прежде, правда? Я непробиваемый оптимист или идиот.
    И может я не умею ценить то, что имею, ничего никогда не теряв, может себя оценивать не желаю, потому что, либо никогда не находился, либо потому что не терялся вовсе, только в своей голове, а она на моих плечах. Войди, найди, забери, выведи. Потому что я не смею с места сойти, но прячусь от всех, кем найденным быть не хочу. Это так глупо. Оценивать хоть что-то отказываюсь, считать и взвешивать, боясь случайно всем этим обесценить то немногое, что важным является, каждый раз находя что-то ещё, на чем ценник не висит. Травинки, стекла, трещинки с позолотой, приукрашиваю, обтекаю шероховатости, сглаживаю углы, такова природа воды, в её призме даже серые камни приобретают цвет и яркость, и если ты выделяешься из серой массы, в неё окунувшись, то не потому что кем-то другим стал, просто твоей пустоши и лесу очень не хватало воды, зато с лихвой хватило пыли. Что-то меняется безусловно, как минимум наш взгляд на себя самих, как максимум мы сами, хотя бы местами, выбирая на какую чашу давить. Мне бы успеть, уследить, отпустить вовремя, чтобы позолота, склеивающая трещины, не сдалась. Мне бы заиметь какой-то план, наверное, понимание того, что я делаю, не по наитию, не вслепую, а как-то оценить обстановку, удостовериться, доверие заслужить.
    Давай научим меня ценить все твои старания, к чему бы ты их не прикладывал, а не только те, которые мне кажутся правильными, заслуживающими, давай я перестану быть похожим на своего отца, в благом намерении сделать тебе(тебя) лучше. Перестану смотреть через свою призму, перестану предлагать тебе способы что-то облегчить, как-то помочь в том, что ты делаешь, под руки влезая, мешая неизбежно, вместо того чтобы просто их раскрыть, принять все твои мысли, какими бы они ни были, доложить свои собственные, научившись у тебя бесстыдству этому, потому что иначе какое доверие может быть, верно? Тебе не нравятся запертые двери, пугливые мои размышления, ты хочешь больше, ведь я обещал что ты можешь держаться, что впущу, уступая тебе столько места, сколько захочешь, не лгал, не ведаю сам сколько пустот в лабиринтах моей головы существует, сколько темных тупиков, это ты их каким-то образом обнаруживаешь, чувствуешь, замечаешь, требуешь открыть, а я не знаю что там, опасаюсь идти первым, тебя первым пускать, прошу подышать, о чем-то подумать, что-то отпустить к горизонту, потому что на самом деле сам хотел бы это сделать, лезу в твою жизнь, своей не имея, отказываясь от неё, бесценной (переоценённой?). Искренне хочу верить что есть много других закоулков, где нам определенно будет лучше, что нам не обязательно заглядывать во все, ворошить каждую могилу, каждый камень переворачивать, заново проживая, лучше, правильнее, удачнее может. Отворачиваю, отвлекаю тебя, обнажаясь лишь эпизодически, тут же накидывая мантию обратно, зная что ты веришь в то что она соткана из авторитета и всё же.. намёками и недосказанностью, о ком угодно говоря, призываю разоблачить, не верить тому что на поверхности, о себе кричу молча, зная, что ты всё слышишь. Выросший в стыде, пристрастие к насилию питаю, сопротивляюсь для большей убедительности конечно же.
    Так похоже на то, что ты в спор вступаешь неустанно, тебе не всё равно, ведь выбираешь ту чашу, которая проигрывает. Ведёшь рукой по моему бедру где-то между тем, как ты хочешь и тем, как мне кажется я должен хотеть, понимаешь моё признание как-то своему, чуть сжимая пальцы, смешок легкий отпуская, он тепло касается моей шеи, я тоже невидимо тебе улыбаюсь в этот момент. В неровных диалогах наш общий язык формируется, мы то ли учим его, то ли изобретаем, как знать. Важно что всё же пытаемся, прощаем чаще друг другу, чем сами себе, наверное, а может это только обо мне, я ведь тоже не знаю что у тебя в голове, Феликс. Знаю лишь что как бы ты не отмахивался от моей уверенности в том, что она не пуста, что ты не пустой, что берег мне выпал не пустынный, песчаный быть может.. как бы ты ни старался баланс удержать в моей бесконечной иллюзии выбора, бережно сводя его условия до трудновыполнимых, но не невыполнимых, где-то внутри себе его не давая вовсе. Ты же знаешь.. ты знаешь, что если кто-то что-то решит решить, то ничего по-настоящему ему не помешает, не удержит, да и, знаешь, не привяжет тоже. Потому что каждый из нас может решить только что-то своё, за себя, для другого быть может, но не за. Я могу бесконечно придерживать тебя за плечо, притягивать к себе, поцелуев не считая, потому что любого числа будет мало, но ровно до тех пор, пока ты не решишь, что с тебя достаточно.
    Ты оттолкнёшь меня, это ведь возможно, ты можешь, ты делал это раньше и я делал, совсем недавно, под свитером зачем-то скрываю эту историю которую мы оба прекрасно знаем. Что-то глубоко в тебе не так или во мне? Я ищу этот слом, в себе бросил попытки найти, за тебя взялся, где-то внутри надеясь что ты сделаешь то же. Как это предсказуемо.
    Непредсказуемо оказалось что ты что-то во мне меняешь, меняясь и сам. Мой оптимизм, граничащий с безумием, знаешь, на фатализм похож больше чем ты думаешь. Мой оптимизм почти блаженный, а это, говорят, только глупцам доступно, только они бывают счастливыми. Может я всё же кретин? Понимаю почему ты отказываешься принимать то, что я считаю тебя умным. Это знаешь, умно. Это понятно. Это приятно, блаженным быть, вечно довольным, почти что счастливым, а не проблесками ловить в пути, в просветах деревьев вдоль дороги, невольно замечая ту закономерность, где что-то чем-то хорошим является только на контрасте с чем-то плохим.
    И если между нами всё не так, если я, заглядывая тебе в глаза, забываюсь, если ты что-то видишь не сравнивая, то может мы оба здесь блаженны и глупы. Счастливы?
    Мы смотрим в карту на моём телефоне, я больше смотрю на твои пальцы, помогающие нам найтись, на твою руку, которая за ногу держит в праве своём, так буднично, так волнительно. Склоняешься над экраном, пряча от меня лицо, не видишь, но может быть слышишь как томительно замирает моё сердце, как медленно выдыхаю, стараюсь спокойным быть, вдыхая этот простой момент между нами тихо, украдкой, осторожно, в обыденных вещах между нами снова находя что-то немыслимо личное, наше, важное, особенное. Дело не в ситуациях, дело в близости этой видимо и я никак не могу ней насытиться, опьяненный, совсем дурной большую часть времени, ловлю её, осознаю, ценю, именно так, в этих малых дозах, иначе захлебываюсь, берега теряя, из них выходя. Это просто карта, просто твои руки на моей ноге, просто плотно прижатые друг к другу плечи, ничего ведь особенного, правда? Прикрываю глаза, облизываю губы, брови невольно сходятся над переносицей в чем-то среднем между агонией и упоением.
    Думаешь я правда знаю каким следует оказаться нашему свиданию? Спрашиваю тебя обо всем, что-то предлагаю, едва ли соображая. Не хочу держать тебя взаперти, и очень хочу.. я сам не знаю чего, печаль с наслаждением вкушаю, думаю что наверное это не нормально, отказываюсь, радуюсь мелочам, тихо фантазируя, что имею право на что-то большее, пробуя научиться говорить, желать, требовать. Дополнить свой ограниченный список талантов, потому что прежних недостаточно, я думал, что лучше всего умею ждать, смиряться, принимать, но оказывается, что в итоге постучу в твою дверь, брошу под горячим душем, уйду не ответив на поцелуй, сомнениями съедаемый, и сразу напишу, с тревогой подростка держа телефон в ожидании ответа. Неловко держу его теперь, замерев запястьем в ненавязчивых пальцах, бросаю на диван с готовностью повинуясь твоему жесту, свои чуть раскрываю, угадывая твоё намерение (моё извечное желание), где-то в моих фантазиях тобой наверное вычитанное. Глажу треугольник по сухожилиям на твоей кисти, прекрасно помня какую чушь нёс в нашу первую встречу.. да и во многие другие тоже.
    Чуть поворачиваю голову, взгляд на тебя скашиваю, когда упираешься моим любимым подбородком в плечо, ловлю смех в уголках твоих глаз, серьезно поджимаю губы, свой чуть поодаль, на щеках пряча старательно. Ты говоришь что хочешь курить, напоминая невольно о том, каким особенным становится вкус сигарет с твоих рук, ты говоришь о том, что мы всегда выбираем длинную дорогу, роняешь смешок мне в плечо, щекоча щеку короткими кудрями, а я твою ладонь мне жду своими двумя придерживаю. Длинную ли? Мне кажется что пролетели уже тысячи километров в этой машине, чудом не разбившись на множестве перекрестков, но точно ободрав бока об отбойники, саднит, не смертельно, но всё ещё движемся, теперь, неожиданно оказавшись на свидании.
    – Мы в город изумрудный идем дорогой трудной. Дорогой не прямой, - мягким смеющимся шепотом вспоминаю что-то из детства, щекой неосознанно клонюсь к твоей макушке, прежде чем выпрямишься, поднимешься с дивана в поисках сигарет.
    Чуть вопросительно смотрю в ответ, пустые руки поджимая на коленях, отголоском ревнивым твоё внимание к телефону отзывается снова. Что-то во мне не может поменяться так быстро. Что-то в тебе может с этим жить? Сдвигаю эти мысли вниманием на твоих словах, интонациях, поклоне.. невольно смеюсь с долей удивления, откидываю на спинку дивана, локтем уперевшись, ногу на ногу закидываю, великодушно даю разрешение на всё.
    А я.. а я что? Мой расслабленный образ мгновенно сбивает искреннее удивление, кажется ты правда застал меня врасплох. Поднимаю бровь, пойманный твоим пальцем, который, не касаясь, будто прибивает меня к дивану. Смаргиваю недоумение, выдыхая его растерянной, смущенной улыбкой, взгляд невольно увожу в сторону очень пустой стены, сразу вспомнив о том разговоре (вчерашнем?!), о тебе просто лежащем на моей постели, о нас, о своём отчаянно плохим днём рождения. Смущаюсь внутренне ещё сильнее, с теплом каким-то немыслимым и тупой попыткой этого не показывать, потому что наверное должен был подумать о другом, подарки ведь бывают разными, правда? Это мог быть просто разговор, верно? Это мои ожидания, которые мне очень хочется чтобы были оправданы? Или.. или я просто загоняюсь, привыкший к разочарованиям, в фантазиях оптимистичных тонущий по натуре, боюсь очаровываться, слишком поздно, это уже давным-давно произошло и больше.. уже пройден этап слепоты, дурмана в голове, дымки в глазах, я ведь правда.. правда? трезвее и адекватнее смотрю на тебя, по прежнему беспробудно влюбленный.
    — На следующей неделе,. — понимаю, что моё молчание затягивается, взгляд возвращаю, подбираясь издали к тебе, по пути цепляясь за чашку на столе, рукой за телефон свой беспомощно, за браслеты на твоих руках, кольца на пальцах, пятна на шейном платке, — Дай-ка подумать, — будто я могу, ага. Давай представим, что у меня очень занятой график, у меня ведь даже нет времени на воскресные обеды и всё такое, страшно занят ничем. С благодарностью мысленной выдыхаю, когда даешь мне время на это, спеша выскочить на улицу, предлагая рассказать по пути. Очень длинному, витиеватому пути. Киваю, — Хорошо, пошли. Покурим. — беспорядочно вторю твоим словами, упираюсь кулаками в диван, поднимаясь с оглядкой на прикрытую за тобой дверь, чуть хмурюсь, что-то странное в этом ощущая. Так сильно хочешь курить? Прячу телефон в карман брюк рассеянно, заглядываю в чашку, на дне которой покачивается карий глоток недопитого чая. Делаю шаг в сторону вешалки, возвращаюсь, на проигрыватель что-то мелодично нашептывающий до сих пор, снова оборачиваюсь в сторону выхода, сержусь на свою растерянность эту непонятную, убираю волосы со лба, пятерней проведя решительно. Снимаю иглу с пластинки, перещелкиваю выключатель, заплутавший в своей голове, не сразу угадываю какой ботинок правый, а какая нога левая, набрасываю пальто и беру чашку со стола.

    Ты стоишь с незажженной сигаретой на улице, сразу за дверью, оставив её приоткрытой, я приваливаюсь плечом к косяку, близко к тебе, мимо, на вечернюю улицу глядя, беспокойными руками прокручиваю чашку
    — Это твой чай, — слегка приподнимаю этот страшно важный именно сейчас объект, предлагая, — Будешь допивать? — почему я чувствую себя немного злодеем в этой истории? — Не будешь? Ну ладно, я допью, — выполняю немедленно сказанное, мне очень нужно чем-то залить пересохшее горло, губы, понимаешь? Твой чай идеально подходит, знаешь? Пьянит будто.
    Возвращаю чашку на тумбочку, в дверной проем едва нырнув, защелкиваю замок, стремительно оборачиваюсь, не останавливая движения слегка подхватываю за края лацканы твоего пальто, соскальзываю по ним пальцами вниз почти на уровень пояса, ненавязчиво к себе тяну, поднимаю голову тебе навстречу.
    — Угостишь меня затяжкой? — неотрывно смотрю прямо на тебя, вглядываюсь, чуть отстраняюсь, не отпуская всё же до конца, но давая пространство для манипуляций с сигаретой.  Склоняю голову вбок, приноравливаясь к фильтру для долгой шипящей затяжки, отпускаю густой дым в сторону. — Не холодно? — отпускаю твоё пальто, под него к твоим бокам ладони пропустив, стягиваю большими пальцами поглаживание по рёбрам твоим, скрытым под черным поло, завожу руки на спину, тупо утыкаюсь носом в твой подбородок, прикрываю глаза.
    — Я буду готов принять твой подарок с понедельника по воскресенье. — ты знаешь моё расписание едва ли не лучше чем я, и то, каким гибким оно бывает. Отклоняю голову, взгляд возвращая, знаю, что он улыбчивый и всё ещё пристыженный, ничего не могу с этим поделать, ты уж прости, — Теперь кажется, что до следующей недели какое-то безумно долгое время, — взгляд соскальзывает к твоим губам, как зачарованный. Четвёртый или третий? — Давай это будет четвёртый. — прошу, чуть толкая тебя к стене спиной, упрямо давя в себе желание заморочиться бесконечными мыслями, предположениями о том, что я скажу, что нужно сказать, как удержать легкость естественной, какое свидание тебе неожиданно понравится. — Лучше бы конечно третий, второй, — выдавливаю из себя не теми словами, любыми словами то, чем привык кормиться в молчании, терзаться, отравлять всё хорошее, что ценить никак не научусь.
    Давай научим меня.
    Плотно обхватываю тебя ладонями за узкие, напряженные бока, между краем рёбер и низким поясом джинс, целую навязчиво, самозабвенно, эгоистично, между собой и холодной стеной заперев. Шумно выдыхаю, одной рукой тягуче вверх поднимаюсь, соскальзывая на живот раскрытой ладонью, на солнечное сплетение, к шнуровке в вырезе твоей одежды и снова прячу объятия под твоим пальто, пальцами удерживаясь на ремне, чуть ниже по бокам спустившись. Не разрываю поцелуй, не даю его прервать, пока легкие не начнут гореть, требуя вдох полноценный, а не урывки поверхностные.
    Отстраняюсь едва, отпускаю вцепившиеся руки, напоминанием, убеждением к себе обращаясь, что крайности мне свойственны больше, чем я сам мог предположить.
    — Пойдем? — не выдерживаю, тянусь, проведя носом линию от кости твоей челюсти к скуле, губами кожу задевая поверхностными недопоцелуями, а зачем и что выдерживать?, мы сами согласились на десять поцелуев, мы сами решили сегодняшнему (завтрашнему) дню дать шанс, даже если сомневались. У нас обоих есть на это право, ведь мы просто люди, не чужие, особенные друг для друга.. учимся с переменным успехом на общем языке говорить, и все возможные недопонимания можем разрешить, потому что неожиданным доверием нить уже протянута, уверенность в себе (друг в друге) всё же требуя. Это не просто, но.. важно для тебя. Для меня тоже, хоть и как-то по-своему. Неосознанно нахожу твою руку, то ли извинительно, то ли ободряюще, то ли понимающе, то ли в искреннем этом желании, чуть сжимаю, по пальцам соскользнув.
    Едва ли могу припомнить карту и путь до кино на ней витиеватый, маршрут длинной дороги, которую мы выбираем, при этом осознаю лучше и яснее, ничего толком дальше поворота конечно же не видя. Но.. давай попробуем, ведь нам очень нужно выбрать день для твоего подарка.
    — Ты был этим так заморочен? Подарком. — уточняю, не хочу злоупотреблять твоим умением читать мысли. Разрываюсь между желанием сделать следующий раз как можно ближе, и ненасытностью, желая не ограничить его каким-то вечером после работы, но учусь ценить что имею, сегодня, сейчас, наше свидание. Оно есть после всего, что было, и кощунство принимать это как должное, хоть и самое логичное.

    Отредактировано Thomas Young (28 Янв 2022 15:14:06)

    +1

    18

    Упираюсь лбом в холодную стену, косяк приоткрытой двери рукой оглаживая, изо рта вытаскиваю сигарету, чтобы губы поджать и зажмуриться, побеждённо опустив обе руки вдоль своего тела-марионетки. Перекатываюсь лбом из стороны в сторону, глаза закрыв, хмурюсь, охлаждаю разогретые мысли, перемешиваю их, они шипят, дымясь, потушенные, остановленные где-то на середине, оборванные, такие неопрятные, бездомные, они руки протягивают, просят в них что-то положить, а мне нечего, я бью по рукам им с силой, не то брезгливо, не то по-дружески, и сажусь где-то рядом, колени к себе прижав, обхватив их, покачиваюсь, лопатками ударяясь в стену позади. Открываю глаза и не помню когда я спиной к стене развернулся, затылок к ней прижимаю, запрокинув, будто захлёбываюсь, будто выбраться наверх хочу, ногу к стене приставляю на манер, мне полностью соответствующий, вытягиваюсь вверх, будто способен выше подняться, выпрямляюсь, с плечей груз сбрасывая, сигарету возвращаю в рот и заныриваю, разглядывая землю под ногами.
    Я крыса, бегущая с тонущего корабля. Очень плохая или просто тупая, что чует потоп только тогда, когда влага уже брюхо холодит, когда к горлу подступает грязь и пена, когда искрящаяся проводка по нервам бьёт током, воду своим проводником нарекая, присваивая. Крыса, что будто не верит в происходящее до конца. В её глазах, в этих чёрных точках сложно узнать страх или радость, сложно понять хоть что-то, но её выдадут лапы, её выдаст бьющий по воде длинный хвост(теперь обрубленный) и только в действиях этих видна, если кому-то будет дело посмотреть, обратить внимание, видна её борьба за жизнь. Какую-то такую жизнь, что привела её на корабль, в самую неблагодарную среду, с доверием к куску металла, который его, конечно же, не оправдал. Специально? Прочёл мысли крысы, наверное, и решил, что надо всё ей испортить, дно своё на мели разорвав. Просто на зло, просто чтоб было. И я всё понимаю, не сразу, не быстро, как-то, своим извилисто-пьяным путём. Но подобно любой уважающей себя крысе, бегу в открытый океан, вместо того чтобы помочь залатать пробоину. Прощаю за всё и бегу, не выдерживая мелким своим тельцем мощного напряжения будничной беседы и этих рук на коленях, запаха твоего свитера, взгляда грустного, о чём-то сожалеющего?, сочувствующего?, никакой жалости, мы это проходили, но если бы я мог вглядеться, себя не теряя там, в отражении твоей души, мой солнечный зайчик, если бы умел плавать с рождения, а не учился на ходу, в твоих бережных руках, что прикосновением любым пронизывают что-то живое во мне, открывают дверь туда, где живут ощущения.. они набрасываются, незнакомые, мешают дышать, мешают думать, топчут ногами, в панике выскакивая из задымлённого помещения, толкают друг друга, среди них пытаюсь разглядеть знакомые лица, путаю, обознаюсь, они так друг на друга похожи, а может, у меня плохая память на лица. Давно не освежал, не смотрел на доску с потерянными без вести, давно не получал звонков от их родных, что всё ещё ждут их дома. Больше не ждут?
    Меня возможно любить. Моя новая мантра, удерживающая здесь, приводящая меня к твоей двери, дающая стимул лавировать, не останавливаться на том, чем легко тебя соблазнить, толкающая к желанию попробовать что-то длительное, устойчивое, крепкое, важное. Меня возможно любить, но чем чаще повторяешь, тем быстрее теряется значение, слова обращаются в звуки, непонятные, будто инородные, голос путается, границы слов размываются, чернила расплываются, неразборчивой, полупрозрачной мазнёй становясь. Это твои или мои листки? Это общая проблема, когда дело касается потопа. Я лезу, меры не зная, ты, меры не зная тоже, выходишь из берегов и тогда общей проблемой становится и желание подышать.
    И я дышу, совершенно не понимая чем и зачем. Напряжение не находит выхода и я чиркаю зажигалкой снова и снова, сдуваемым огоньком не могу согреться, поправляю узкие джинсы там, где мысли ещё не остыли, меня из жара бросает в холод, разделяя ровно пополам, это какой-то фокус и мантия у тебя не волшебника. Я бы хотел быть сексуальной ассистенткой в костюме кролика, но выходит, что я гость, случайно выбранный из пустого зала и домой отправлюсь в двух ящиках.
    Меня пугает так много, в том числе это шоу, этот цирк, это представление, где мы кто-то друг другу, актёры, наверное, поцелуи скрывающие, отворачиваясь, пощёчины о свою же ладонь выдаём скрытно, ведь это игра прежде всего, а дома нас каждого ждёт своя жизнь. Нет, я знаю, что нет, но так чувствую, теряя тебя (себя?) в очередном тупике лабиринта, где мы решили устроить привал, я обошёл и обнюхал все углы, в них пыль и песок, местами мох растёт, лживо указывая направление, местами плесень от влаги запахом пепла и сладкой гнили отдаёт. Тороплюсь куда-то, привычно, ошейник одёргивает, поводком к колышку привязанный и я вспоминаю тут же, что всё это чушь и начинаю мантру заново, пока она вкус снова не потеряет. Мне сложно, но я стараюсь и всё равно вернусь к колышку, потому что сам себя привязал, чтобы не потеряться в поисках тебя.
    И мне сложно измерять жизнь человеческими мерками, где от знакомства до узнавания друг друга должны пройти года. Этого невозможно дождаться, если я живу сейчас, да и в целом, не так долго. Если память моя, забитая всем подряд от рассеянного внимания, не может удержать мысли в рамках двух дней и считает тебя не чужим ещё позавчера, заведомо, то.. это только моя проблема, верно? Так легко выдать желаемое за действительное. Сложно мириться с тем, что нас двое в этой паре, что как бы ты не был похож на меня, у тебя своя голова и мысли в ней другие и пространство для них тебе тоже нужно, как и моим. Где-то здесь должно быть чуть меньше моего эгоизма, но где..? И как?
    И если растягивать всё, к чему я привык, на человеческие размеры, натягивать на время, на дни, на недели, то разговоры нужны не для того, чтобы расслабиться, напряжение снять, слова чередуя с алкоголем или сигаретой или косячком или другим рычагом, сокращающим расстояние между двумя стремительно, они нужны чтобы время занять и узнать друг друга лучше, ближе, глубже, в чём-то убедиться, примериться, узоры сравнить, а не слепо подбирать, края друг друга уродуя. И всё это не ради секса в итоге. Приходится себе напоминать, представляешь. А для чего? Я всё думал о замках розовых, где мы с тобой и абсолютно голый садовник, где есть спальня в библиотеке и библиотека в спальне и всё это на вершине башни-маяка, с которой можно пускать громкие и яркие салюты хоть каждый день. Далековато от реальности, правда? На что я рассчитываю..
    Просил ли ты доверять тебе? Я не могу вспомнить.. не могу, прекрасно помня как ты в плечи мои пальцами вжимался с силой в первую нашу ночь. Кажется, что доверие надо заслужить, но оно даётся хочешь ты того или нет и сколько не проси.. я помню, что просил тебя верить мне, изрекая ложь через слово. Сколько нужно идти от веры до доверия? Наверное, это где-то рядом с уверенностью. Если корень один, значит это одна дорога, верно? Верно. Верное направление. И если бы мы умели доверять, мы бы запросто этим доверием обменялись как подарками на рождество, у камина сидя в тёплом крепком замке, за окнами которого может хоть снег идти не переставая, хоть буря с ураганом сражаться за главенство, всё что мы услышали бы - уютный треск полений и собственный смех. Но мы не умеем, у нас не получается или получается не сразу, мы ищем свои пути, ведущие к доверию, они у нас, наверное, разные.. но если корень один..?
    Снова действительное желаемым хочу подменить.

    Мне нужно чаще ставить себя на твоё место и, там оказавшись, собой же не быть, а тобой попробовать стать. Здесь что-то про отражения? Про попытки понять? Про заботу, наверное, или уважение. Очень зыбкая почва, песок на этом берегу рыхлый, наплывает на пальцы вместе с размеренными волнами, закапывает, но успокаивает. От спокойствия до покойника тоже не далеко, да?
    Черт.
    Почему так не очевидны мне твои, абсолютно зеркальные мысли? Подставляя тебя из раза в раз, подсев в ресторане, открыв тебя отцу, ответив на звонок Мии, своевольно, с благими намерениями, с которыми к чёрту могу смело катиться, почему ожидаю, что соответствую твоему доверию или ожиданиям или представлениям или хоть чему-то? Умоляя на коленях не оставлять меня, не отказываться, злюсь и обижаюсь, когда ты это всё же делаешь, почему не думаю о том, что сам бросаю, сбегая? Сам себе лгу, что никогда не устану, что ко всему готов и качественной шлюхе подобно проглочу любой плевок, лишь бы до оргазма тебя довести. Вальсирую, случайно наступая тебе на ноги, исправляюсь, меняя вальс на пасодобль, переменчивой твоей мелодии следуя, хочется верить что грациозно, но со стороны виднее как потеют мои ладони, как со временем трясутся от напряжения ноги и я стреляю глазами по сторонам, отказываясь признать, что скоро кончатся танцы, мной разученные, что выяснится, как сильно они не подходят этому банкету. Всё это очень сложно и самой последней, гнусной попыткой убеждаю себя, что всё, что мне от тебя нужно это секс, но мы оба знаем(теперь), что это не так, что мне нужно думать дважды прежде чем носом тебя, ребёнку(щенку) подобно, тыкать в твою же миску с водой, а ты, напуганный смешной глубиной, упираешься, внушивший себе страх захлебнуться.
    Тонут в лужах только пьяные.
    А. Ну да..

    Как перестать всё катастрофизировать, как отделить фантазии от реальности, как знать когда остановиться, как меру прочувствовать..?
    Как пробовать тебя мелкими глотками, чтобы язык не обжечь, чтобы горло не застудить, чтобы истощённый желудок не выдал всё обратно безобразным месивом? Ты не видишь, не смотришь снова, Томас, внутрь, вглубь себя, а я, увидев, не могу остановиться. Я помогу, потому что помощь нужна всем, даже самым умным, ведь и я, глупый, не вижу в упор проблемы в себе, на которую ты только и смотришь. Взгляни на дно своё неровное, присмотрись, подумай почему оно неоднозначное такое? Если глубже погрузиться, то чернота приобретает очертания, отступает, и, да, уходит ещё ниже, но это не ил, хотя он тоже есть. Слетает со стен от касаний, со стен, Томас, здесь тоже что-то построено, такое крепкое, что даже наводнение, потоп, буря не смогло это уничтожить. Всё это твой омут хранит во времени, обнимая подводными зарослями, бережно углы обтачивая. Только верхушка. Там может быть целый город, цивилизация, мир.. если бы ты смотрел, если бы видел, что неровное твоё дно из себя представляет ту же пустыню и бывший лес, расщелины и впадины это пропасти в прошлом, из которых ты, представляешь, выбрался, поднялся. Жаль не сам, жаль с уровнем воды, но это тоже способ. На большее мне дыхания не хватает, но прошу, прежде чем говорить, что целый мир на дне твоём пуст по любой из причин, вспомни, что под водой не все умеют дышать, независимо от того как сильно этого хотят.
    Как себя выдавать частями, если я давно открытая книга, на которую редактор с такой высоты плевал, что не установил ни содержания, ни предисловия, ни сколько-нибудь подходящей обложки? Если я книга вообще.. ты так любишь сравнивать людей с ними, может оттого, что книги тебе всегда ближе были, они, знаешь, не бросают камни как минимум, но тоже чему-то учат, дарят какие-то эмоции, открывают новые миры, чуть менее серые, чем наш. Вместо того, чтобы разукрасить свой мир, выбираешь другие, в фантазии уходя. Это так на меня похоже и так не похоже одновременно. Среди серых книг находишь мою, измазанную зелёнкой, от чьих-то (моих?) древних неосторожных попыток что-то во мне залечить или прижечь, тянешь просто потому что она неровно стоит в ровном ряду, очередная травинка, выглядывающая в трещину меж бетонными плитами. Ты так любишь сравнивать людей с книгами.. а меня каждый раз от этого передёргивает, по спине бегут холодные мурашки и так хочется прочитать самого себя и так завистно, что только тебе это доступно, а ты не скажешь интересно название звучит ли, паршиво ли, много там опечаток или фото автора уродливое, псевдоним смешной, может печать плохая, и, конечно, ни одного отзыва сколько-нибудь стоящего критика, не внушает доверия наверняка, сюжет слабоват, нет начала или конца или саспенса вообще. Ничего в этой книге нет, кроме десятка пошлых страниц (я так и думал, что это плейбой!), а хотелось бы быть конечно десятитомником с умными мыслями. И вечная борьба в тебе, терзаешь эту книжонку, бросая, мучаясь затем от того, что не смог осилить, возвращаешься к ней, едва помня начало, страдаешь в прочтении и снова бросаешь, так и не убирая с прикроватной тумбы? Прочесть не можешь, но держишь при себе.
    Почему считаешь, что ревность твоя оттолкнёт однажды, навредит, ведь это невозможно, Томас, просто невозможно. Зачем мне отмахиваться от неё, противиться, ведь это часть твоей любви, которую я так желаю, вспомни, у двери, пиццу забирая, я к тебе жался как конченый.. потому что глубинно хочу стать чьим-то (твоим). Пусть даже книжкой, собирающей пыль на полке, лишь бы не закрытой. Чтобы, знаешь, было куда вернуться побитым, пьяным, изнасилованным, потерявшим пару страниц, с бурой впитавшейся каплей чего-то вонючего и смазанной чужим пальцем нумерацией страниц. Чтобы было кому меня за всё простить, отпустить и снова ждать, зная, прекрасно зная, что я обязательно вернусь.
    Почему решено, что ревность это плохо? Почему решено, что быстрые поступки это обязательно необдуманные, а значит глупые? Ведь импульс идёт от сердца, ведь интуиция это неосознанное восприятие, а мы так мало живём, чтобы всё осознавать. И ты прав, говоря, что, может, этого не нужно. Совершаешь шаги мне навстречу, придерживая за плечо и инициативу проявляя, свой сладкий эгоизм выпячивая, всё чаще забываешь подумать, прежде чем сказать, но это и ценно тем, что сказанное так самым искренним является и.. открыто по сути своей.
    Я знаю, что если кто-то что-то решит решить, то ничего уже здесь не сделать. Но перед этим очень легко можно напугать, повлиять на это решение, ведь каждое такое должно приниматься обдуманно, со взглядом со всех сторон и перспектив, в мире, где сначала делать, а потом думать не принято. Такое решение - самое уязвимое.

    Ты показываешься в проёме и я поворачиваю голову к тебе, понимаю, что смотришь мимо и не отказываю себе в удовольствии наблюдать как медленно и неизбежно прядь твоих волос, назад зачёсанная чуть ранее, соскальзывает на лоб. Я медленно, в её темпе, начинаю сдержанно улыбаться.
    - Будешь допивать? - спрашиваешь, я опускаю взгляд на чашку, в которой оставалось совсем чуть-чуть, когда я прощался с ней в последний раз.
    Вот теперь ты спросил и я как будто хочу. Не успеваю кивнуть, чай уже пропадает в тебе, за чем я пристально наблюдаю, и, к своему удивлению, нахожу себя ограбленным. Закуриваю, чтобы заглушить душевную от этого боль. Зажигалка падает в карман к телефону.
    Ты прячешь чашку с безумной скоростью где-то в глубине дверного проёма, а я панически быстро хочу прийти в себя и быть готовым к новому забегу по зеркальному твоему лабиринту. Не успеваю, ощущая твои руки на своём пальто новым наплывом, снова закапываешь, успокаивая. Уголки губ предательски ползут вверх, я их давлю затяжкой, хочу заиметь чувство стыда и меньше думать о том, как мне это нравится. Тянешь чуть, к себе приглашая, я отрываюсь от стены, на тебя делая треть шага, полубоком к стене становлюсь, делаю ещё треть и отрываю сигарету от губ двумя пальцами левой руки. Выдыхаю чуть в сторону и возвращаю на тебя взгляд, в котором искрится что-то в глубине зрачков от того, что по ним скользит лучик солнца.
    - Как можно отказать, - говорю тепло и бархатно. Как можно отказать, когда ты так просишь? Разворачиваю к тебе сигарету фильтром, совсем не далеко от себя отставляя, приглашаю в свои объятия, рукой свободной предплечья твоего касаясь, скольжу по нему мягко к плечу с твоим приближением. Ты, затягиваясь долго и вдумчиво (это так в твоём стиле), слегка касаешься губами моих пальцев и мне так хорошо в этом моменте. Взглядом по твоему лицу гуляю, от лба с не менее своенравными волосами, чем мои, по глазам (маминым), на сигарете сосредоточенным, по линии носа, к скулам, всё ещё чуть розоватым от смущения, до губ, на них едва заметный шрам, скрывающийся в редкой щетинке молодых усов, к вытянутому крепкому(папиному) подбородку. Отпускаешь сигарету, выдыхая, я тут же вцепляюсь в неё тоже, соблазнённый тем, как красиво можно курить не самые хорошие сигареты. Долгой затяжки не получается, выдыхаю мелкий клубок дыма и стряхиваю пепел, почти буднично, не сразу попадая пальцем по фильтру.
    - Свежо, но.. - не успеваю договорить "терпимо", как ты обнимаешь меня, теплом тела закрывая от улицы, руками прячешься под раскрытое моё пальто, утыкаясь носом мне в бородку, разогревая меня изнутри, - ..так лучше.
    Обнимаю тоже, слегка чопорно, рукой от плеча под лопатки тебя обхватив. Я напряжён, но делаю вдох, глаза закрыв, твоему примеру следуя, нахожу в себе расслабление и силы отнестись к этому проще. Сжимаю чуть твоё пальто ладонью на спине, ближе к себе прижимая. Тебя сложно любить, но дело во мне. Меня тоже сложно любить, но возможно и я до сих пор до конца в это будто не верю.
    Ты будешь готов принять мой подарок с понедельника по воскресенье. Ебать ты, конечно, рассказчик. Я чуть не уснул от длины твоего повествования и удивлён количеством времени, что ты потратил на его придумывание. Вскинув брови, свожу их над переносицей, задумываясь имеет ли смысл уточнять про день или вечер. Имеет ли смысл.. или.. погоди, это значит ты мне(кхм, моему подарку) рад в любое время? Давая мне разрешение на всё ранее, ты не.. шутил?
    Теряюсь в обрывках своих мыслей, не осознаю, что ты смотришь на меня, но слышу, что между сегодня и следующей неделей ещё целая вечность. Усмехаюсь, абсолютно с этим согласный. Смотрю на тебя, а ты смотришь на мои губы. Они мгновенно, как на зло, высыхают. Где-то в моём кармане лежит бесцветный блеск для губ.. Какая глупость.
    Четвертый?
    - Это будет пятый, Томас..
    Отступаю назад, стену пятками нащупывая. Левая рука с сигаретой делает дугу подальше от нас, моим старанием сопровождаемая, натыкается ребром ладони на стену первее меня. Со спины твоей руку увожу обратно к плечу в тупом желании удержаться, если вдруг сзади окажется пропасть или остановить тебя, если вдруг ты решишь спрыгнуть за мной. Ещё не решил что из этого лучше, что из этого вероятнее и смогу ли я хоть что-то из этого вообще осуществить. Ещё не решил, да и некогда мне.
    Третий?
    - Пятый.. - неустойчиво настаиваю на своём, вплетая своё очень важное здесь мнение между твоих тянущихся слов.
    Тону в твоих пьяных (от чая) глазах, вдыхаю тягуче, предвкушая, не отслеживаю, что свечусь изнутри, что мечтаю тобой быть прижатым к этой, к любой стене, вот так, как хочешь. Цепляюсь пальцами за твоё пальто, тяну на себя его, тебя вместе с ним. Плевать что там сзади, если вместе..
    Второй? Голову к тебе склоняю, тянусь, околдованный, где-то между уговариваю себя сдержаться, забываю зачем, не нахожу в этом смысла.
    - Второй.. - повторяю за тобой, с твоих таких близких губ слово перенимая.
    Кажется я пропустил пару шагов в этом торге, пару ударов сердца и несколько вдохов совершенно точно, я снова почему-то ограблен и мне это от чего-то нравится.
    Твои руки меня обхватывают, в праве своём, моя рука от плеча мчится тебе за спину, очень хочет сократить остатки расстояния, что будто пропасть между нами. Целуешь меня смело, безумно, горячо и любить тебя становится невероятно легко. Я вдыхаю твой шумный выдох, поддаюсь твоим рукам, в стену вжимаясь, твоя ладонь поднимает во мне желание, подводит его к горлу, забываюсь и тону в ощущении, за тебя держась как за последнюю связь с реальностью, цепляюсь за ткань, она меня почти раздражает своим существованием, перебираю её, объятие своё спуская по твоей спине к пояснице ближе, медленно, плотно, на себя влеку, прижимаю, комкая пальто в желании чуть выше к себе тебя поднять, к рукам твоим подаюсь телом непроизвольно. Я бесконечно люблю тебя, Томас, и я невыносимо хочу тебя прямо здесь, теперь это стыдно и вместо моей неправильной ноги между нами гарантия улицы и одежды, между нами столько всего и было бы совсем глупо называть это свидание первым и вести себя на нём так же, в этом есть что-то о лжи, о шаге назад.. Тебе очень нужны эти шаги. А мне этот поцелуй как воздух, я почти не задыхаюсь, увлечённый, счастливый, и ты сдаёшься быстрее.
    Отпускаешь, я дышу, не скрывая своих соразмерных твоим зрачков, собираю по тёмным углам свои мысли, или то, что от них осталось.
    - Пойдём? - спрашиваешь и я вспоминаю, что тоже должен тебя отпустить.
    Делаю ещё несколько шумных вдохов, прежде чем нахожу в себе связный ответ.
    - Да, - очень связно, а, главное, коротко, - Пора, - добавляю, чтобы было не слишком коротко.
    Всё ещё по стене размазанный, метаю взгляд на сигарету, что сама себя курила в этот долгий момент моего личного счастья, стряхиваю пепел, вообще не попадая пальцем по фильтру.
    Томас, что ты со мной делаешь..?
    Находишь мою ладонь и сжимаешь её сокровенно, и я бы рад понять смысл этого касания, если бы мог срочно вспомнить где и зачем нахожусь. Смотрю на тебя, чувствуя как рука твоя выскальзывает из моей, но тянет за собой. Ведь нам пора.
    Отлипаю от стены, поправляя причёску на затылке, восстанавливаю себе свежий и бодрый вид, застёгиваю на единственную пуговицу пальто, пряча от мира всё, что ему видеть забесплатно не положено.
    Выравниваю с тобой шаг, оценивая остаток сигареты, затягиваюсь очень сладко и, выдыхая, предлагаю тебе сделать то же, забрав у меня то, что осталось от моего желания курить.
    - Заморочен? Да, - в смысле нет. Чёрт. Щас.
    - Весь аж вспотел, пока писал знакомым. Им конечно пришлось подраться с великанами, чтобы отнять великое творение концептуального ума соответствующего размера и, повертев его разными сторонами, решить, что это достаточно абстрактно для твоего желания абстракции и соответствует моему представлению о ней, конечно же, - я тараторю?
    - Отделались потерей пары конечностей, но это не страшно, я то цел. Возможно великанов пустили на шашлык, но тут не отвечаю.
    Выдыхаю, смеясь.
    - Нет, не заморочен, - теперь честно, - Пара сообщений, один звонок. Постричься было сложнее, чем это, правда, - одариваю тебя очаровательной улыбкой.
    Тайно хочу снова застать это розоватое смущение на твоих щеках, оно очень красивое.

    Мы идём и на углу я рукой легко указываю на поворот, за которым ты скрываешься на каждой своей утренней пробежке. Мгновение думаю о том, хочу ли кофе и решаю, что скорее хочу абсент.
    Указав, руку возвращаю к карману, телефон выуживаю и поверхностно читаю список сообщений, одно из них о том, что Дарси перевела деньги (я быстро пишу ей слова бесконечной благодарности и отправляю вместе с самосвалом сердечек), второе я уже видел, выходя из твоей квартирки, оно о том, что ставка, сделанная сегодня ("хвала небесам, Феликс не проебался!") закрыта и вывоз картины возможен на следующей неделе, но платить за доставку придётся мне (блять), спрашиваю сколько и прячу эту бесконечную историю в карман.
    Обнаруживаю свою руку пустой и ненужной. Твоя рядом абсолютно такая же. Взять тебя за руку? Нет, ты же.. это же улица, а ты такой.. какой? Господи.. другой. Пугливый, наверное. Пугливые ведь целуют, к стене прижимая. А я какой тогда? Сука. Но это свидание, на свидании держатся за руки. Держатся же? Или есть какое-то очередное тупое правило, что держаться можно начиная со второго? Наверное ты бы не соскальзывал рукой, подгоняя, если бы хотел держать меня. Ты бы взял и потянул. Или я придумываю? Блять, с членом проще, его либо сосёшь либо нет, почему с рукой такие трудности то возникают?!
    - Значит, с понедельника по воскресенье..? - вспоминаю задумчиво расписание, что ты озвучил прямо перед.. так. Соберись.
    - Тогда понедельник. Вечер? - смотрю на тебя, шагая рядом, - Или ты оставишь мне ключи и придёшь на готовенькое?
    И я, может, устрою тебе сюрприз к подарку. Оцениваю тебя своим профессиональным взглядом. Костюм горничной или всё-таки кролика? Бондаж.
    - Ладно, я должен спросить. Откуда у тебя шрам на губе?

    Отредактировано Felix Caine (28 Янв 2022 23:21:43)

    +1

    19

    Ты даешь мне передышку, выскользнув из квартиры, в которой я неосознанно пытаюсь нас запереть, теплом по твоим следам тянется моё смущение, тобой до смешного легко снова вызванное, и путь его снова петляет только нагромождением моих мыслей, множеством преград из расстояния и глухого вакуума, невидимых точно так же, как всё в моей голове обитающее. И я занимаю руки чем-то простым, понятным, берясь за чашку, с реальностью сверяясь, пробуя на вкус: сладкая, даже приторная после того, к чему я сам себя приучил. Стараюсь остановить этот бесконечный бег своих мыслей, зацикленный на какой-то орбите, смотрю в её центр, снова пытаюсь понять что их держит, почему так крепко, насмешливо позволяя играть в ту бессмысленную игру, где я бесконечно обрываю привязи, в гнилой надежде оторваться, освободиться, расправить невидимые крылья, которых не существует, вместо мерцания разглядеть сияние, что манит своей недоступностью, несбыточностью, светом, который может быть так далёк, что его источник на самом деле давно погас, а я вижу его только сейчас. Всегда слишком поздно? И бьюсь как конченый, обрывая свои связи то нервными метаниями, то хладнокровным расчетом, стараясь меньше ущерба принести (кому именно?) вдумчиво и медленно перегрызая сложносплетённые узы, в итоге делаю только хуже, потому что пластырь надо срывать одним рывком, наверное, а не растягивать в бесконечность. Не хочу думать о том, сколько их ещё осталось, и сосредотачиваюсь на том, сколько пройдено, потому что так будто бы легче. Так устроен мой непробиваемый оптимизм, наверное. И я так занят этим, едва успеваю подышать и, стоит только замереть, прекратить сопротивление навязанное, начать замечать что в центре круга.. не планета с единственно доказанной жизнью, а что-то другое, плохо различимое, пахнущее бездной, но страшнее, и если смотреть в неё достаточно долго, то она будто смотрит в ответ, в зрачках поселяясь безнадежной пустотой. Не могу разглядеть суть, потому что это черная дыра, она всё пожирает, в себя втягивает. По её краям всё смазывается, пропадает на горизонте, потому что здесь это не воображаемая линия, а грань, за которой всё исчезает.
    Всё это неправильно, мне совсем не нравится и отворачиваюсь, вспоминая о привязях, вспоминая о том, что можно сбежать, только бы освободиться, не смотреть, ощущая как это затягивает, как этот невидимый снаружи мой побег похож на твой, настоящий. Бесконечный и безрезультатный.
    Потому что от себя?
    Отпустить пытаюсь, не отвлекаться, не тревожить потому что они тоже за что-то живое цепляются и каждое движение через боль, только глубже, берусь за нить эту обретенную (обнаруженную), протянутую между нами, а будто бы и всегда существовавшую. Она отличается от всех прочих слишком сильно, чтобы это игнорировать, сравнивать, выбирать. Наивно? Я будто не прилагал усилий чтобы её сформировать, возвращаюсь назад, в мыслях перебирая всё что было, все разы когда было плохо и хорошо, и хотел бы найти в этом хоть что-то искусственное, разыгранное, преднамеренное, но она будто зачарованная и всё к ней приложенное, хотелось приложить, цели не разбирая толком, она будто всё время меняется.. нет, развивается, растёт. Очень стремительно, так в природе не бывает, я думал.
    От случайной встречи, когда мы были друг другу никем до осторожного свидания, когда мы друг другу не чужие.
    Нет смысла спрашивать как так вышло, правда?
    Я всё пытаюсь расплести этот клубок мысленный, чтобы до истока добраться, чтобы обойти это беспробудное опьянение, чтобы трезво ощущалось, но оказывается, что ощущения живут не в голове, но в ней живут все призраки.
    Пытался тянуть за нити медленно, осторожно, чтобы новых узлов не наделать, но они всё равно попадаются, о чем-то напоминать должны наверное, что-то значить, а я никак не пойму. Может это вообще один и тот же узел, и хотел всё бросить так часто на полпути, отпустить, что невольно закрадывается предположение, может и клубок не мой, и узлы не мои, мысли тоже. Расплываются, не узнаю свой почерк, он всегда разный, всегда зависит от страницы (обстоятельств), от того на столе с прямой спиной пишу или на коленке, наспех, неразборчивыми каракулями, сползающими с линии строчками, украдкой ото всех что-то своё записываю в черновик, хочу запомнить, поймать, не забыть бы, додумать завтра(никогда?), на чистовик переписывая только известное, вычитанное, проверенное кем-то кто старше, кем-то кто мудрее продиктовано. На нём вместо мантии китель дрессировщика, тоже сотканный из авторитета, под самое горло застегнут, на манжетах запонки.
    С опаской, мельком, вдохнув поглубже, горящими легкими, отвыкшими от контрастов, покрасневшими глазами, уставшими от однообразия, смотрю в центр своей арены, кто щелкает там кнутом? Обжигает бока хлестко, когда выполняешь не то, что должен, не так, как нужно. Или это мне уже только кажется по привычке? Кого (чего) я боюсь, почему даже выбежав за пределы, в зрительный зал между рядами прогуляться, всё равно заданные правила (почти) не нарушаю? Хорошо воспитан (выдрессирован)? Может арена давно пуста, цирк заброшен, это окраина и здесь давным-давно никого нет, только тени и каждая из них на самом деле моя. Правила в теории оспаривая с пылом, на практике.. тащу за собой. Очень хочу это свидание нашим сделать, перебирая все связанные с общим термином правила, комкаю и выбрасываю, а растерявшись, тянусь к помойке украдкой, разворачиваю, подглядываю.
    И всё делаю неправильно, потому что привычка не ошибаться в бездействии всё ещё жива, никуда не уходит, усилие нужно чтобы что-то отпустить, чтобы течению отдаться для разнообразия, а отпустив, теряя берега из вида, почву под ногами, испытываю страх дикий, почти первобытный, и только тупое ощущение неуязвимости, выстроенное на уязвленности своей изначальной, на том, что проиграть нельзя, если сразу в проигравших числишься, если в блаженной философии извращаешь понятие ошибки. Теория с реальностью плохо сходится, как ни пытайся себя убедить, страх на поджилках играет всё ту же мелодию с одинаковым лейтмотивом фатальности.
    Где-то в глубине меня живет страсть к разрушению, где-то в глубине живет мысль что бесконечный подъем невозможен, что нужен жесткий провал, что мне нужно ощутить удар как можно больший, потому что, говорят (опять чужие голоса), что только после этого наступает какое-то просветление. Но даже нож в лопатках оказался недостаточным, слишком быстро поднимаюсь, слишком легко переживаю, кажется. И не знаю можно ли назвать это силой или, просто, знаешь, черствостью, от которой уже не избавиться. Насколько глубоким может быть этот омут, так ли верно принимать за правду что до его дна просто невозможно добраться, добить, достать.
    Я самый обычный человек и говорю это так часто, очевидно, себя самого хочу убедить, в глубине пряча уверенность что это не так. Не готов к тому, что мне об этом скажут, замалчиваю, стыдясь, самолюбие в моей жизни всегда противоречиво называлось запретным и в то же время обязательным. Всё это неправильно. Где-то в этом противоречии умерло что-то похожее на гордость. И я его искренне ищу в себе, может трупом, который стоит прикопать и не вспоминать, а может есть шанс реанимировать, я не знаю. Открываю эту возможность, на удары напрашиваясь фанатично, почему-то уверенный изначально, что он будет не смертельным. Может из уверенности что бессмертен, может это самое большое моё заблуждение и существует только в моей голове, как прочие иллюзии, как замки и драконы. Может из уверенности что ты на это не способен, потому что мне жизненно-необходимо в кого-то верить, в себя по-настоящему не веря. Определяю через твою призму каков я на самом деле, но ведь любая призма преломляет свет, свой отпечаток накладывает.
    Как посмотреть на себя, Феликс? Без зеркал, без мнений, возможно ли это вообще? Или я снова хочу чего-то несуществующего, чтобы ещё немного пострадать от невозможности достичь, чтобы просто оправдать свою неспособность к счастью.

    Мы не книги, просто я к ним привык, сбегая в поисках ответов. И теперь непонятные мне вещи пытаюсь облачить в знакомые образы, понятнее не становится. Где-то среди них была какая-то ясность буквально только что, ускользает. Это шаг назад, всё равно на один больше, чем раньше. Я конченый оптимист, меры не знающий, берегов не ведающий. Я хватаюсь за книжку, выбранную среди серых обложек, вот только серыми называю их только я, ведь, и я для кого-то точно такая же серая книжка. Почему ты потянул из всех одинаковых какую-то одну, тогда в баре. Случайно? Без умысла? И только приоткрыв решил, что она чем-то отличается? Потому что, блять, зачем ты тогда погладил подбородок. Зачем всё стало сложно.
    С разных углов, с разными теориями примеряясь снова и снова. Мы не кусочки каких-то сомнительных пазлов, не книги, не луны, какими образами ни пытаюсь разложить всё непонятное в что-то ясное, недостаточно, мало что объясняет. Сколько ни прикладывай логики, всегда остаётся что-то ещё неразгаданное, неопределенное. Книги дописаны, можно открыть последнюю страницу и узнать конец, а в жизни можно только придумать его и постараться подогнать повествование.
    Прекращаю этот внутренний бег едва ли заметный снаружи, ловя золотистые искры в твоих зрачках, они теплее звёзд, потому ли, что солнце в них заглядывает? И если глаза — это зеркало души, если верить этой очередной избитой истине, то я невольно задаюсь вопросом: чьей именно души, может того, кто в них смотрит? И что видишь ты в моих в таком случае?
    Цепляюсь за эти искры, за эту тонкую нашу связь, на которой узлы тоже существуют, мы ими не раз давились, помнишь? Цепляюсь за это твоё притяжение, которое не должно быть сильнее, но вопреки всему, оказывается таковым, если не утягивает за собой, то точно останавливает мой привычный побег от себя. И я снова и снова пытаюсь, искренне стараюсь разглядеть на дне омута то, что видишь ты. Натыкаюсь на стены, водорослями поросшие, илом покрытые, от каждого касания плотное облако черноватой грязи, всё это кажется тупиком, болотистым дном очень убедительно. Заброшенные, склизкие камни какие-то, незнакомые, гадаю, кто это построил, чьё наследие прячу, зачем, от кого. Дыхания не хватает на эти заплывы и мне, курение, знаешь, и правда пагубная привычка. Я всё хуже умею его задерживать, если когда-то умел, но самонадеянно берусь тебя учить.
    Возможно мы просто вдвоём утонем. Возможно нам это неожиданно понравится.
    Наши попытки не всегда успешны, вершина айсберга оказывается смешной высотой в сравнении с тем, что под водой таится, хищно поджидая неосторожное брюхо слишком беспечного корабля, а он, налетев, уже не может увернуться, пропарывает сам себя, упрямо идя по намеченному курсу (без него вовсе). Айсберг просто есть, сказал бы я, но знаю, что холод, его построивший, не просто так появился, что вся эта замёрзшая вода слишком терпеливо ждала какого-то тепла, устала ждать, огрубела, ощетинилась подло, скрытно, прости.. что я ничего не делая что-то всё же ломаю, выгоняю тебя из привычного мира, из обжитого трюма, пугая искрящей проводкой, хлынувшей отовсюду водой. Я оказался беспомощен в этом, бессмысленным утешением сжимаю твои пальцы, за собой едва тяну, почти молюсь сам не знаю какому богу, чтобы эта тонкая леска выдержала, чтобы ты за неё всё же держался, какой бы ненадёжной она не казалась. Я ведь обещал, что ты можешь. И никогда не попрошу о доверии, ведь знаю что бессмысленно о нём просить, уже не уверен, что его можно заслуживать. Потому что любовь, знаешь, тоже не надо заслуживать.
    Оправдывать надо? Или это про ожидания?
    Мои мысли потеряли голову, как я.
    Это так глупо. И так удобно.
    Ответственность если не перекладывать, то отрекаться, утверждая, что ошибка не моя, что я ничего не могу поделать с данностью, которую не выбирал. Жалеть о том, что ушло во времени, что невозможно переделать, исправить, пережить, вместо того чтобы принять и дальше идти дорогой выбранной между той, что указали, той, на которую столкнули, и той на которую вышел, заблудившись в лесу.
    Может всё это тоже лишь иллюзия выбора и совершенно бессмысленные вопросы, на которые не существует ответов, выбирай любой и верь что так и есть, никаких доказательств на то не имея. Так работает вера. Совершенно не работает, потому что я не способен выключить голову. Получается только утонув в поцелуе, нагло вжав тебя в стену, одержимый таким очевидным порывом, загоревшимся всего лишь от твоих рук на моём колене, запутавшимся в свитере горячем дыхании, оставшемся на щеке щекотном прикосновении кудрей. Отпускаю тебя, всё ещё дыша тобой, поцелуем этим (вторым или четвёртым?), приятной тяжестью голову тянет назад, так удобнее смотреть на тебя вблизи.
    И дорогу не разбираю, взглядом сбегая на трещины асфальта, знакомые мне в мелочах из-за утренних пробежек, зачем-то обращаю внимание на твой неточный удар по фильтру сигареты, на которой успел нагореть небольшой столбик пепла, зачем-то снова убираю челку со лба, и думаю над тем, чтобы застегнуть пуговицы пальто, оставляя всё же его не застегнутым, прячу руку в карман, натыкаясь на телефон и зажигалку, зубцы ключей от квартиры, прокручиваю круглый брелок, кивком головы благодарно отзываюсь на предложение докурить и перехватываю пальцами фильтр из твоих, мягко вдохнув край густого облака дыма, которое ты отпускаешь.
    Спрашиваю после затяжки неторопливой, потому что даже дурман поцелуя не прогоняет то странное волнение которое вызывает во мне одна только мысль о картине. Господи, мы говорили об этом только вчера, я до сих пор не могу поверить в то, как странно и немыслимо течет время, растягиваясь в вечность и сжимаясь до мгновений, совершенно игнорируя стрелки часов. И искоса смотрю на тебя, чуть хмурясь, услышав что ты был заморочен оказывается. И почему-то вспоминаю о тостах, один из которых без сыра, о кофе, тем утром, о том, что ты раздаешь, раздариваешь, а я кажется только забираю, что-то ломаю, сомнительной благодарностью отвечая и очередными но и если, горькой жидкостью в чашки разливаю, подслащая надеждами, обещаниями безмолвными, чем-то ещё, что возможно существует тоже только в наших головах.
    Хмурость свою быстро разглаживаю, сдержанно улыбаясь красочному рассказу о великанах, смешок выдыхаю через ноздри вместе с дымом последней затяжки, добив до фильтра нашу сигарету. Стараюсь им сдержать вспыхивающее на щеках смущение, которое мне странным образом нравится. Моё бессилие его скрыть сходится с твоими шуточными словами. Не знаю, можешь ли понять что в этом столь важно для меня? Как внимание твоё нежданное глубоко в меня западает, как пусто там на самом деле было до сих пор и как меня пугает мысль, что этого либо и правда не было в моей жизни, либо я просто настолько туп, что не мог ничего подобного разглядеть прежде. И я правда не знаю что из этого хуже.
    Привычно хочу сказать что не стоило так заморачиваться, привычно хочу обесценить и солгать, на пути взглядом отыскиваю урну для угасшего окурка и опускаю свободную руку не пряча в карман, в близости к твоей оставляю, почти касаясь, раздумывая над тем, насколько наивно и смешно в твоём мире не отпускать их даже на улице. Насколько смешно, что я над этим вообще раздумываю, не решаясь ни на что, выжидая что всё как-то само собой станет ясно.
    Не становится.

    В ответ на твою улыбку глядя, на губы, на стрижку, которая сложнее, чем достать огромную абстрактную картину, тоже улыбаюсь с невнятной просьбой наверное не пытать меня шутками, окуная в смущение с головой, и в тоже время конечно же пытать. Отвожу взгляд от своевольного завитка волос у твоего виска, обезоруженный в том, чтобы выглядеть спокойным и уверенным. Не скрываясь разглядываю остроту твоих скул и линии подбородка, поднимаюсь к глазам, сверяясь с тем что в их глубине всё ещё золотятся остатки вечернего солнца. Тепло и немного лукаво.
    Размыкаю губы, ещё не зная зачем. Растратить оставшиеся поцелуи? Не торопить их фанатично?
    — Эти твои истории.. так и напрашиваешься чтобы тебя заткнуть, да? — перенимаю что-то от тебя, в уголки губ явной улыбкой вкладываю долю шутки в нам обоим известную правду.
    Не выдерживаю, смешок отпускаю, кивая на указанный тобой поворот, прикусываю губу, стараясь не впиться в твой телефон взглядом, стараюсь думать о том, что это ещё пара сообщений всего лишь.. сбегаю взглядом в желтоватые окна какого-то магазинчика и ярко подсвеченную лампочками над крыльцом кофейню. Терпеливо жду когда ты закончишь свою (по моим меркам бесконечную) переписку, пальцы болтающейся руки поджимаю неплотно, распускаю, касаюсь края кармана пальто, раздумывая убрать её неопределённую от греха подальше, передумываю, оставляю мерзнуть, потому что тротуар очень узкий и я почти что касаюсь твоей ладони (наконец не занятой сообщениями), чуть поворачиваю голову, внимательно слушая.
    Я снова глупо улыбаюсь, да?
    Понедельник.. тоже не хочешь откладывать надолго? Черт, до понедельника всё равно какое-то невероятно долгое время. Другой рукой сжимаю ключи, готовый чуть ли не прямо сейчас их тебе вручить. Хочу ли я на всё готовенькое? Задумчиво держу паузу, взглядом изучая лацканы твоего пальто, стекающиеся к единственной застегнутой пуговице. Думаю не о том, думаю о том, что её легко расстегнуть. А надо подумать о том что ты зачем-то ещё и собираешься заморочиться дырявя стену. Наверное я бы хотел это увидеть, вспоминаю твоё ужасно сосредоточенное лицо, когда ты включал проигрыватель.
    — Чтобы оставить тебе ключи нам придется,. — делаю очень драматичное лицо, потому что ну такая вот необходимость, ничего не поделать, — ..Встретиться утром. — цокаю языком почти обреченно.
    Нагло исключаю варианты подбросить их в почтовый ящик например или за дверной косяк. Придется встретиться, Феликс. Смеюсь мысленно, внешне открыто улыбаюсь.
    — Надо ведь будет ещё решить где у неё низ, где верх. Тут в одиночку наверное непросто разобраться. — мечтательно вскидываю взгляд на загоревшийся уличный фонарь, возвращаюсь к тебе бегло и роняю взгляд под ноги, собираясь с мыслями.
    — Я бы хотел поучаствовать как-то. — облизываю губы, коротко сдвигаю брови к переносице, немного злясь на глупую нерешительность и излишнюю (наверное) осторожность и задеваю твою руку своей не случайно. Перехватываю за мизинец и безымянный палец осторожно, как воду незнакомого водоема трогаю, молчу едва ли не напряженно прислушиваясь к реакции. Думаю о том, что горящее до сих пор во мне смущение стремится выпалить что-то.. и так известное, что я уже говорил не раз, но сегодня не спешу, при этом спеша прижать тебя к стенке, поймать за руку.
    Чем чаще повторяешь, тем больше стирается смысл, ты прав, может потому я слов так по жизни боюсь, избегаю, едва особенное что-то нащупав, до ужаса боюсь потерять, обесценить, ярлыки навесить, потому молчу. Счастье любит тишину. Очередной чужой голос в моей голове, очередная истина, кем-то очень складно сказанная. Я верю, что не на пустом месте, что выстрадано каждое слово этим кем-то, прожито. И если просто брать эту фразу, желаемое на действительное натягивать, то она останется пустой и глупой, нужно тоже прожить, наполнить, вложить, самому дойти видимо. Важен процесс и итог. Путь этот долгий. Шаги тоже выходит важны, каждый из них, и вперед, и назад, и на месте, и по кругу замкнутому.
    Потому что именно так мы дошли до этого свидания.

    Неожиданный твой вопрос выдергивает меня из размышлений, наверное я слишком долго молчу. Смотрю на тебя с легким удивлением, вдыхаю немного напряженно, проглатывая заготовленную историю о том, как упал велосипеда, разглядываю носки своих ботинок, линию оббитого бордюра, по нему сбегаю вдоль улицы от стремительно догоняющего прошлого, прищуриваюсь чуть, добравшись до яркого пятна угасающего неба в просвете между домами.  Наверное кажется, что не хочу говорить об этом, что это как-то меня огорчает, неосознанно достаю другую руку из кармана, тру почти незаметный шрам бегло, снова прячу руку.
    — У моей бабушки было много колец, — на твоих пальцах тоже много колец, но всё совсем по-другому, — А у меня вопросов, — я машинально зажимаю одно из низ большим и указательным пальцем, чуть прокручивая, — И они уже тогда раздражали окружающих.
    Чуть натянутый смешок выдаю, небрежно пожимаю плечами, потому что звучит всё это хуже, чем есть на самом деле. Потому что это сущая мелочь. Потому что удивительно, что над твоей бровью шрама нет до сих пор.
    Чуть поворачиваю к тебе голову, перехватывая взгляд, выдыхаю сосредоточено.
    — Меня назвали в честь прадеда, только я ничего про него не знаю кроме этого вот имени, и мне было очень любопытно, я спрашивал, предположил исходя из того, что моя бабушка немка, логичное и нелицеприятное, — сбиваюсь с мысли, хмурюсь, — В общем, достал и наверное задел за живое, — нащупываю в кармане всё подряд, хватаюсь за зажигалку, не нахожу сигарет, бросаю её. — Но у нас не принято это обсуждать. И осуждать тоже. — слишком много подробностей, да? Бросаю на тебя чуть сконфуженный взгляд, прикусываю язык. Много, да.

    Отредактировано Thomas Young (17 Фев 2022 23:10:26)

    +1

    20

    Светлое будущее полосой закатного солнца видится вдалеке, критично близко к недосягаемости горизонта, привычно размыто на расстоянии. В серой рамке повседневности запертое, между темнеющим небом и чьими-то домами, картине подобно, фантазии о замках напоминает. Может и не светлое. Каждой минуте золото проигрывает с кровью и тело его тонет в ограниченности приземлённого взора. Завтра снова встанет, отмоется и будет согревать, ослепляя, потому что ничего не бывает бесплатно (хоть что-то вечно). Потому что ежедневная жертва должна чем-то оправдываться. А мы, десятками лет наблюдая один и тот же ритуал, не устаём вдохновляться этой красотой. Потому что, видимо, жертвы это красиво.
    Будущее едва проглядывается намёком, заслоняет собой правдивую чёрную бесконечность, рассеивая по небу пастель под бензином. Отбрасывает тускнеющий свет от зеркальных поверхностей, делаясь лживо-близко. Достаточно светлое, чтобы выделяться на фоне, значит там должно быть лучше, чем здесь. Как будто обоснованный аргумент, оправдывающий моё шаткое желание туда двигаться. Но всё это игра света. Атмосферный кокон это тоже своего рода теплица, за пределами которой точно не выжить. Но можно, романтизируя, представлять, взглядом упершись в солнечный след, каково быть там, в темноте, где никто ничем не обменивается, но отражает, если сумеешь дождаться, где чей-то крик будет обязательно услышан, но только теми, кто слушает и слишком поздно. Где каждый сколько-нибудь соразмерный одинок на многие километры. Или свободен?
    Мы идём в это будущее, мне оно иллюзией видится, прикрытием от глобальной леденящей изоляции. Отказом от прошлой жизни пахнет, очередным шагом в пропасть и мне проще от того, что передумать нельзя, что, шагнув решительно, обратно не выпрыгнуть, и это убийство из жалости той бесконечной вереницы мыслей о правильности решения, что возникает, если разрешать себе шаги назад. Менее красиво, но кровь, видимо, делает всё лучше. Каждый шаг должен быть в пропасть, предохранителем, иначе табачный дым на вкус станет как сожаление. А мы идём, твоим решением, скажи, много времени тебе потребовалось, чтобы его принять? Чтобы позвать меня, напугать так сильно, что в страхе своём, не сумевший сбежать, я согласился? Сколько нитей с подвешенными мыслями-игрушками, закреплёнными пучком над твоей уютной кроваткой, тебе понадобилось распутать? Сколько смен дня и ночи тебе потребуется, чтобы понять, что твоё представление о самом себе зависит от того, кто включает и выключает свет в твоей комнате, превращая мерцающее сияние в чёрную дыру? Верующим проще, у них это кто-то всепрощающий и добрый. А мы, с подорванным доверием, стремимся сами контролировать начало дня и наступление темноты, виним себя за проступки, приводящие к этому циклу, бесконечно рационализируя и делая неверные выводы. И тогда справедливым кажется, если удар от провала будет посильнее. Я знаю, ведь не все удары Брайана его чистая инициатива. Заслуженным, ведь тогда хоть что-то из наших догадок получит своё подтверждение. Но мы всё определяем сами, очень субъективно. Глубина личности сама себя калечит и ты бы давно разбился, не будь воды в твоём омуте, любую высоту обращающей в ноль, но ты себя любишь и это важнее. Если по боли решать на сколько что-то было важно, то в твоём мире очень мало важных вещей и я не одна из них, ржавый нож этого не изменит. Неверный вывод. Найдёшь верный среди тысяч этих узлов, напоминанием когда-то завязанных о том, что давно забыто, а значит, не имеет значения? Я не смогу, я ничего не понимаю, это не моя голова, но я стремлюсь понять, вставая на твоё место. Пока только кажется, что вывода и быть не должно.
    Расплетая клубок мысленный, что ты ожидаешь там найти? Ответ на всё? Простое решение? Незабвенную истину?
    Зачем желаешь посмотреть на себя, без зеркал и мнений? Для чего? Что-то оценить в себе, решить, понять, осудить?
    Ищешь способы отстраниться ещё сильнее, стать наблюдателем своей же жизни всецело? Наверное, это твоё маковое поле.
    Объективность это тоже иллюзия, что оттенком ржавчины края зданий гладит, посмотри, нет глобальной позиции и верно только то, что в твоей голове. В моей. В каждой. По-своему.
    Знаю как тяжело отвлечься, будучи идеалистом, будучи фаталистом, тяжело отойти от начатого, тяжело оборвать связи и просто всё бросить, что плелось и строилось само собой по накатанной, отпустить это в чёрную дыру и забыть, не думать об этом, не искать ответов. Мозги устают думать о последствиях, устают представлять их и даже мечтать становится больно.
    Учимся на ходу.
    Вдох. Выдох.
    Рассказ о великанах.
    Усмешка.
    Всё второстепенно и какое-то твоё решение, надо мной гильотиной нависшее, не имеет никакого значения, потому что ты то и дело на меня поглядываешь и это важнее, а я боюсь пересечься с тобой взглядом, вглядываясь в закат, потому что отсосал за стрижку, что уже не так важно, и это только в моей голове, а решать не мне.
    Похоже на экзамен, который я валю с самого утра. Я здесь будто для того, чтобы убедить тебя в том, что все мои плюсы перевешивают один тот огромный минус. Очередной спектакль? Как будто это кому-то нужно. Как будто из всего, ты влюбился в то, как я погладил твой подбородок тогда. А я, искренне никогда людей с книгами не сравнивая, тебя приоткрыл и решил прочитать, сочтя интересным.
    Рационализация обесценивает, убивает глубину, выводя чувство в списки причин и следствий, выдавая разрешение и оправдание что-то чувствовать. Так ты это видишь?
    Пусть так, даже если это экзамен, если какая-то проверка, если испытание и "притирка", я явлюсь в аудиторию просто чтобы показать свой наряд и красиво уйти, аккуратно прикрыв за собой дверь. Оставлю внутри всех, кто желает на листочках написать что-то умное, опираясь на избитые фразы, принятые как всеобщую истину, и на стене туалетной кабинки зелёным маркером скромно спрошу, а точно ли счастье любит тишину?
    Ты не способен выключить голову, а я увлёкся, сбегая от мыслей чуть ли не двадцать лет. Всему нужен баланс, помнишь?
    Немного подумать. Немного подурачиться.
    Мы нужны друг другу.
    Ты нужен мне.
    Я здесь для того, чтобы тебе было хорошо.
    Мы не в бездушном холодном космосе, мы рядом. Разве нужно что-то ещё?
    Тысяча пунктов, если честно, включая голого садовника. Но всё это идёт после того, как мы рядом. Это условия, приложения, дополнения к нам. Это роскошь, которая не имеет значения, если я не могу касаться тебя, не могу целовать или любоваться тобой.
    — Эти твои истории.. так и напрашиваешься чтобы тебя заткнуть, да? - улыбаешься.
    Смотрю на твою улыбку недолго.
    - Только попробуй, - с шутливой угрозой обращаюсь к твоим смешливым глазам и возвращаюсь к горизонту, за которым прячется вечная неопределённость и бесконтрольность.

    Уступая тебе инициативу практически во всём, я чувствую себя странно. Непривычно, как если бы впервые провалился в бурную реку и понёсся по течению. Но это не впервые, так в чём же дело? И мне нравится твой танец, я его совсем не знаю, но ты ведёшь так, что интуитивно понятным становится каждый следующий шаг. Мне нравится и мне страшно, Томас, что ты сам испугаешься и отпустишь, приняв интересную традицию менять партнёра в танце за измену.
    Нам придётся встретиться утром, сообщаешь ты трагично. Я с сожалением хмурюсь и киваю на неизбежные обстоятельства.
    - Главное чтобы нам не пришлось встречаться ещё и завтра и, не дай бог, послезавтра, - качаю головой в отрицании, пытаясь красочно представить что-то ужасное и отвратительное, но перед глазами ты надо мной на диване и у стены, я у тебя на коленях как в первую ночь или как буквально вчера, не смотря ни на что. Неизбежно улыбаюсь, наверное самонадеянно, наверное сально.
    Выдыхаю наигранно устало от одной мысли, что придётся ещё верх и низ у картины определять. И забываю вдохнуть, когда ты, выражая желание поучаствовать в установке подарка, подхватываешь мою уважительно-нерешительную руку.
    - Тогда тебе придётся взять выходной, потому что работы много, - я перехватываю твои пальцы мягко, тянусь к ним, чуть ближе к тебе теперь шагая, ты наверное и не заметишь, - Определить верх, низ, ещё лево и право, решить не надо ли её размещать, вдруг, диагонально, - привычно маскирую своё неоправданное волнение болтовнёй, только попробуй меня заткнуть, увидишь что будет, - Проделать пару дырок в стене, но сначала как-то протащить искусство в ограниченный дверной косяк, - беру тебя за руку открыто, ладонь к ладони, чуть сжимаю, интересную первобытную дрожь в груди ощущая, она уходит по шее к затылку, разогревая голову, - У тебя есть инструменты? - спрашиваю как ни в чём не бывало, дышу чуть чаще, ты и это не заметишь, - А картина отдельно от рамки приедет, как думаешь? Нам понадобится пиво! - внезапно осеняет меня, ведь работа с инструментами без пива невозможна и ответ на мой вопрос уже не интересен, - Много пива.
    Я улыбаюсь, представляя как сидя на кровати подсказываю твоей напряжённой голой спине какой угол картины нужно поднять чуть выше, а какой спустить, чтобы по итогу она всё равно висела немного криво, потому что всё моё внимание будет не там. Или наоборот, я бы старательно держал тяжёлую, наверное, медную раму полотна, медленно потея от духоты и переваренного хмеля, слушая твои советы, только чтобы затем обернуться и увидеть блеск в твоих глазах от подарка. Да, именно так. Его не спрятать в какой-то книжке.
    Строить планы на будущее кажется очень приятным занятием, что пугает меня ещё сильнее. Так и должно быть или я сошёл с ума окончательно? Что случилось с ноющей болью в груди, сопровождающей любые мои фантазии о замках? Где она?
    Мы держимся за руки, шагая на первом нашем свидании в кино, где я даже не смогу отсосать тебе прямо в зале, потому что я вчерашний и я сегодняшний, встретившись, набили бы друг другу морды.
    Может за тем и нужны черновики, чтобы в них писать что-то о том, что важно, чтобы, меняясь друг для(из-за) друга себя случайно не предать? Не принять за истину чью-то чужую мысль, понимаешь, но отследить в себе перемены, удержать целостность пути, не подменив свои желания чужими.. окончательно себя потеряв.
    Противная мысль. Неприятная. Не моя.
    Давай отвлечёмся, хватит думать, лучше.. расскажи мне о шраме.
    Мой вопрос доставляет тебе дискомфорт, я чувствую это сразу. Ты долго думаешь, подбирая слова или не желая отвечать, ищешь выход из затронутой темы, наверное. Касаешься шрама бегло, почти стыдливо, распутывая клубки своих мыслей. Я не жалею, что спросил и терпеливо жду любого ответа. Ты можешь послать меня подальше, как только мой любопытный нос влезет не в своё дело окончательно и откажется вылезать, но тебя не посещает такая мысль, значит это пространство в твоей голове мне доступно и я почётно его занимаю, подбирая, на всякий случай, другие вопросы. Какой попкорн ты бы хотел? Кола или пепси? Чипсы или начос? Тест на определение личности, не иначе. Так ведь и выглядит это пресловутое "узнать лучше"? Какой твой любимый цвет, животное, цветок или напиток. Кто ты из Винкс, в конце концов, потому что я очевидно Стелла. Как относишься к брекситу? Какие есть аллергии? Любимые фильмы и сериалы, раз с книгами и музыкой более менее всё ясно? На каком боку засыпаешь? Просто если на спине, то ты инопланетянин и мне точно не подходишь. Но я выбрал что-то более важное. Что-то, что действительно о тебе. Что-то, что не просто заполняет тишину, знаешь.
    Мне не нравится начало твоего рассказа и картина складывается отвратительная. Меня посещают ледяные мурашки неприятия, я вспоминаю о том как Брайан сжимал твою руку и мне становится почти физически плохо от желания тебя заслонить с запозданием в несколько лет. Прокручиваешь кольцо на моей руке, возвращая меня в настоящее, возвращая, чтобы я дослушал то, чего слышать не хочу, но хочу, потому что должен. Потому что я тоже хотел тебя ударить за твой вопрос, потому что прямо сейчас, обвешанный кольцами, я становлюсь в один ряд с твоей бабушкой, своевольной, нетерпимой, самоуверенной немкой, но невероятно стильной. Потому что такие как мы знают себе цену и, к старости, устав от серости, не считаем нужным свериться с ценниками остальных. Даже родных?
    Ты теряешься в этой истории, пожимая плечами, пытаясь стряхнуть с них налипшие лямки тянущегося за тобой исторического мусора. Тебя назвали в честь прадеда. Томас. Я пробую это имя на языке по-новому. Мрачнею, представляя в красках как это могло быть. Как нелицеприятная история немцев задевает самолюбивое эго твоей бабушки, как неосторожно заданный вопрос заставляет все её убеждения подвергнуться очередной пытке и я понимаю её, я вместе с ней поднимаю на тебя руку с кольцами (почему ты не можешь просто заткнуться, почему не можешь бросить этот ненужный вопрос и переключиться на что-то другое?!) и они рассекают тебе бровь. Нет.. в смысле.. губу.
    Мне противно, мои внутренности будто сжимаются и прокручиваются.
    Значит вот от чего ты такой молчаливый, вот почему слов боишься. Не потому что слова имеют значения и смыслы, не потому что опасаешься навесить ярлыки или обесценить. Ты делаешь ровно то же, сравнивая людей с книгами, присваивая им тот образ, который тебе кажется подходящим им в твоей картине мира, просто молча.
    Останавливаюсь, тебя за руку одёргивая резче, чем мог бы, но так получается. Смотрю на тебя, хмурые брови пытаясь друг от друга отклеить. Я делаю вдох и встаю перед тобой, руки не отпуская. Рассматриваю твоё лицо, шрам бегло осмотрев.
    - Как можно ударить такого красивого мальчика? - говорю осуждающе-обвинительно в сторону твоей бабули. Чистую правду с долей расслабляющей шутки. Смущение вновь проявляется на твоих щеках и я любовно ему улыбаюсь. С удивлением понимаю, что ни разу не говорил тебе комплиментов, не заигрывал вербально.
    - Эй, - ловлю твой взгляд, переплетая наши руки пальцами, сжимаю понимающе, потому что правда понимаю что-то из того, что ты смог мне рассказать. Прежде чем ты начнешь отмахиваться от всего или смущаться, смотреть по сторонам, чесать нос или пытаться спрятаться в несуществующий капюшон, я целую поверхностно твой сладкий шрам, дольше, чем можно мягко прижимаясь к нему губами.
    - Этот не считается, - предупреждаю.
    Взгляд на наши руки опускаю, сгибаю в локте свою чтобы снять голубое, в цвет твоих глаз, кольцо со среднего пальца и выставить его другой рукой перед тобой так, как выставляют на церемонии бракосочетания.
    - Давай сюда руку, - имею ввиду другую, потому что эту я не отпущу, так и знай, - Давай-давай. Это кольцо-оберег, оно волшебное.
    Улыбаюсь заговорщически, приняв на себя роль шамана, который вчера утром открыл тебе дверь лишь наполовину. Надеваю тебе кольцо на средний палец и довольно выдыхаю носом, поправив украшение на твоей руке.
    - Оно к твоим глазам, хоть и в подмётки им не годится, - подмигиваю и целую в губы, пытаюсь мягко, но выходит тягуче, потому что я хочу извиниться, но мне не за что, ведь все причины только в моей голове.
    - А этот считается, - заявляю, - Третий.
    И предлагаю идти дальше.
    - Какая была фамилия у твоего прадеда? Я уверен, она звучит очень сексуально. О! О!
    Я набираю воздух, глазами расплескивая восторг вокруг себя.
    - Можешь сказать что-нибудь на немецком? - смотрю на тебя, вдохновлённый и возбуждённый.
    - Скажи что-нибудь, прошу. "Вы арестованы" или "Сколько стоит эклер" или "Трахни меня жестче", - смеюсь, спотыкаюсь о трещину в асфальте, легко сохраняя равновесие.
    - Или "Купи мне цветы, Феликс, мы же на свидании".

    Нам на встречу по узкому тротуару идёт девушка, её взгляд долгое время прикован к тебе, но она замечает, что мы держимся за руки и, бегло меня оценив, (я расстегнул пуговицу пальто, чтобы ей было проще это сделать), теряет интерес. Я жмусь к тебе, пропуская её мимо, сжимая твою руку снова. Прошедшая мимо пахнет чем-то лёгким и безмятежным.
    - Ты ей понравился, - с оглядкой на неё говорю тебе.
    А сам думаю о том, кто может меня увидеть с тобой. В этом районе живёт только одна девушка, а рядом с кинотеатром уже трое знакомых. Мучительно терзаюсь между двумя равнозначными чувствами: мне не хочется быть замеченным с тобой за ручку, но так хочется перед всеми похвастаться.
    - Кстати как там Диана? - смотрю на тебя лукаво, - Твоя коллега.
    Самодовольно смотрю вдаль, пальцами руки едва заметно оглаживая твои.

    +1

    21

    Шаг за шагом мы дальше от когда-нибудь ничьей квартирки и ни на шаг не ближе к кино. Напомни, что мы собирались смотреть? Какой-то ужастик, кажется, будто есть что-то страшнее всего, что живет в наших собственных головах, неизвестное, скрывающееся по ту сторону горизонта, что будущим называется, может поэтому мы за руки хватаемся так часто. Переходя в будущее стремительно тонет солнце, разливаясь на прощание кровавым заревом, где-то там наступает день, на нас неумолимо наступает ночь, погружая в сумерки неопределенности. В ограниченном пространстве твоих-моих квартир всё это не существует, теплично окутывая стазисом, успокаивая какой-то паузой, обещанием конечно же подышать, если будет очень нужно. И каждый из нас в будущем боится чего-то своего, в твоём завтрашнем дне на самом деле бесконечная ночь, неприкрытая пустота космоса, где каждый одинок, в моём обязательно день, очень теплый и солнечный. И ты стараешься жить сегодня, в завтра не веря, караулить рассвет под фиолетовой лампой, боясь проснуться в завтра, а я стараюсь уснуть, потому что надоело жить сегодня.
    Мы не должны были встретиться, мы просто не могли, существуя в параллельных реальностях, но всё же встретились, всё же столкнулись, выйдя за пределы своих черно-белых клеточек и конечно же ужаснулись открытию. Оба наших тщательно выстроенных в облаках и под водой мира оказались не тем, что нам нужно, что-то рушится неизбежно и очень сложно поверить что это, наверное, к лучшему. Очень, если определять по степени боли важность чего-то, то, знаешь, больнее вогнанного ножа наше столкновение, мы оказались связаны и никак не можем попрощаться.
    И почему это вообще способ что-то определять?
    Почему мне так важно в чем-то разобраться, что-то тебе доказать, что-то себе объяснить, распутать древний клубок мыслей, найти там свои, освободить ощущения, которые в эту паутину когда-то попали и бесконечно резонируют, дрессируя жить где-то в себе, в вечных сумерках омута, чья поверхность любую высоту обращает в ноль, неизбежно выставляя преграду, разбивая на всплеск и круги всё, что небрежно брошено, пропуская всё, что остриём входит? Сомнительная защита.
    Мы ни на шаг не ближе к кино, потому что в любой момент что-то может пойти не так и мы оба это знаем, заходя в легких шутливых словах так близко к границе, где непринужденность становится вынужденной, возвращаясь, осознанно пытаясь не давить на тонкую нить, условным ограждением безопасности по краю обрыва натянутую, не потому что она может оборваться, а потому что она может располовинить.
    Всему нужен баланс.
    О чем-то догадываться, о чем-то спросить, в чем-то сильно ошибаться и что-то запросто простить.
    Мы нужны друг другу.
    Ты нужен мне.
    Я здесь, чтобы тебе неожиданно понравилось.
    Тебе нужен прыжок веры, в неизвестность, без пути назад. Это красиво, это ярко, завораживает, огнём фатальности охваченный, стремительно сгорающий в тепличной атмосфере осколок луны, (за)брошенный по своей ли? воле, её упрямым притяжением пойманный. Красиво, да. Быстро, мимолетно, мертвый камень ненадолго становится чем-то ещё, пока горит. Огонь всё делает красивым и только в мире где живут драконы из пепла появляется феникс.
    Совсем не так красиво выглядят обыкновенные шаги по тротуару, по какому-то маршруту, с иллюзией выбора куда свернуть, тогда, когда финальная цель уже определена на карте. Какой-то пошлый ужастик.
    А этот самый обычный путь состоит из тысячи решений, на каждом шагу можно остановится, передумать, понять, что мелодии не существует без наших слов и обрывков мыслей, что она соткана из дыхания и смеха, молчания и историй обо всём подряд. Без неё можно услышать скрип паркета под неловким этим танцем, в котором ведущий и ведомый постоянно меняются, наступают на ноги, пока не научатся отдавать и брать инициативу своевременно.. Доверяться друг другу, но ещё важнее, себе, ведь мы этого совсем не умеем, но очень хотим. Множество обычных шагов с возможностью вернуться назад, множество решений против одного необратимого, и это в итоге важнее, потому что, на самом деле, намного сложнее.
    Тебе возможно не нравится моя попытка в осознанность. Моя возможность куда-то вернуться, сколько бы в пропасть я не прыгал с тобой, тебе не нравится что всё, казавшееся фатальным, почему-то не убивает. То ли не важные, то ли бессмертные мы, как понять, если всё оцениваем строго субъективно. Я пытаюсь понять, возвращаясь назад бесчисленное количество раз, но уже немного другим.
    Что тебе нравится?
    А что нравится мне?
    Дышать острыми сумерками неопределенности и своего невероятно эгоистичного желания, которое очень легко может превратиться в пыль, красиво выгорев в мертвый камень. Одно случайное слово, один неловкий шаг, фальшивая нота. Я сам себя накручиваю, правда? Не того было достаточно и несмотря ни на что мы здесь. Я пытался позвать тебя на свидание настолько неудачно и скоропостижно, что ты и не поймёшь, не вспомнишь, потому что наверняка запомнил о том дне что-то совсем другое. Сколько мысленных погремушек мне пришлось сломать и выбросить, чтобы добраться до сегодняшнего дня, и сколько среди них, уничтоженных, было моих? И правда ли стоит о них сожалеть теперь?
    Ты хочешь понять, что в моей голове кроме зеркал, кроме книжных страниц и множества чужих голосов, заходишь дальше чем все, дальше чем я отступаю, не готовый никому показаться настоящим так давно, что может уже и не существующим, и больше мужества нужно для того, чтобы перестать это делать. Это очень темный лабиринт на самом деле состоящий всего из одной комнаты, всего лишь включи свет и всё станет очевидно, в темноте очень легко создавать иллюзию, под водой очень легко скрывать всё что угодно, даже очень простые желания, усложняя их буйной растительностью и преломлением света. Очень сложно остановиться и перестать сбегать, я знаю. Сложно отпустить то, что с болью, а значит важное, строилось, наносилось прибоем или ветром, что заброшено кем-то извне и непростым путём присвоено, принято, обжито. Очень сложно отказываться от иллюзий, потому что они идеальные в своей недостижимости, очень сложно от чего-то отказываться, с чем так долго существуешь внутри, что частью себя считаешь, неотъемлемой, ведь неизвестно что от тебя в итоге останется. Вдруг ничего? И кажется разумным принять за истину что различий делать не надо, что бы ни было, всё это уже есть, такое, как есть. Кажется разумной необходимость принятия какого-то пресловутого, кажется даже желанной, позволяющей прекратить эту бессмысленную борьбу с тенями и куда-то наконец двигаться, не считаясь со временем потраченным. И как перестать рационализировать, если ощущения, так ясно подсказывающие направление, совсем не умеют подсказывать путь? Если я веду в этом танце, то, наверное, должен знать куда, а мои страхи и желания одинаково размыты в своих очертаниях, наплывают друг на друга, смешиваясь. Такова природа гребаной воды, любой удар обращающей в конечном итоге в рябь.
    Мы нужны друг другу, потому что хотим быть не чужими, потому что оказалось, схожи в этом сильнее, чем различаемся в остальном, это важнее, чем то, что ты взглядом сбегаешь к горизонту, моего избегая.
    Пальцы с моими не сразу сплетаешь при этом, но легко и естественно, едва я твоей руки касаюсь, ладонью твою ощущаю, улыбку прячу в уголках губ, понимающую. После всего, знаешь, почти дико, что волнуют именно такие вещи. Мои мысли готовы уйти в любую глубину, лишь бы не думать о том, почему мне очень нужно было подышать. Но не могу думать ни о чем другом, искоса глядя на твою красноречивую улыбку, едва ли вяжущуюся с трагедией того, что нам придется встретиться ещё раз. Главное не завтра, не послезавтра. Может в субботу? Блять. Вот как это будет, да? Я зациклен на этой удушливой ревности, не позволяя себе её выразить, вывести в реальность, испуганный тем, что меры в этом тоже не ведаю, и в попытке не задохнуться, рационализирую, потому что ощущения убивают, ведь они важнее и потому уязвимее.
    Прикрываю глаза, глуша в них отражения жертвенного солнца, оборачиваюсь к тебе.
    — Оу, что ты, — театрально растягиваю слова, — Это было бы невыносимо. — сдаюсь, потому что похоже на вынужденную непринужденность, мне не нравится. Поганое чувство. Сжимаю твою ладонь в своей чуть сильнее, с реальностью сверяясь, мимолетную хмурость разглаживаю между бровей быстро, ты и не заметишь, ведь меня так легко смутить твоим подарком и увлечь предвкушением того, как он нашими общими стараниями окажется на стене вверх ногами. Бросаю на тебя взгляд в паузе этого безмятежного разговора, наброшенная на него тень слишком очевидна, всё одновременно очень просто и совсем нет, помнишь? Но это не так важно, потому что ты волнуешься, держа меня за руку, я чувствую что-то больше всего похожее на трепет, или это мой? Поглаживаю большим пальцем фалангу твоего, мягко успокаивая видимо нас обоих. Я просто пытаюсь понять, что в твоей голове, не менее замороченной, чем моя. Тащу тебя из макового поля, наплевав на сопротивление, проглатывая ядовитую свою обиду, потому что слепо убежден, ты не ведаешь что делаешь. Я тоже, потому что тащу тебя с макового поля не куда-нибудь, а на свидание. Веришь, я сам слегка в ахуе, но я пригласил тебя в этот танец всё же. Ты всё же согласился.
    Мы оба слегка не в себе(ёбнулись) и мне это странным образом нравится.
    Что ты со мной делаешь, Феликс?
    — Выходного судя по всему может и не хватить, возможно нам понадобится отпуск, а с пивом больничный. — ненадолго задумываюсь о том, где достать инструменты и, главное, какие, а ещё о том, насколько уместно будет просить одолжить их у твоего отца и насколько вообще уместно с ним разговаривать после моих тупых расспросов.. и всего вообще, что было вчера, я посмеиваюсь, представляя картину, висящую по-диагонали. Знаешь, это будет уже успех, потому что вероятность того, что она останется прислоненной к стене тем выше, чем больше ты расписываешь мне сам процесс.
    — Может было бы намного разумнее прийти на всё готовенькое, — через улыбку успеваю высказать предположение, — Хотя, это было бы скучно. — отмахиваюсь, потому что скука — недоступная нам роскошь.
    После всего, что было вчера, был этот диалог. Всё очень непросто, я мало что понимаю, но совершенно точно уверен в том, что хочу держать тебя за руку прямо на улице, можешь смеяться над этим, я никому не скажу что тебе самому нравится, никому не говори что мне нравится спонтанный секс на чужой кухне. Это наш секрет.
    Может за этим и нужны черновики, чтобы в кривых каракулях разобрать то, что тебе важно, когда станет казаться, что всё очень сложно. Проблема черновиков только в том, что в них порой не узнать собственный почерк, в спешке набросанные сокращения длинных и сложных слов не разобрать, где попытался вместить так много смысла, что перешел на рисунки за недостаточностью букв.

    Ты спрашиваешь о чем-то очень личном, обращая меня в моё прошлое и мне не сразу удается разобрать те свои черновики многолетней давности, чуть пожелтевшие от времени, чуть смятые от порывистых попыток вырвать страницу, удалить, забыть. Я помню слишком отчетливо и яркое своё удивление и обжигающее прикосновение вычурных колец, помню цвет каждого из них, самый крупный камень — темно-синий, самое громкое молчание после, самое глубокое непонимание — за что?, и я почти не раздумывая рассказываю тебе больше, чем должен. Больше, чем стоит говорить на первом свидании, правда? И вижу что тебя одолевает множество мыслей, накрученных вдобавок моими пальцами на твои многочисленные сегодня кольца. Моя вчерашняя одержимость очередным вопросом и неизбежный удар в ответ. Нет.. не по слишком болтливым губам, ты их поцеловал исступленно, но я, выучивший прошлый урок не слишком добросовестно, расслабленный травкой, пьяный от близости, держал их сомкнутыми слишком поздно. Но кажется не жалею о том, что всё же не заткнулся, несмотря ни на что.
    Удар пополам с ответом, вместо того чтобы пресечь разговор навсегда. история развивается не по кругу, а по спирали, события повторяются, но что-то меняется. На твоих пальцах много колец, ты любишь себя так напоказ, как может любить только тот, кто чего-то в себе очень стыдится и ни за что не допустит, чтобы об этом кто-то узнал. Давай уйдем от этого места подальше, я не замечаю, как прибавляю шаг, и ты начинаешь отставать, пока незначительно. Одергиваешь меня за руку резко, я разворачиваюсь, останавливаясь напротив тебя, вцепившись в руку неосознанно, напряженные губы и почти незаметный на них шрам позволяю рассматривать, не сразу решаюсь поднять взгляд от твоего плеча (у твоего пальто невероятно интересная ткань, ага) к глазам, ты говоришь что-то о красивом мальчике и я сначала реагирую на интонацию легкой однобокой улыбкой, следом нагоняя смысл и смущенно фыркаю на этот комплимент, в попытке сбежать вниманием куда-нибудь ещё, замираю, пойманный твоим взглядом и мягким поцелуем, невольно прикрываю глаза, отпуская напряжение.
    — Как скажешь. — с простодушием соглашаюсь на эту чудесную математику, сосредоточившись на кончике твоего носа.
    — А? — непонимающе-вопросительно вскидываю брови, — Зачем тебе.. что?, — бросаю терзать зажигалку в кармане и поднимаю свободную ладонь ребром, как для приветствия, опомнившись, неуверенно подставляю полураскрытую ладонь под безумное кольцо в твоих руках (ну чтобы ты точно не сомневался, что я недалёкий), — В смысле оберег? — цепляюсь за это слово чтобы мой воспалённый рассудок окончательно не отказал, обгоняя происходящее слишком уж резво. Да что со мной не так? Переворачиваю ладонь тыльной стороной, как надо. С третьей попытки, не так уж плохо, правда?
    Ты увлеченно поправляешь нежданный подарок (Феликс, их слишком много!) на среднем пальце, я при этом совсем не смотрю на пальцы и всецело поглощен разглядыванием твоего лица. Такое же как с проигрывателем, сосредоточенное, такое же туманно-загадочное, как вчерашним утром.
    — Спасибо, — поспешно перескакиваю взглядом на руку, чтобы не расплываться в глупой смущенной улыбке, никак не сползающей с моего лица. И перекатываю непривычную тяжесть на пальцах. Никогда не носил ничего подобного. На самом деле вообще никаких колец. — Этим даже можно отбиваться, наверное,. — смеюсь неловко, сверяюсь с цветом камней, думаю что всё же они ярче чем глаза. Намного. А ты всё преувеличиваешь и даже этот мягкий поцелуй, который уже считается, я тянусь за ним, поймав. Третий, сообщаешь, и я киваю, не успев открыть глаза, — Как скажешь. — облизываю губы украдкой.
    Мы идем дальше, и я вниманием обращен к твоему кольцу на моём пальце, к его тяжести, с непривычки ощутимой, к почти инстинктивному желанию бесконечно заставлять камни-подвески перекатываться неслышно перестукиваясь между собой. Это очень глупо. Поджимаю пальцы в безуспешной попытке перестать быть сорокой.

    — Не знаю фамилию. — коротко пожимаю плечами, потому что иначе я бы чуть меньше доставал вопросами, а так.. снова думаю о том, что фамилия наверное слишком о многом мне скажет. О чем-то настолько неприятном, что удар наотмашь должен считаться меньшим из зол. Выставляю руку перед собой, неприкрыто разглядывая оберег, впитывая как губка, исходящий от тебя восторг, живой интерес, с трудом сдерживаю добродушный смех, со странной легкостью напрочь прогоняющий из моей головы все эти тяжелые мысли. Тебя неминуемо охватывает желание проверить моё знание немецкого, я театрально держу паузу, на самом деле просто не могу вклиниться в поток твоих запросов, это делает трещина в асфальте, ставя тебе мелкую подножку, ты смеёшься, наши руки почти незаметно чуть крепче сжимаются.
    — Это был бы очень занятный разговорник. — улыбаюсь, представив ситуацию, где все эти фразы могли бы объединиться, такой отпуск точно не ровня какому-то душному загородному отдыху с осмотром замшелых развалин. Улыбаясь лукаво, говорю что-то на немецком легко, потому что это, видимо, в крови, — Fick mich harter, Felix, wir haben uns ja wirklich stelldichein. — говорю то, что нам обоим точно понравится, выжидающим взглядом изучаю твоё, моё любимое лицо. Как можно ударить такого красивого мальчика? И моё беспокойство о том, оправдывает ли немецкий твои ожидания растворяется в мыслях о другом, сбегают к волшебному кольцу. У тебя их много, оберегов этих, почти на каждый палец по одному, но кажется они совсем не работают, Феликс. Мне не нравится об этом думать так, и я демонстративно выставляю средний палец портретно рядом с лицом, — Тебе нравится? Мне идёт, м?
    Очень кричаще, я так и думал, можешь не отвечать, я снова разглядываю свою руку как чужую, едва обращая внимание на пристальный взгляд идущей навстречу девушки, едва осознавая, что ненарочно улыбаюсь и ей тоже, а она не сразу осознаёт, что улыбаюсь, потому что ты прижимаешься теснее ко мне, пропуская её мимо.
    — А? — вопросительно на тебя смотрю, оборачиваясь не вслед девушке, а к тебе. Ну и что должна означать эта фраза? — Ей понравилось моё настроение, а оно из-за тебя. — хотя встречных людей больше нет, я не отпускаю тебя дальше, чем нас сблизили обстоятельства, разглядываю задумчивый твой профиль, ведь совсем не знаю что у тебя в голове. А так хочется. Ты думаешь, что я не вижу чужих взглядов, что не способен узнать симпатию, потому что сам к себе её не испытываю и услышу только когда очередной карабин поводка где-то под самым кадыком защелкивается, так ты это видишь? Ведь у меня ничего похожего на гордость. И я ничего не замечу, спрятавшись за страницами книг, за толщей воды, отстраненный от всего, сам себе безучастный наблюдатель. Ты думаешь, это мой способ не чувствовать боль. Может ты в чем-то и прав, может я заблуждаюсь, тебе приписывая свои мысли, может мне потому так хочется поспорить, переубедить, что-то изменить, что все эти причины всё равно только в моей голове. Ты поглаживаешь мои пальцы ненавязчиво, задаешь странный вопрос, и причины для него только в твоей голове.
    — Диана? Коллега? — уточняю то, что и так прекрасно расслышал, — Никак не может подружиться с принтером, — отвечаю я, чуть хмурясь. По-моему, это совсем не кстати. Я сразу вспоминаю свой чертов галстук, зажатый её ногтями сегодня и мне становится неловко, даже немного стыдно, и я хочу извиниться сам не знаю за что конкретно. — Откуда ты знаешь моих коллег? — хотя, это не важно. Из открытки, где отметился каждый, возможно. Не важно, а важно, то, что ты смотришь лукаво, и я должен о чем-то догадаться, но вместо этого у меня только куча вопросов. Почему ты спрашиваешь.. так? Почему самодовольно сбегаешь взглядом куда-то вдаль, будто выиграл в какой-то игре, а я ещё даже не понял во что играли то. Почему я чувствую себя дураком? Хотя это как раз понятно, и тоже смотрю перед собой, ничего не видя, прячу руку в карман, чуть прокручивая кольцо большим пальцем. Ты хочешь сказать, что я могу кому-то ещё нравиться? Например, Диане. Не хочешь развлекать меня всеми этими тупыми свиданиями и неловкими танцами, это тяжело, это не для тебя? Это для кого-то попроще, для кого-то обычного. Это может делать кто-нибудь ещё (кто-угодно), кто-нибудь, кому я понравлюсь, да? А я зачем-то сказал, что ты мне не нравишься. Нет, я не это сказал. Черт. Это всё не то. Вдыхаю напряженно, почти сердито.
    Проблема в том, что я начал задумываться о том, что нравится мне, и с этого момента всё пошло по пизде у нас обоих, ты уж прости.
    — Как думаешь, насколько эгоистично не чувствовать ответственности за то, что кому-то нравишься? А за то, что кто-то любит? — и сам не уверен о ком именно этот вопрос. Потому что, знаешь, это я хочу, чтобы ты отвечал мне полной взаимностью, а ты не обязан. Есть вещи, которые нельзя заслужить, есть вещи, в которых никто не виноват. Все эти условия только в нашей голове, чтобы было будто бы проще, понятнее, упорядоченнее, всё это иллюзия, отгораживающая от чистого хаоса неопределенности каждого нашего шага не в пропасть, потому что с ней, знаешь, с ней то всё как раз очень предсказуемо.

    Мы подходим к перекрестку, и я останавливаю тебя у перехода, мягче, чем на самом деле требует мой порыв, резче, чем это было бы оправдано. Выскальзываю из кармана, с непривычки зацепившись кольцом за ткань, оглядываюсь, невольно насторожившись, что испорчу и его тоже.
    — Нам красный. — разглядываю твоё лицо, очерченное сигналом светофора. Не знаю дорогу, если честно, потому что совсем не запомнил карту из-за твоих рук на моём колене. Может нам и не нужно на ту сторону. Разглядываю расстегнутое твоё пальто (когда ты успел?), тянусь ладонью подхватить твою шею, притянуть к себе, заглянуть вблизи в твои лукавые глаза.
    — Этот тоже не считается. Это оберег. — предупреждаю, прежде чем поцеловать, потому что очень хочу твои внутренние сомнения успокоить. Переход уже какое-то время горит зелёным, а я не отпускаю тебя, чуть обхватывая губами твою нижнюю, притягиваю к себе, отворачивая от него, возвращаясь снова в красный, открываю глаза нехотя, натыкаясь на затаённо-осуждающий взгляд выбравшего из такси пассажира, усмехаюсь, оборачиваясь к дороге, тяну тебя против правил на другую сторону улицы.

    Отредактировано Thomas Young (23 Мар 2022 15:35:29)

    +1

    22

    Хватаемся за руки, всё же обдумывая действие как что-то важное, с непонятной ответственностью подходя к тому, что должно быть интуитивным импульсом, само собой разумеющимся, чем-то тёплым и родным. Боимся, снова боимся, всего подряд. Навязаться? Не угадать? На непонимание наткнуться? Проявить уязвимость, показать несамостоятельность, оголиться, признаться себе и друг другу в том, что зависимы? Ведь так будет сложнее расстаться, сложнее сделать вид, что всё это была шутка и да, не получилось, да, махнуть рукой, да, напиться, да, забыть через неделю, две, пять, никогда. Связать себя очередным ремнём, наручниками, леской, позолоченными гвоздями забить, в упор отрицая нить, что уже и так душит, потому что она появилась случайно и одно только это пугает тем, что так же случайно она и пропадёт.
    Рационализируем снова, но это такая мелочь и мы тратим время на обдумывание, вместо того чтобы слепо наслаждаться, просто быть, просто существовать, находиться рядом, держаться за чёртовы руки без подтекста, без причин и следствий, а просто, знаешь, по-настоящему и искренне, как будто не чужие, как будто мы кто-то друг-другу. Сейчас тоже искренне, но неловко до жути, а это всего лишь руки. И что именно напрягает? Может то, что у нас у обоих есть член? Или то, что у нас обоих в голове живут черти, что сплошной чертой неизбежно разделяют две полосы одной и той же дороги, шепча неустанно, что нам в разные стороны и то, что мы за руки держимся напоминает лишь о премии Дарвина и предупреждает, что не стоит высовывать голову из своей теплицы, а то можно её потерять не в самом романтичном из смыслов. А мы слушаем, конечно слушаем, потому что черти одеты в мантии и кители, очень красивые, на их руках тоже много колец.
    Мы живем в разных днях как в самой банальной истории про любую любовь, аж тошно, противно и мерзко, хочется опровергнуть, опорочить, испортить и извратить, крайность продавив. Очередной красивый образ обхватить мыслями, напитаться им и забыть, ненужный, потому что ни один не описывает в итоге ничего. Потому что всё это просто невозможно мысленно объять, слишком много переменных, изменных, неопределённых случайностей. Всё однобоко, всё в моей голове. Что в твоей за этими глазами? Так похожими на саму Землю, синими от обилия воды, на весь мой мир, что в бездушном космосе повис с единственным спутником, почему-то мёртвым, почему-то менее интересным, чем сгоревший Марс. Мы разным живём, моё сегодня и твоё завтра позволяют нам видеться только ночью, когда одно в другое перетекает (тоже какой-то баланс?), недостатки тенью скрывая, делая нас всё равно немножко слепыми. И мы в себе так неуверены, что допускаем что зрачки наши расширены не от симпатии, а от желания видеть в темноте. Ведь это рациональнее.

    Непринужденность вынужденной становится когда кто-то перестаёт собой быть, уступая границы дальше допустимого. А я с тех самых пор, под флагом честности в когда-нибудь ничью квартирку зайдя, никак не могу понять кто же я и как собой стать. Потерял себя ещё в баре, в глубине твоей скрытой трагедии. Узнал, что собой возможно и не был никогда. А ты? Узнал, что могу быть кем-то другим и объявить этого нового, хорошего человека, с новой целью, с новыми желаниями, собой. Так можно? Переродиться из пепла, знаешь, как феникс, заменить всего-то одну букву. И что делать, если привык непринуждённо себя вести даже тогда, когда принуждают? Когда смысл лишь в том с какого угла смотреть на вещи. Может я не понимаю концепта непринуждённости в целом? Если всё, что мы делаем в жизни вынужденно, если всё навязано и ты-"настоящий" никому не нужен, нужен только ты-"полезный". Или.. "удобный", "весёлый", какой угодно "другой". Просто потому что тебя настоящего не видно, ты и сам не знаешь из чего состоишь.
    Если люди те, кем хотят казаться, даже если видишь в них что-то глубже и больше, прекраснее и интереснее первого впечатления, что-то за изумрудными шторами маски с прорезью для печальных глаз.. если люди хотят кем-то казаться, то это их желание и его тоже нужно уважать, верно? Я делаю вид, что для меня сходить на свидание это раз плюнуть, ты делаешь вид, что справляешься с ревностью. И мы оба непринуждённо позволяем друг другу делать вид.
    Иначе что?
    Глупо бояться одиночества, если мы одиноки по умолчанию.
    И как примирить это новое с тем, в чём я всегда убеждён?
    Никто не должен быть одиноким.
    - Это было бы невыносимо, - говоришь ты, сжимая мою руку многозначительным акцентом. Мы шутим о наших встречах, не понимая их законов совсем. Они случайны, как вся наша связь, как каждое моё предположение обо всём вокруг. Всё случайно, мы варимся в хаосе, делая какие-то выводы на основе разрозненных данных, додумывая, строя прогнозы, упорядочивая то, что не должно быть в порядке.
    Нам понадобится отпуск, говоришь, или больничный. Я в сомневающемся непонимании брови свожу, стараясь представить как пиво к больничному нас может привести, тогда как к нему подводит всё подряд, чередой любой искажённой, больной мысли. Нам нужно больше времени, ты прав. Я тоже устал делать вдохи глубокие пока можно, пока мы не попрощались снова, случайно. Пока неосторожное слово не задело нить между нами, струну, пока оно не сыграет какой-нибудь минорный аккорд, по пути к пизде. Наши сутки равны вечности, а вечность сжимается до суток. Мы с уверенностью говорим, что это свидание первое и замалчиваем, что оно случайно может стать и последним. Наши попытки в прогноз очень милые, но бестолковые. Никто не готов заявить что-то долговечнее одного вечера. Обещания обнулились после вчерашнего, а я не вёл полный их список, чтобы свериться, знаешь, на одной ли мы с тобой странице.
    - Может тебе лучше даже уволиться, чтобы наверняка.
    Чтобы отпустить последнюю связь с отцом, оставить Диану с принтером и полностью отдаться безумию со мной, остановить время, в котором дни недели будут сбиты и блаженно-перепутаны. Остаться со мной насовсем, двадцать четыре на семь, ведь нет ничего важнее нас. Стань моими буднями, а не мимолётной случайностью. В этом шутливом заявлении скрыто много наивных и глупых надежд и фантазий. Довожу до абсурда, обращая ситуацию в небылицу, ведь тогда она меньше похожа на правду и потому имеет шанс осуществиться. Ведь скука - недоступная нам роскошь.
    Ведь тогда ты и не подумаешь, что я правда этого могу хотеть, это же так глупо.

    Такое решение тебе не под силу. Слишком невозвратное, слишком.. решительное. Мелкими шагами, один вперёд, два назад или два вперёд, но один всё равно назад.. ты правда думаешь, что это можно назвать решением? Это проверка предположений, проба наощупь, демо-версия возможностей, не больше. Сложно, да, ведь их, "решений", много, надо попробовать каждое и хорошенько подумать. Очень удобно. Очень удобно чуть что отматывать, возвращаться назад с новыми знаниями и менять прошлое, топчась на месте, будущее теряя, потому что ты не бессмертен, а я не обладаю терпением. Я понимаю, не хочется заявлять, что хочешь провести со мной жизнь.. или часть её, если реалистами быть. Не хочется, я понимаю, и ты говоришь, что любишь так легко, потому что всегда можешь передумать, да? Бывает, чувства изменились, угасли, ты передумал, решил, что не можешь жить с моей профессией, да, не получилось, да, махнуть рукой, и да, всё это была шутка, возвращаясь назад, скажешь что ошибся и можешь, оказывается, потому что без меня и жизни нет, например, эти слова выбьют меня из колеи и я открою нараспашку дверь полуоткрытую, впуская тебя в свой дом, потому что не могу не, потому что мои двери всегда открыты, потому что я шлюха, а у шлюх нет гордости, какая ирония.
    Я понимаю, тебе всю жизнь говорили что и как делать правильно, теперь ты ищешь правильный путь сам, пробуя и разрешая себе вернуться назад, потому что ошибаться нельзя. Но ведь можно. Можно ошибаться постоянно и быть уверенным в том, что делаешь всё верно. Можно просто не пойти на работу, когда я попрошу, можно задать невозвратный вопрос.. можно переспать с незнакомцем из бара. Не усложняй, всё и без того сложно. Открой глаза и в каждом решении увидь не ответственность, а упущенные возможности. Почувствуй панику от того, что они навсегда утеряны, испугайся по-настоящему, ведь без них жить дальше не интересно.
    Мне не нужно понимать что в твоей голове кроме зеркал, кроме книжных страниц и множества чужих голосов. У меня нет цели тебя разгадать и разоблачить, мне не это нужно, я и так знаю, что в твоей голове. В твоей голове - ты. И я просто хочу понимать тебя, ближе к тебе быть, может уберечь от чересчур спонтанных решений, загородив собой от ярости того, кого ты совсем не знаешь, или помочь найти хотя бы одно из тех правильных решений, что ты пытаешься нащупать, а может подсказать направление, перемежая эгоизм с жертвенностью.
    Хочу чтобы тебе было хорошо, а не сложно. Хочу чтобы было всё просто и искренне. Хочу выгородить все "но" и "если", хочу чтобы они не касались тебя совсем, не оттеняли розовость твоего настоящего и простого смущения.

    - В смысле оберег? - спрашиваешь, пытаясь определиться с рукой.
    А я просто улыбаюсь, впитывая твою открытую, оголённую уязвимость, не рушу её издевками, хочу насладиться. Провоцируя её бесконечно, берегу. Совсем не понимаю что в этом такого, что тебя так смущает. Это просто дурацкое кольцо, отданное посреди дороги под сомнительным предлогом. Предполагаю самое ужасное, но наслаждаюсь эффектом, потому что ты прекрасен когда не хмуришься. Когда хмуришься тоже прекрасен вообще-то, но по-другому совсем.
    - Ну или талисман, как нравится.
    Не знаю как тебе ещё объяснить, как рационализировать до доступных тебе масштабов выдуманную мной только что магию.
    — Этим даже можно отбиваться, наверное, - смеешься.
    Люблю тебя, Томас. Даже таким, за которого не нужно держаться.
    - Вот именно, - подтверждаю, брови вскинув легко для убедительности.
    Ты ловишь поцелуй и соглашаешься, что это третий. Наверное так у нас работают поцелуи. Всё, что сказано до или сразу после них принимается за неоспоримую истину, внушается буквально. Напомни мне этим воспользоваться.
    Впрочем я этим только и пользовался, сваливая твои сложные мысли в ещё более тугой комок каждым новым напористым поцелуем, требованием или эгоистичным желанием. С поцелуя всё и началось, я вжал тебя в стену, рукой преградив выход, а ты всё равно попытался сбежать.
    Твоя рука в моей, теперь не сбежать, какая банальщина. Очередное условное обещание всего, о чём я сам додумаюсь и как выгодно потом сказать, что я надумал не то.
    Ты разглядываешь кольцо на руке с удивительным фанатизмом. Всё хорошо? Ты в порядке, Томас? Что видишь ты в нём особенного? Невольно поглядываю на свои, вдруг какой-то тайны не знаю о них. Поглядываю на кольца, на твою руку в моей (или мою в твоей?), перебираю пальцами чуть, снова на тебя и твоё кольцо перевожу внимание. Ты вернёшься домой, снимешь его и решишь не надевать, потому что оно не очень подходит под все твои серые костюмы. Очень мило с твоей стороны так наслаждаться разовым подарком.

    Не знаешь фамилии, ну и ладно. Она меня уже не заботит, не парься. Меня заботит как может звучать достаточно грубый по природе своей язык в сочетании с голосом, который так люблю.
    — Это был бы очень занятный разговорник, - ой не критикуй мои фразы, Томас. Придумаешь лучше?
    - Только самые нужные фразы, - заверяю тебя, подтверждая абсолютно точно и с тайным умыслом что это и правда может быть мой разговорник.
    Почти затаившись слушаю внимательно каждое слово, стараясь угадать что именно ты говоришь. Улыбка нагло и самовольно озаряет моё лицо, не оставляя мне и шанса адекватно воспринять своё имя твоими устами, но немного другое, едва заметно, с акцентом. Перебираю губами, пытаясь повторить слова, которые уже затерялись в следующих. Смотрю на тебя впечатлённый, открывший в тебе новую тайну, золотой ларец с тысячей цветных жемчужин в нём, каждое переливается всеми цветами и радует, почему-то очень радует. И возбуждает, чёрт возьми. Какое дикое сочетание. Серьёзно? После всего, я только сейчас узнал, что ты говоришь на немецком так легко, так бегло?
    - Тебе нравится? Мне идёт, м? - отвлекаешь меня от сути, которая вот-вот подобралась к горлу и почти вырвалась.
    Я держу её, смотрю на твой средний палец и давлю смешок, что звонко скребёт по горлу. Я почти оскорблён! Киваю на твои вопросы не совсем понимая их смысл. Конечно нравится, это же моё кольцо. Конечно идёт, оно же синее и..
    - Оно же синее и очень хорошо подсвечивает твои глаза на общем чёрном фоне. Акцент, которого тебе не хватало.
    Сглатываю, всё ещё восхищённо и взволнованно тебя разглядывая.
    - Акцент, которого мне не хватало, это, - выдыхаю, сдувая из лёгких немного восторга перемешанного с вожделением, а то трудно дышать, - Твой немецкий. Томас, ты зря его от меня прятал.
    Перед моими глазами, наконец решившими свериться с тротуаром, а не с ямочками на твоём лице, фантазии вихрем проносятся. Конечно, ты чаще сверху или сзади, говоришь мне это.. шершавое, что-то на немецком, выдыхая, а я запросто плавлюсь от одних только мыслей об этом.
    - А может и не зря, - признаю с долей самосознания.
    - Ты сказал трахни меня жёстче, Феликс, - самодовольно хвастаюсь переводом. Это самое простое и интуитивно понятное, очень близко к родному языку, очень близко к моей натуре, да и слышал я это не раз, прямо скажем. Сдерживаю шальную улыбку, прикусывая нижнюю губу, сжимаю руку твою, удержать энергию в теле появившуюся хочу.
    - А дальше? - жду перевода, дай его мне, дай, дай. Дёргаю тебя за руку легко.

    - Ей понравился акцент, а он из-за кольца, - поправляю тебя безмятежно, тоном тибетского мудреца.
    Нет, конечно. Но ты вообще-то нравишься девушкам. И у тебя была девушка, так легко об этом забыть. Ты ведь долго был с ней, ты терпел её характер, её невыносимый темперамент, что конфликтом бился о мой. Ты делал её чуточку лучше каждый день, а это, наверное, важно. Могу ли я сделать тебя тоже чуточку лучше?
    Диана никак не может подружиться с принтером.
    - Потому что этот принтер уже озадачен другим устройством, вероятно, - смеюсь в голос, почти победно.
    — Откуда ты знаешь моих коллег?
    Теряюсь. И правда, откуда? Наплести что-то фантастическое или..
    - У меня в руках был твой телефон, помнишь? - я губы поджимаю заговорщически, вперёд смотрю, твоих осуждающих глаз снова опасаясь. Ничего странного в этом нет, ты сам оставил мне телефон, я сам повертел твою приватность на хую.
    Как интересно, Томас, смотри. Я задаю неудобные вопросы и они тебе не нравятся.
    Я просто думаю о том, что если ты такой вдумчивый и принимаешь только самые осторожные решения, то, может, ты ещё не все шаги назад сделал?
    Просто думаю и никогда тебе об этом не скажу.
    - Это нормально, - а я эксперт в вопросах ответственности, верь мне, - Ты не виноват, если кто-то тебя полюбил.
    Именно. Я не виноват, что ты любишь порно-актёра-самоучку и не можешь с этим примириться. Но гораздо проще научить Диану пользоваться принтером, чем отучить меня трахаться. Держу это в голове зачем-то, травлю себя. Ведь любовь придёт сама, если усердно над этим работать. Если, знаешь, стараться и убеждать себя каждый день, что очень важно провести жизнь с этим человеком, потому что он хороший, каким бы не казался, потому что он делает меня лучше. Потому что никто не должен быть один. И его любовь это уже половина успеха. Я знаю точно, любовь именно так и приходит.
    Только представь, служебный роман, тихие перепихи в кладовке, лёгкий беспорядок в волосах и холодные взгляды, хранящие тайну. Остаться допоздна, чтобы "разобраться с документами" и разобраться с ними на столе начальника, слушая пошлое эхо пустого кабинета за шумом кондиционера. И вечером проводить её домой, остаться, прийти на работу в том же сером костюме и угадывать во взглядах понял ли кто-то. Она будет держать тебя за галстук смелее, она будет садиться на край твоего стола, одёргивая юбку, и приходить в брюках пока лёгкие синячки на её коленях не сойдут.
    Зачем я это делаю? Меня возможно любить.

    Мы подходим к перекрёстку, а меня занимают мысли о том, как сильно я тебя не достоин уже потому, что эти мысли в моей голове есть.
    - Нам красный, - говоришь, останавливая меня.
    И точно. Мне спокойнее, если ты чувствуешь себя глупо, тогда менее глупо себя чувствую я. Немного ватный после твоего вопроса и своего ответа, замороченный, задумчивый самую малость. Не заметил свет светофора, бывает. Смотрю на твоё лицо, оттенком красного оглаженное, рукой хочу огладить так же.
    Смеюсь твоим трудностям с кольцом.
    - Большие украшения - большая ответственность, - говорю тихо, улыбаясь тебе открыто. Что ты видишь во мне, Томас? Надеюсь, возможности. Разглядываю тебя ответно, твои потемневшие глаза, контуры лица, угловатыми ставшие в красном свете. Тяну руку к твоему лицу, хочу большим пальцем щеки коснуться, ладонью угол челюсти ощутить, между пальцев мочку уха твоего пропустить. И ты тянешься, одновременно со мной, к моей шее прохладной рукой, дугой холодного кольца меня отрезвляешь. Не вижу никого другого рядом с тобой, знаешь. Даже рыжую ту не хочу видеть, до сих пор её помню почему-то. Немного тебя понимаю.
    Любовь должна уверенность вселять. И я хочу вселить в тебя так много уверенности, сколько во мне самом нет.
    Смотрю в твои проницательные глаза эти несколько мгновений, скулу пальцем глажу. Нет смысла упорядочивать то, что к энтропии стремится. И именно поэтому меня так волнует, что, вдруг, ты поступаешь именно так, до бессилия вводя понятный тебе порядок в беспорядок нашего общего существования. Вдруг ты на контроле помешан так же сильно, как мой отец.
    Это нормально, что свидание для меня уже подходит к концу? Я выполнил основную цель его, понял, примерился, представил нас вместе и мне, знаешь, всё нравится. Мне нравишься ты, мне нравится то, как ты мыслишь, как ты говоришь, как лежит твоя рука в моей удобно, как дышишь даже. А ты решил? Или всё решаешь и решаешь, перерешивая? Тебе что-то не нравится? Мои вопросы, например. Они совсем не знают где им место, бестактные. А я плохо чувствую границы. Что ты видишь, заглядывая в мои бесстыжие провокационные глаза?
    Это оберег говоришь ты. Я озадачиваюсь заявлением и ловлю заслуженный поцелуй.
    Спускаю руку с твоего лица к шее, завожу дальше к позвоночнику, запускаю кончики пальцев под ворот свитера, обхватываю губами твою верхнюю, на ней сладкий шрам. Ты пахнешь самым вкусным запахом на свете и я тяну тебя за руку к себе, почти за спину наши ладони заводя. Мы пропустили зелёный. Я стараюсь дышать ровно. Ты усмехаешься что-то за моей спиной увидев и тянешь меня на верную (едва ли) смерть. За тобой, Томас, куда скажешь вообще.
    Плетусь за тобой, вспоминая о чём последний раз думал.
    - Оберег от чего? - всё ещё не понимаю, - От машин, едущих на зелёный?
    Предполагаю первое что попадается сознанию, коротко кланяясь возмущённому водителю.
    - Так нельзя, - прищуром лёгким смеряю тебя, на меня наверняка оглянувшегося, потому что я не так чтобы спешил перейти дорогу на красный быстро. Равняюсь с тобой шагом и направляю нас в примерно верную сторону. Наш путь лежит мимо бара и может мне правда стоило бы прикупить что-то на абсенте, потому что переваривать это на трезвую голову я уже устал.
    - На первом свидании всё напряжение строится на том, как каждый по-своему визуализирует возможную близость, смотрят на это инородное тело, - оцениваю тебя взглядом, нижнюю губу лизнув, - И думают, а хочу ли я им обладать, хочу ли целовать, хочу ли касаться под одеждой или одежду лучше оставить да поплотнее и побольше слоёв.
    Улыбку пошлую уголками губ вниз тяну, моё лицо мне не подчиняется сегодня. А вон та девушка в лабутенах на голую ногу очень хорошо подчиняется правилам маятника, к стене заведения то прижимаясь, то бодро от неё отклоняясь, пытается удержать пальцами сползающую сигарету, хотя это не главная её проблема сейчас. А я, кажется, очень хочу курить.
    - А ты! - обвинение в тебя кидаю, за руку дёргая показательно, - Единственную редкую валюту.. или даже ресурс. Растрачиваешь вот так легко, даже зная, что его всего десять, а на первом свидании нормальных людей вообще один или два. Да? - начинаю сомневаться в обоснованности своей лекции, я не эксперт, но меня возмущают твои хитрые попытки украсть все бесплатные поцелуи, пользуясь моей.. моей.. податливостью, вот.
    Мы приближаемся к бару и я сожалею о тусклом огоньке только начатой сигареты, покинувшей жидкую хватку девушки только что. Бездарная трата. Но её хотя бы теперь кто-то в берцах на рваные джинсы старается держать ближе к стене. Или ближе к себе?
    - В этом нет никакого напряжения, - я одной рукой неуклюже поправляю полы своего пальто, собирая их в кучу, - И вообще не имеет смысла. Давай я просто прижму тебя к стенке туалета в буфете и мы будем по очереди друг другом обладать, на первом, кстати, свидании, пока вибрации басов кинозала рядом не затихнут, - я сам охуел щас от складности истории, которую выдал без запинки даже, - Этот разврат испортит тебя навсегда. - добавляю для веса, а то вдруг тебе мало.
    Главное не ржать.
    Во всём, что я сказал столько всего неправильного, что ты можешь даже не начинать меня исправлять.
    Вниманием переключаюсь почти полностью на парочку. Мужчина её куда-то, едва стоящую на ногах, ведёт. Она склоняется к его плечу потоком вселенной и затем почти сразу с отвращением отворачивается, находит на себе его руку и хочет снять, но оступается на каблуке и вновь падает в его настойчивые объятия. Теряю мысль свою, ловлю, отведя взгляд от них на тебя, думаю как бы деликатно подвести тебя к идее купить что-то спиртное.
    - Это я к тому, что тот был не бесплатный.
    Я не позволяю тебе пользоваться этой хитростью больше. Давай как будто ты не можешь получить меня, пока не решишь, что очень хочешь, не смотря ни на что, например? Давай, назови это испытанием или проверкой, как хочешь называй, если это складно ляжет в какой-то твой логический ряд. Давай, потому что по мне уже очень сильно видно, что ещё парочка таких и мы до кино не дойдём, я не железный. Я, блять, не железный вообще, Томас.
    Мужчина поворачивает даму в переулок и теперь я вижу его выражение лица. Нормально, что он улыбается как-то очень похоже на меня?

    Отпускаю твою руку, выпутываясь из пальцев и прибавляю шагу, нагоняя парочку. Приобнимаю даму с другой стороны от мужчины и мы вместе скрываемся за поворотом.
    - Можно с вами? - улыбаюсь открыто, - Помощь не помешает, я смотрю.
    Швыряюсь двузначными фразами, потому что не понимаю что тут происходит, но очень хочу.
    - Без тебя справимся, - говорит мне напыщенным басом обладатель очень суровой лысины, - Отвали, крашеный.
    И я только потом вижу ещё одного парнишку с телефоном в руке, охраняет мусорный бак. Стоп.. крашеный?
    - Это кто? - спрашивает про меня наверное. Я ему понравился, сразу видно. Моя улыбка немного тяжелеет.
    - Увязался, - отвечает ему, - Мы проводим девушку до дома, не беспокойся.
    Я смотрю на мадмуазель, постоянно теряющую баланс. Её глаза едва открыты, зато рот открыт очень хорошо. Бирки на подобии собачьего ошейника с обратным адресом на ней нет, впрочем я не везде посмотрел.
    - А каким местом она вам адрес сообщила?
    Он смеется, а мы всё ближе к его другу.
    - Такси сюда не проедет, - играю в кретина до конца. Йоло.
    - Тебе чего надо? - спрашивает у меня по-человечески лысый.
    Если честно я и сам не знаю как здесь оказался.
    - Тоже хочу, - не теряюсь, но очень сомневаюсь.

    Отредактировано Felix Caine (22 Мар 2022 21:41:49)

    +1

    23

    Мы оба гонимся за легкостью и сдались бы давно, если бы точно поверили, что её не бывает, удостоверились, достаточно сильно в стену невозможности ударившись, разбившись может быть наконец. Можно запросто примириться с тем, чего нет, привыкнуть к любым, совершенно любым обстоятельствам, принять их как должное, или заслуженное, или.. неизбежное. По течению, просто. Знаешь, как все. Как мы сами совсем недавно. Всё было понятно в наших жизнях, в каждой по отдельности.
    Мне много что там не нравилось, но я мирился как-то, может не слишком успешно, может не слишком правильным способом, загоняя всё вглубь планомерно, не видя выхода иного, когда вокруг только заборы монотонные, а мне недоставало роста за них взглянуть или может смелости. От одинаковой картинки в глазах рябит, каждый день одинаков, завтра не наступало, пока не наступила ночь, в которой моё невидимое самоубийство пошло не по плану, пока не наступило завтра, оказавшись не таким, каким я мечтал тайно, стыдливо. И мне конечно же не понравилось, так бывает, когда фантазии извращаются в реальность, обнажая несовершенство, пробелы твоих собственных мыслей, ошибки в конце концов, в которых прежде ты видел единственную возможную правду (правоту).
    Ничего не видел на самом деле, и теперь нагоняешь, вдавливая газ, чтобы проскочить всё что не важно уже, всё что было и оказалось не тем, чего ты хотел. В надежде слепой, что всё это промелькнёт и останется позади, пусть нерешенное, пусть брошенное, неправильное, сотню раз ошибочное, отметаешь все мысли, что всегда это знал на каком-то очень глубинном уровне, иначе не нужно было бы заливать его чем попало сидя в баре, мешая всё что не смешивается, желая увидеть всего себя с какого-то другого угла, с такого, где всё станет на место, где появится шанс со всем этим примириться, какую-то цельную картинку увидев наконец, не веря до конца, что она безнадежно испорчена, что она не вписывается в экспозицию, как ни вешай её.. хоть вверх ногами, хоть по-диагонали. Ничего не делал, не понимая что делать, не понимая течение реки, выбрал омут, где его нет вовсе. Меньшее из зол, кажется успокоительно. Стенки наполненного до краёв сосуда надстраиваю, плотины сомнительные возводя, всё хуже и слабее, всё больше из осколков, которые друг другу совсем не подходят, как ноги того исполина, которые из глины и железа, рассыпаются от малейшего удара. Даже от ржавого ножа. И я могу это пережить наверное только потому что всё это в первую очередь избавляет от давящей на плечи тяжести, невидимой, но ощутимой, добровольно, но без желания принятой, и только потом пробирается к чему-то по-настоящему живому.
    И я бы хотел пропустить эту часть, правда, пролетев на скорости всё плохое, и в поворот вписаться вместо отбойника. Знаю что нужно притормозить, потому что иначе просто не замечу, знаю что нужно делать в теории, потому что ей существую, на практике всё выходит совсем не так, из рук вон плохо, не вовремя и неправильно. Или правильно, но почему-то больно. Я не знаю, пора бы это признать, пора бы перестать быть своим отцом: с высоты своего пьедестала, внизу очень отчетливо видя все коридоры лабиринта, можно без ошибок прорисовать кому-то дорогу.. Но это мой лабиринт и в нём находясь, уже не видно общей картины, не хватает сил и памяти держать в голове весь путь (так и знал что нужна карта), который ведёт к цели, и я в итоге всё равно блуждаю в полутьме, в тупиках своей головы, на самом деле всего четыре стены и потухшая лампочка, от напряжения перегоревшая проводка, не искрит совсем, не пугает даже.
    Где-то должна быть дверь, которая всегда закрыта. Где-то должен быть ключ и это не тот что я бесконечно в кармане терзаю сейчас, перемежая с зажигалкой и телефоном. Эти ключи всего лишь от когда-нибудь ничьей квартирки.
    Я бы точно сдался, сколько бы признаков какой-то внутренней силы в себе не выискивал, сколько бы намеков на её существование не ловил в своих отражениях, проходя мимо зеркал. Я бы точно сдался, и в этом тоже запросто найдя повод и причину на плечи навешать ещё пару золотых звёздочек тяжелым грузом, потому что принимать поражение ведь тоже надо уметь. Я бы обманул себя так сильно, как умею, всё же иногда натыкаясь в себе на сожаления и тоску по чему-то неизвестному (по себе?), на странные мысли что живу чужую жизнь. Но всё это наверняка растворилось бы в целом море всех прочих сожалений, я бы перестал замечать когда-нибудь, по-настоящему смирился. Наверное. Я бы мог жить без всех, потому что на самом деле так и живу, людей фоном воспринимая..  Я бы обошелся без этого как-то, может напился ещё пару раз в каком-то любом баре, отвлекся очередной книгой, задачей, навязанной целью, сделав её своей тоже запросто, ведь чужие желания так увлекательны, и так приятно отмечать галочку в списке чего-то выполненного. Будто не зря существуешь, будто есть смысл.
    А без этого свидания, без твоих зелёных глаз и импульсивного нрава, без всего этого, обманчиво простого и лживо сложного, что между нами существует?
    Похоже что нет. Пытаю нас паузой на подышать, неизвестностью общей, сотней мелких решений, что-то в прошлом перерешивая бесконечно, не верю, что можно всё запросто бросить, узлы спутанные эти, мусор, камни, голоса в своей голове, мантии и кители. Я просто боюсь тебя потерять, наивно веря, что можно кем-то владеть.
    Не даю себе права вспылить, потому что знаю на своём опыте, как это бывает больно. Но только на своём, твой мне неведом, я лишь догадываюсь, предполагаю, зная о тебе что-то важное, но всё равно кажется не всё. И боюсь спрашивать, едва ли могу позволить себе бездумно что-то говорить, потому что помню слишком отчетливо, чем это заканчивается. И слабым утешением, попыткой самого себя убедить, выступают все наши мантры о “не смотря ни на что”, о том, что было так много, но всё же мы здесь. Ведь не смотря на то, что я тебя люблю, я могу на тебя злиться, не смотря на то, что ты тоже любишь, ты всё равно можешь сбежать. Не смотря на то, что мы соседи, мы можем не встречаться неделями. Не смотря на то, что ты утром нагишом из-за всех, в окне не прячешься из-за(для?) меня. Не смотря на то, что суббота твоя продана некой Оливии, я рад тебя видеть. Не смотря на то, что ты решаешься на это первое свидание, ты делаешь это только наполовину. Потому что такая пропасть веет не фатальностью понятной, однозначной, а чем-то.. неопределённым?
    Как примирить в себе всё это, подскажи? Скажи, как ты существуешь в своём противоречии? Как ты любишь отца, подставляя ему под руку бровь, искренне по-детски (Феликс, но тебе же двадцать семь!) радуясь ебаным чипсам? Точно ли это любовь или, знаешь, просто зависимость, чувство вины, пропасть общей потери, из которой невозможно выбраться и приходится как-то жить, медленно друг друга убивая изнутри, потому что на самом деле, где-то в корне это ненависть. Наркоман ненавидит героин, опаленную зажигалкой ложку, нестерильную иглу, притон, себя.. настолько, что не может отказаться от иллюзии даже временного побега, терпя все неудобства.
    Или всё же ненависть и любовь просто одно и то же, лишь знак меняется. Что если мы оба наркоманы, ведь забываемся вместе, сбегаем от окружающего мира в тесных комнатах запираясь, нашим миром называя, он лучше чем тот, другой, где всё остальное существует. И сейчас мы идем по улице слишком трезвые чтобы не думать об этом, от правды не защищенные темнотой глубокой ночи. Всё по настоящему, кроме нашего притворства, что нас не пугает то, как по-разному мы смотрим на мир, как заведомо ставим на то, что никто не изменится. Потому что не должен, всё должно быть легко и интуитивно понятно, иначе это не по настоящему, не любовь, не судьба, а просто случай и мы насилуем друг друга, в безуспешных попытках притереться. Надо уважать то, кем каждый из нас хочет быть, образы эти, непринужденность любую, не вглядываясь в неё, не влезая в личное пространство, не обесценивая всё словами о вынужденности.
    Я бы сдался, ты бы тоже. Никто не хочет быть первым в этом.
    Ты говоришь что мне бы стоило уволиться, чтобы наверняка. Чтобы наверняка, Феликс, нам бы стоило уволиться обоим. Мой взгляд тускнеет при этом, обводя контур твоего лица, чуть ко мне обращенного, падает куда-то к плечу, потуплено, потому что не имеет смелости сказать тебе это прямо. Нам бы стоило обоим уволиться, точно. Но у меня стажировка, аренда с тобой по соседству, какие-то твёрдые установки, что очень скоро смогу выбирать ту работу, которую захочу, потому что буду достаточно для неё хорош. Ту жизнь, о которой мечтаю (очень расплывчато), потому что заслужу такое право.
    А что ты говоришь себе?
    А я что говорю тебе?
    — Чтобы наверняка что? — согласен, вопрос не самый простой.. Давай вернёмся к непринужденности вынужденно.
    Мы слишком разные, по чистой случайности встретившиеся люди, всё говорит о том, что нам нечего делать вместе, но что-то внутри отчаянно кричит об обратном. Что нам самое место друг с другом, вопреки, несмотря на, против всех чертовых “но”, потому что большая их часть существует только в наших головах и хочется от них избавиться, ненужных, лишних, не перевешивать на другого, знаешь. Мы умеем делиться многими вещами, обмениваться, трепетно выбирая только хорошее, пьянящее может, приятное, лучшее, что в нас есть. А надо бы наверное всем. Если быть по-настоящему откровенными, если достаточно себе доверять, тогда и друг другу. Не существовать в догадках, домыслах, недосказанностью порожденных, сомнениями вечными взращенных.
    Но мы живем в масках, приросших так плотно, что не снимаются легким движением руки, и получается только вот так, нагло срывать с другого, топча право её носить, плюя на то, что это больно, что без неё даже кожи нет, только оголенные нервы и кровоточащее уродство внутреннего мира. И убежденный в том, что под собственной всё именно так, что там ничего хорошего, ничего приятного ровным счетом, только месиво оставленных когда-то ударов, которые шрамами почти незаметными остаются только на этой вот маске, к миру обращенной, я готов браться за ошейники, потому что это точно чужое, это проще на самом деле, это выглядит лучше.. а ведь, вместо того чтобы страстно хотеть с тебя маску сорвать и так же сильно боясь, что ты этого мне никогда не простишь, не выдержишь, возненавидишь. Вдруг именно меня, потому что нельзя всех любить, Феликс. Я знаю это, потому что извращенная зеркальная маска на мне выдает за любовь ко всем, кроме себя, обратное, ненависть ко всем. Даже хуже, презрение.
    Загоняюсь, сбиваюсь. Ловлю мысль которая была буквально только что.
    Вместо того, чтобы бесконечно тебя терзать, могу просто (совсем не просто) каким-то образом снять свою маску, открыться, вызывая тебя на равнозначный жест в ответ.
    Звучит логично, но упорядочивая всё что чистейшим хаосом является я лишь беру паузу на то, чтобы найти в себе силы не бояться того, что ничего не получится. Ищу в твоей ладони, моей касающейся тепло, уверенности, что ты не отвернёшься (не сбежишь), в пальцах переплетенных - повод не бояться того, что сам сбегу, даже с места не сходя, просто в себя, как обычно, что ты мне не позволишь. Я совсем не умею бояться упущенных возможностей, я совсем не умею бояться по-настоящему, то ли из-за глубины, где мои ощущения спрятаны, то ли из-за того, что они прикопаны совсем неглубоко, и уже давно разложились. Нет, не верю, не хочу, упрямо цепляясь за то, что ты запросто окунаешь меня в настоящее смущение снова и снова, что схожу с ума от просто прикосновения рук, что внимаю почти не дыша тому, как ты держишь меня за руку, как надеваешь кольцо, смеёшься, видя как я смятён этим и не насмехаешься. Не видишь, увлеченный, как я смотрю на тебя в этот момент, тоже почти не дыша. Цепляюсь за то, что впустив тебя в свои границы, не жалею об этом, очень хочу верить в.. себя. В то, что твоё терпение существует и его хватит на мой долгий путь от мыслей к кончику языка. Я думаю о том, что я не согласен тебя делить, что не могу терпеть твой флирт, что я хочу быть важнее твоей работы, что я плевал с высокой колокольни на твою в этом свободу, что тайно желаю тебя переделать и прекрасно знаю, на кого в этом так похож, но мне плевать.
    Я думаю об этом, но кое-что из этого никогда не смогу сказать.
    Ведь, а что если ты выберешь не снимать маску? Что если выберешь свою жизнь, такую как есть, она ведь тебе нравится. Бездумная, полная случайностей и не упущенных возможностей, потому что соглашаешься на все. Даже на это свидание, которое тебе в общем-то нахуй не упало. Ведь я понравился вот этой девушке, спасибо. И ещё Диане. И ещё той рыженькой, да и ещё наверняка кому-то, если присмотреться. Иронично, что я так фанатично боюсь быть не выбранным тобой, что не смею тебя перед выбором ставить вообще, но ничего не чувствую кроме неловкости, будучи выбранным кем-то ещё. Это что-то значит?
    Тебя фанатично воодушевляет что-то на немецком, и я чуть удивленно смотрю на этот неподдельный восторг, я его почти не понимаю, но принимаю до последней капли, жадно. Господи, Феликс, это всего лишь одна фраза на иностранном языке, почему это так.. приятно? Мне хочется сказать ещё что-то, что угодно, лишь бы снова это испытать. Но сдерживаюсь, ведь это так неприлично, это какое-то глупое хвастовство. Отвлекаюсь на кольцо, на нелепую выходку с пальцем, сбивая с себя это непривычное ощущение.
    Но ты остаёшься при своём, напоминаешь о глазах (ладно, тут я скорее сам нарвался) и запросто справляешься с переводом простой части, требуешь ту, что посложнее, а я самодовольно улыбаюсь, сам того не замечая.
    — Ведь у нас свидание. — чуть вздёрнув подбородок и бровь, с долей театрального вызова в голосе, говорю кольцу на моей руке и задумчиво вздыхаю, — Неплохой способ что-то обнаружить, — чуть улыбаюсь, потому что рассказать тебе какие-то глупости про анатомическую табакерку (проверяю большим пальцем, на месте ли она) я всё же умудрился при первой же встрече.
    Наш разговор круто сворачивает на всех остальных, тогда когда ты жмешься ближе, а я пожимаю плечом, оставляя незнакомку за рамками своего внимания.
    — А кольцо из-за тебя, так что всё равно твоя вина, — неуверенно посмеиваюсь, предчувствуя что на этом мы не закончили, но стараюсь.. Стараюсь не сбегать, получается плохо, рука сама собой лезет в карман, мысли вглубь, на поверхности остаются какие-то легкие фразы. Я умею говорить так, подстраиваясь, не умею говорить настоящее, усилие прикладываю. Ты сравниваешь меня с принтером. Спасибо, но чувствую себя чаще шредером для ненужных документов.
    — Ага, принтер не предназначен для сетевого использования, тяжело ему приходится. — звучит как просьба о жалости, не слушай, не надо, не жалей, умоляю.
    Ты признаешься в том, что на заказе пиццы с моего телефона не ограничился и я чуть вскидываю брови, примеряя то, что ты откровенен в этом. И откровенно плевал на личное пространство.
    — Помню. Может было бы лучше не брать в руки телефоны друг друга. — хочу промолчать привычно, оставив себе эту обвинительную реплику, проглотив её не запивая ничем, полюбить во всём этом то, что ты со мной честен, оценить то, что тебе было настолько интересно, что ты зачем-то полез дальше браузера, увлечься догадками о том, почему, зачем, развернув все возможные сценарии, прожив их и перестрадав. Молча. Но нет, я говорю то, что говорю. И моя бесконечная ревность ещё далеко не рябь по воде, она по прежнему удушливая петля на шее, ком обиды в горле и рвётся наружу по любому поводу, уязвленно щетинится мелкими, погаными иголками. Чувствую как брови тяжелым напряжениям хотят устремиться друг к другу, не смея сдвинуться с места.
    В наших телефонах нет ничего хорошего друг для друга, кроме нашей переписки. Кроме номеров.
    И в этом никто не виноват.
    Выдыхаю, странным, непростым ощущением охваченный. Мне не нравится выдавать свою слабость, свою неспособность что-то подобное проглотить. Потому что это не так работало раньше, я мог бы, просто закрывшись наглухо от источника, растворить неприятие это, холодом в ответ обдав, оттолкнув невербально, отсечь, отстраниться, бесчувственным наблюдателем стать всему происходящему снова, но я задаю тебе вопрос об эгоизме ответственности и вине. Мне бы не помешало вино, знаешь. Только, бога ради, не блядская семильона.
    Вижу что тебя немного озадачивает мой вопрос, каждый из нас в него вкладывает что-то своё, каждый в ответе тоже слышит что-то своё. Я не виноват, говоришь, что кто-то полюбил. А ты разве виноват? Разве обязывает это тебя к тому чтобы отвечать.. хоть чем-то, если сам не любишь? Как понять что тут вынужденно, если ты откликаешься на внимание не только моё, своё рассеивая вокруг постоянно. На мимо проходящую девушку, на мой телефон, на Мию, на моего отца в ресторане, на курьера, на своего отца утром.. на меня.
    Хочу поймать твою голову, не дать отвлекаться, в ладонях удержать, сделав подобие шор, отрезать от всего остального мира, сфокусировать на чем-то (на себе), удержать на месте, остановить на красный. Тянусь к тебе рукой, улыбнувшись замечанию о большой ответственности, ты тоже тянешься и.. Мне нравится этот взаимный поцелуй больше прочих наверное. Не краденый, не поспешный, самодостаточный.. взрослый? Это оберег, сказал я зачем-то, снова не найдя подходящих слов, этот не считается, сказал я, оглаживаю шею твою чуть, пальцами в волосы за ухом зарываясь, прижимаясь ближе, нашими руками тоже чуть придвигаю тебя к себе. Твои пальцы под моим воротом, томительную волну по спине отпускают. Не ту, что распаленной страстью накатывает и сиюминутным желанием вжать в стену, в кровать, но никогда не отпускать. Вдыхаю тучно, тихо, лицом к лицу в поцелуе этом прижавшись, лбом устремляясь к твоему, чувствую ягодный парфюм, дешевый чай, не хочу переставать чувствовать. Вглядываюсь отстранившись едва, снова в красном свете черты твоего лица изучаю, мне так сложно угадать что в твоих глазах прямо сейчас, под откровенным лукавством, извечным вызовом всему миру, много любви, мне всё время кажется, ещё больше боли. А может в зеркале души, если верить что глаза именно этим являются, всё что я вижу, моё.

    Оборачиваюсь чуть, к противоположному тротуару подступая, вполне справедливое замечание твоё легкомысленно отметаю усмешкой. Феликс, согласись, такой уровень криминала даже мне доступен.
    — Как видишь, сработало. — тоже киваю запоздало водителю, доверяю твоему знанию района, потому что моё весьма поверхностно. — Прям нельзя? — чуть удивленно вскидываю брови, сначала шуточно, потом, понимаю что речь уже не о правилах дорожного движения, а о правилах первых свиданий, с сомнением окидываю взглядом выросший неподалеку бар, тебя, раздумывая как связаны эти факты между собой. Ты облизываешь нижнюю губу, я думаю о том, что буквально только что тоже это делал, что хочу ещё. А ещё ты меня в чем-то обвиняешь, точно. Возвращаюсь к глазам полувопросительно, ты серьёзно сейчас всё это? Или просто.. шутишь, просто говоришь. Что-то сродни великанам, горизонтам. И не могу понять, потому что ты видимо и сам не знаешь всерьёз ты или нет.
    Твой взгляд сбегает куда-то постоянно, к приглушенному бару, к немногочисленным людям у его двери, отмечаю их периферией внимания, забываю тут же, потому что тут дела посерьёзнее. Я растрачиваю валюту. Ценные ресурсы тоже. Я безответственный, избалован доступностью всего на свете, просто потому что.. не знаю почему если честно, но с большим интересом послушаю. Допускаю что потому что умею брать измором, а ты не умеешь отказывать. Ты смеёшься или насмехаешься, превращая и без того наивную затею в что-то почти что стыдное? Запахиваешь пальто одной рукой, будто тебе и правда неловко от всего этого, едва ли не достойного романа Джейн Остин (так ты меня видишь?), повторяешь то, что я тебе сказал на немецком, только красочнее, только реалистичнее, выбивая из меня усмешку пополам со смущением.
    — Ну в общем-то, и такими они тоже бывают, но я понял намек. Олдфэшн. — почти уверен, что ты хочешь выпить, потому что даже я уже хочу.
    Думаешь я мало заплатил? Морщусь от язвительной мысли, втаптывающей меня в твою аудиторию, из рефлексии вспоминая что вообще то для меня всё бесплатно, разве нет? Нет. Пытаюсь пресечь свою уязвленную пародию на гордость. Взгляд роняю в асфальт под ногами, поднимаю перед собой на подсвеченную фонарями и ещё не совсем потемневшим небом улицу. Думаю о том, что меня навсегда испортит. Думаешь именно этот разврат?
    — Это бы сделало всё намного проще, разве нет? — оборачиваюсь к тебе, взгретый какой-то неясной тревогой, каким-то невнятным стыдом, спрашиваю совсем не той интонацией, которая подходит к твоему едва сдерживаемому смеху, растерев по асфальту легкость подошвой ботинка, защищаюсь, едва не ляпнув что жду счет в таком случае, готов заплатить, как все, знаешь, — Я бы навсегда испортился, не ебал бы мозги со всем этим. Или.. — вдыхаю спокойно, задумавшись, остужая в себе безумную обиду, она почти что неподконтрольная, обвожу взглядом улицу и нашу долгую дорогу в кино, свидание, которому очень сложно остаться таким, чтобы нам обоим неожиданно понравилось. Всего лишь один неучтенный (очень важный!) поцелуй и смотри что получилось. — Или в этом смысл? — выдыхаю сформировавшуюся мысль.
    Мне никак нельзя испортится окончательно, потому что станет скучно, да? Не будет интереса и смысла проверять прочность, исчезнет азартная игра, свидание станет понятным, закончится само собой в кабинке туалета едва начавшись, потому что в итоге напряжение между нами и без воображаемых ограничений едва не светится неоновой вывеской. Тебе нужно сопротивление, потому что без него всё кажется слишком.. обыкновенным, доступным?
    Мы очевидно портим друг друга: я швыряюсь чашками, трахаюсь на чужой кухне и сразу после скандалю с хозяином этой самой кухни. Мне ещё есть куда портиться? А ты, ночью собирая донаты нагишом, не хочешь признаться пока не прижмут к стенке, стыдишься?, злишься, что оказался прав, безответно целуешь, потому что злюсь я, а вечером всё же идешь на первое свидание, волнуешься и держишь меня за руку. Кажется, слишком много думаешь о том, кому я нравлюсь кроме тебя. Почему-то я уверен, что всё это на тебя прежнего совсем не похоже. Будто я знал тебя прежнего. Будто знаю настоящего.
    Мы точно портим друг друга, Феликс.
    Ты весь вниманием уходишь в окружение, я лишь пытаюсь глянуть куда именно, натыкаясь на парочку, отходящую от стены бара, отметившуюся непотушенной сигаретой на земле, отворачиваюсь, мне совершенно не интересно. Интересно то, что тебе не нравятся мои вопросы, что ты всё же выпутываешься из моих пальцев, а я не нахожу в себе уверенности на право не отпускать. Взглядом затравленно-смиренным почти что спрашиваю, куда ты, почему, зачем? Все твои любимые вопросы. Я хочу тебя удержать и не могу, потому что хочу чтобы ты сам остался, сам решил, потому что я не готов к тому что ты скажешь нет, не готов узнать что тебе твоя жизнь нравится. И сам выбираю в это не верить, за тебя решаю что она тебе не нужна, а нужна совсем другая. Давай покажу, расскажу, тебе понравится, честно! Смешно. И убеждаю тебя точно так, как делал бы мой отец, не будь у него так много опыта и податливого материала чтобы отточить мастерство, слабой похвалой служит то, что не так, как твой.
    Я увлекся мыслями этими бесконечными снова и замеревший просто смотрю как ты скрываешься в переулке вслед за парочкой. И я не понимаю ничего, сжимаю ладони в кулаки, бросаю взгляд на кольцо, броским акцентом на общем черном фоне выделяющееся.
    Это твои знакомые? Ты не хочешь светиться такой нелепостью, как сцепленные на улице руки? Ты не хочешь слышать мои вопросы и под предлогом уходишь от ответа. Очень удобно, ведь я сам виноват в том, что это свидание точно как эта девушка на высоких каблуках, идёт опасно шатко, идёт нахуй при посильной помощи двух парней.
    Закурить бы, с какой-то тоской разглядываю кирпичную стену, вход в бар, за стеклами которого тепло и приветливо горит свет, но у меня нет сигарет. Не понимаю куда себя деть, кроме этого вот бара, отворачиваюсь, темный провал переулка разглядываю и думаю что всё это очень странно. Думаю, что мне наверное больше претит очередная неизвестность, чем очередная глупость, хмурюсь, приближаясь к повороту, слышу диалог едва ли подтверждающий нечто вроде приятельства.

    Вглядываюсь в полутьму, твой силуэт безошибочно определяя. Высокий смешок принадлежит тому типу, который не заморачивается со стрижкой, очевидно решая проблемы на корню. Мне всё это совсем не нравится, потому что сегодня среда, это мусорный переулок возле дешевого бара, а тот, с кем вы держитесь за одну явно в усмерть пьяную девицу (вернее она за вас) кажется совсем не рад компании.
    — Ты чё, серьёзно что ли?  — через смех переспрашивает он, придерживая привалившуюся к нему девицу сильно ниже талии. — Иди давай по-хорошему а, — почти добродушно говорит он, перетягивая ношу к себе как законный владелец, закидывает её, ищущую опору руку, себе на плечо.
    — Слушай, эй! — зачем-то привлекаю внимание к себе, мне не нравится что он пытается освободить себе руки, — Ты бы присмотрел за своими там в баре, раз уж самый вменяемый.
    Иду прямо к вам не сомневаясь, что точно знаю что делаю. Какие свои блять? Что я вообще сказал только что?
    Не важно, важно что лысый парень смотрит в мою сторону и натужно хмурит выступающие брови силясь понять примерно то же что и я: какие свои блять?
    — Че? —  всё же уточняет, поправляя сползающую даму.
    — Сигаретки говорю не найдется? — буднично оглядываю переулок и второго парнишку подсвеченного экраном телефона, курить и правда очень хочется, сейчас прям особенно. — Шучу, ладно. Просто разберитесь там, пока кто-то нервный не психанул и всем вечер не испоганил.
    Заинтересованно приглядываюсь к девушке, ничего не вижу под упавшей на лицо косой челкой, вопросительным взглядом в тебя впиваюсь. Кто это вообще? Какого хуя происходит?
    — Слыш, — говорит погасший экран телефона, — Иди куда шел.
    — Так и делаю, — очень вежливо отвечаю, примеряясь к тому как бы отлепить лысого кавалера от неизвестной.. ну допустим, знакомой. Или даже сестры. Или кузины, которая совершенно не умеет пить, глупышка. — Спасибо большое, а то ищи её потом.. неизвестно где.
    Почти нагло подхожу вплотную, отгораживая того, который больше любит смотреть, чем таскать тяжести, от тебя и.. черт возьми, Феликс, только не говори, что тебя беспокоит спасение девичьей чести, потому что я могу и влюбиться в это благородство. А, ну да.

    Отредактировано Thomas Young (1 Апр 2022 18:31:22)

    +1

    24

    Всё было понятно в наших жизнях. Определено очень точно и качественно, годами, по полочкам разложено в книгах, по полу расставлено в коробках. Стандартные события со стандартными реакциями, всё по шаблону, хоть инструкцию пиши: "если.. - то..". Скучно, сухо, серо.. понятно, знаешь. Весь хаос распределялся по комнате, находил своё место и становился понятным, последовательно, планомерно, неизбежно. Всё что не вписывалось - исключалось. Выбрасывалось как разовое, в категорию "показалось" отправлялось или просто за дверь, без ярлыка, забывалось. А запомнившись, вдруг, случайно, не долго выбивалось из окружения и сливалось с ним при повторном рассмотрении. При повторном, при переоценке, понимаешь, при взгляде в прошлое, когда можно всё очень легко подогнать под устоявшиеся представления, присвоить чёртову категорию, с новым опытом к жизни подойдя, шаг назад сделав. Всё сложенное рано или поздно покрывается пылью и, может, поэтому становится серым. Всё сложенное приедается, забывается, ветшает. Теряет значение. Что-то ценное становится хламом и среди хлама этого ты сам себя обнаруживаешь. Единственный без ярлыка. На какую полку себя положить? А придёт ли кто цветы возложить?
    Всё повторяется, всё притупляется. Зато всё очень понятно. В погоне за ощущениями, посмотри, где я оказался. Приедается даже битьё, представляешь. Приедается алкоголь, приедается травка и я, правда, думаю, что пора искать что-то потяжелее. Приедаются кошмары и бессонница тоже становится нормой. Смотреть за тобой в окно из пытки обращается в будни, в очередной ритуал, обретая свою категорию. И вся жизнь одна монохромная картина, с какого угла не смотри. Края её тоже ветшают, появляются рамки.
    В погоне за ощущениями, посмотри, где я оказался.
    Ведя правильную жизнь, где оказался ты?
    Крайности продавливая, из рамок выходя, жертвуя целостью картины, я прыгаю в тёмный омут за пределами своего мира, погружаясь в твой. Каждый раз чуть дальше, хочется верить, каждый раз как в первый, наивно думаю, каждый раз.. и это уже будни. Я знаю как ты злишься, я знаю почему ты молчишь, я знаю когда ты хватаешься за голову, я знаю твоё кайфующее лицо, твой запах, как видишь ты мир через камеру телефона и кому ты нравишься и даже знаю почему. И если возвращаться и думать, думать, думать, оценивать и анализировать, ты превратишься в листок с характеристиками, в описание моей целевой аудитории или не моей, а какой-нибудь Мии или Дианы. Женщины под тридцать, не знают чего хотят, поэтому выбирают пластилин, из которого можно вырастить мужчину под случай. Тихого нрава, всепрощающего и молчаливого, доброго, умного, внимательного, кончено же, опрятного, нежного, но и в меру жесткого, который знает тысячу интересных фактов и, естественно, говорит на нескольких языках.
    Если думать, Томас, если стремиться сделать всё понятным. Но я не стремлюсь, ты знаешь это. Я тебя совсем не знаю, я не знаю что в твоей голове, хоть и очень хочу понять. Я ломаю твои заборы, свои выстраивая поглубже, потому что хочу чтобы ты был видом из моего окна, был всем, что я вижу через прорези в маске, был всем и ничем определённым. Не потому что скучно, а потому что не по-человечески. Я не ведаю скуки, потому что даже мои заборы изнутри не серые, они забрызганы зелёной краской, исписаны матерными словами и тайными посланиями от меня мне же. Я не хочу прочесть тебя, я хочу тебя прожить. С тобой увидеть жизнь. Я не хочу копить жизненный опыт в коробках, я хочу разбрасывать его из окна в случайном порыве благотворительности. Я хочу сжечь всё что до этого знал, чтобы меня не мучали кошмары о серой жизни и снились те сны, которые я вижу рядом с тобой засыпая, там поле цветов, помнишь, там красивый космос, там шелестит вода, мягко плеча касаясь. Я хочу чтобы хаос своей непредсказуемостью всегда сдавливал мне горло, потому что всё было понятно в моей жизни, пока не появился ты.
    Я хочу чтобы всё было просто. Но просто не значит понятно. Просто в моей жизни появился ты, просто из-за этого начал меняться я и во всём этом сложном есть кое-что очень простое. Просто я тебя люблю.
    И я не знаю как расшевелить тебя, такого застенчивого, такого смущающегося от глупых и сиюминутных подарков, такого настоящего, самого себя не знающего. Не знаю что я должен ещё сделать, чтобы ты начал шевелиться, после того как я обрезал лески у твоих шарниров. Не знаю, потому что я здесь впервые. Не знаю, потому что понял, что ты живёшь чужую жизнь, но какая твоя? Как объяснить тебе, что тянуться туда, куда дёргает леска, совершенно не обязательно? Если я сам на ошейнике хриплю, слюну разбрызгивая, дикий, не прирученный и гордый внешне, выбрасываю свой опыт в окно в порыве бездумной благотворительности, но вас всех очень умных учили мусор с земли не подбирать, особенно от тех, кто снимает мантию за деньги. Как сказать тебе, что нить между нами не исключение, если всё моё тело и нутро этой фразе противится?
    Если я уже обещал лавировать, обещал попробовать завтра, в которое ты так стремишься, шагая очень медленно, неумело тоже, твоя воля атрофировалась, находясь в вечно подвешенном состоянии, на потом отложенная. И ты хочешь что-то понять, что-то по полочкам разложить, привязать новые лески и сделать всё очень понятным. Если это твоё желание, Томас..
    - Чтобы наверняка что? - спрашиваешь. Я замечаю твой потускневший взгляд, от тебя веет чем-то непреодолимым и я не знаю что это. Догадываюсь. Знаю на самом деле, но.. делаю вид, что нет. Потому что знать это неприятно, потому что ты сам об этом молчишь, а значит не знаешь чего хочешь. Может, пластилин? Я не буду угадывать, ты должен это сказать.
    - Чтобы никуда не спешить, - поясняю очевидное.
    Чтобы, знаешь, ты мог что-то для себя решить спокойно, пока я не ебусь с кем попало и для кого попало, да? Пока жду тебя покорно на соответствующей полочке, тебе и решать ничего не нужно.
    Да, давай вернёмся к непринужденности вынужденно. Давай необходимость твоего решения как будто не заметим, давай прикопаем, спрячем, не подпишем, я помогу тебе замести следы. Давай оставим всё в привычном тебе подвешенном состоянии, ведь я очень хорошо себя чувствую в неизвестности, в ней совершенно ничего не нужно делать, никаких решений, никакой ответственности.
    Хорошо рассуждать о том, что можно сорвать маски, видя их безошибочно, различая вот так, интуитивно, натыкаясь на интонационные надрывы, отведённые взгляды, на порядок слов конкретный. Открыться и надеяться на зеркальный жест. Я бы открылся. Ты бы открылся. Но никто не хочет быть первым. Тебе приходится самому отделять от меня по кусочку, потому что я просто не знаю где начинается эта маска и кончается ли вообще. Может она это всё что я есть? Может золотистым трещины именно её отмечены. Может я подсознательно её трескал, подставляя под тяжёлую руку отца. Твоей маски касаюсь осторожно, любуясь её вымеренной красотой. Она без прорези для рта, она плотно сидит, мне очень жаль. Не дёргаю и не цепляю, не пытаюсь снять, потому что не нужно её срывать с твоего лица, чтобы увидеть то, что внутри. Я сам вижу, я чувствую. Ты сам покажешь, если захочешь. Я просто медленно ржавым ножом делаю прорезь для рта. Улыбнись.
    Ведь у нас свидание.

    - Моя вина, - киваю, - Как скажешь, - улыбаюсь открыто. Это и правда моя заслуга (вина). Ведь ты улыбаешься и на это обращают внимание. И разглядеть тебя, в твоей этой убогой одежде, разглядеть твои голубые глаза, становится не сложно, они начинают светиться. От какого-то дурацкого кольца, ты только подумай. Кому-то кольцо, кому-то чипсы, знаешь. И я готов брать на себя любую вину, лишь бы она на твои плечи чудесным замысловатым способом не опускалась.
    Смеюсь когда говоришь о принтере, которому тяжело приходится в сети. Смешок мой искренний, потому что я помню как не слишком сложно тебе было переспать со мной, находясь в отношениях. Или привести рыжую, со мной разругавшись. Я не осуждаю, я всё понимаю. Просто.. не тяжело на самом деле. Я знаю, что не тяжело. Совсем не тяжело получать внимание от всех вокруг. Это пьянит, это приносит удовольствие. Сразу кажется что ты имеешь значение, что не зря живёшь. Наверное это твои привычные правила, наверное это маска давит на голову. Ведь нельзя изменять, думаешь. Но почему? Нельзя любить всех, говоришь. Но ведь и это не так. Можно любить всех, и даже не одинаково.
    Может было бы лучше не брать в руки телефоны друг друга. Да, в твоих руках мой телефон тоже был. Замолкаю, желваки разминая, перемалывая вчерашний день. То, как ты не захотел меня целовать, как сказал моему отцу "возможно", уходя. Как написал сразу после. Замолкаю, потому что бесконечно ищу обходные пути, петляю в диалоге, успевая выбрать правду среди тысяч вариантов лжи. Встречаюсь с отражением наконец в лоб и надеюсь, что я достаточно упорный чтобы бесстрашно в него смотреть и делать вид, что его нет. Ведь тебе так проще. Ведь я обещал, в дверь твою сегодня постучав.
    Знаю, тебе тяжело. Там целый лабиринт, там путаница, глубина и тени, пугающие мерцанием, и треск проводки уже приелся настолько, что совсем не пугает. Но это всё твоё. Моё, ты видел, всё сожжено и разрушено, ничего кроме пепла, песка и умирающего эха. Одна пометка на карте обозначает лес, но чтобы до него дойти нужна ещё одна метка, что-то похожее на "вы здесь". Никакого лабиринта, всё просто. Я знаю, потому что я сам всё это выжег, я сам превратил внутренний мир в пустышку, потому что он, казалось, никому не нужен. Я знаю, потому что это моё, потому что какая разница что вокруг, если метки "вы здесь" не было и не предвиделось. Так скажи, если это твоя комната, кто же поставил все эти стены без дверей, что лабиринт образуют теперь?
    И я честно хочу с тобой его пройти. Ведь если ты нашёл во мне лес, то и я, может, на чистой интуиции, смогу привести тебя куда-то..? Хочется верить.
    Хочется доверять.
    Самому себе.
    Тебе так не нравится, что моё внимание всем доступно, но ты совсем не различаешь, не чувствуешь разницы. Не ведаешь границ в своей жажде, я и это понимаю, правда. Ты не знаешь, я тебе не говорил, а ты и не спрашивал.. что любовь я только с тобой узнал. Какую-то другую, новую, какую-то не по инструкции, не по сценарию, какую-то не вынужденную, не натужно безусловную, знаешь. Не про секс она, но про него тоже. Не про защиту, но почему-то про неё тоже. Не про всепрощение, но не без него. Я не знал, что так бывает. Я не знал, что она, такая, твоя, моя к тебе, может существовать. Случайная, пусть, сложная, возможно, невыносимая совершенно, но.. искренняя, сильная. Она не про внимание, но про него тоже, знаешь.
    В мои глаза заглядывая, что ты видишь? Теперь. Много любви. Неплохо для грустных глаз, правда? Вся эта любовь - твоя, представляешь, для тебя. Людьми ведь и правда можно владеть.

    И ты не стесняешься этим пользоваться.
    Показывать слабость нельзя и это очевидный факт. Я нападаю на тебя шутливо, сам не до конца понимая сколько истины в этой речи, может слишком много. Воспринимаю это как шутку, потому что всё вокруг меня, знаешь, одна большая шутка. Потому что нервы мои ни к чёрту, а я должен лавировать, обходить острые углы твоих внимательных зеркал. Чересчур внимательных, похоже, за шуткой видят уродливую изнанку и всё в тебе меняется. Улыбка на маске твоей становится жуткой и пугающей, наверное моя рука дрогнула. Наверное я слишком поверил в себя.
    Я могу с тобой бесплатно делиться телом, тем, чем привык, тем, на что есть цена. Прижимай меня к стенам сколько хочешь, сколько нравится запускай руки мне в волосы и слушай мой голос, ведь ты любишь меня слушать, помнишь?, трахай меня так нежно, как тебе нравится, но это.. этому нет цены. Наши поцелуи тоже, похоже, эволюционируют. Они значат больше, они перестают обещать пустое, они теперь прямо говорят о том, что уже есть. И ты дарил мне так много любви с самой первой встречи, она выплёскивалась небрежно через край, случайно, я тонул в ней, я жадничал. Не знаю как, но ты научился забирать. Ты не даришь просто так, ты требуешь чего-то взамен, не называя вслух. И ты забираешь больше, ты цепляешь мои новорожденные чувства, понимаешь? Ты не понимаешь что это значит. Забираешь, не зная об этом даже, жадно и тягуче, а я не могу не отдать, не могу не чувствовать. Твоё дыхание сбивает все мои мысли, забирает на себя всё моё внимание, каким бы плохим оно тебе не казалось. И это было бы не важно, если бы ты не думал, думал, бесконечно думал, ответ на незаданный вопрос выискивая. Я знаю какой он будет и от этого только хуже. Ты не можешь мне напрямую сказать что тебе не нравится и почему. А я, зная ответ, не могу задать вопрос. И всё это бесконечная круговая дорога, какой поворот ты ищешь, мы проехали их уже так много, они все одинаковые. Я не заперт, но и не свободен. На меня давят неназванные границы, ты вписываешь мою картину в свою, заметив что у краёв моих нет рамки, уберечь наверное хочешь. Забираешь, питая меня надеждами. Ты знаешь моё к ним отношение, Томас. Всё это ложь, всё это игра, какая-то извращённая фантазия, очередной кошмарный сон, самый подлый из возможных, претворяющийся хорошим.
    Ты нашёл во мне лес, я не знаю как, тихо сокрушаясь ночами спрашиваю в пустоту зачем. Но он есть. Мне по всем правилам надо его защитить, колеёй оградить от пожаров, забор возвести высокий и очень колючий, это закрытая территория, ведь каждый лист здесь краснокнижный. Как я должен поступать? Я не.. Я очень хочу научиться, мне страшно. Мы целуемся всерьёз на свидании, Томас, я в ужасе. Ты требуешь взаимности, верности, внимания, сглаживания углов и непринуждённости при этом, оставляя за шторами гильотину, надо мной повисшую. Срываешь маску мне, не договаривая свои намёки. Я не знаю что я должен делать и следую инстинкту, по инструкции обношу забором лес, по инерции отдаю тебе всё что есть, по регламенту на словах осуждаю, по факту очень хочу ещё. Не знаю как себя сохранить, как сберечь от твоего толчка мне в спину с обрыва, когда решишь вернуть этот ржавый фамильный нож.
    Не бесплатно, Томас, и не за деньги. Но.. разве ты слушаешь?
    Олдфэшн. От моей улыбки осталось очень мало, я чувствую себя виноватым, не хочу на тебя смотреть и смотрю сразу всюду. Ты упрекаешь меня за алкоголь, даже это напрямую не говоря. Ты не умеешь иначе, я понимаю.
    Мне очень не нравится твоё настроение. Я всё испортил. Моя вина, моя заслуга. Ведь я и правда заслужил, наивно думая что-то о простом. Что-то о себе возомнил. Забыл своё место, наверное.
    — Или в этом смысл? — выдыхаешь сформировавшуюся мысль.
    А я наивно думал, что как-то могу сделать тебя лучше. Конечно нет.
    Мотаю головой в отрицании еле заметно.
    Конечно нет..
    Во всём, что ты сказал столько всего неправильного, что я не буду даже начинать тебя исправлять.
    Мне больно расставаться с лесом. Но, знаешь, он ведь исчезнет вместе с тобой, так что.. бери сколько захочешь. Только не отворачивайся от меня, прошу.

    Ухожу от разговора с тобой, исполняя всё ту же благородную миссию по избежанию конфликтов. Я не хочу сосредотачиваться на том, что ты действительно думаешь, что мне скучно с тобой, тогда как я только и думаю о том как тебя развлечь. Я не хочу это ни заканчивать ни продолжать. И я думаю о том, что улыбка лысого не обещает даме ничего хорошего. О том, что я сам не раз бывал в состоянии, подобном её. О том, что я испытываю к ней сочувствие. Она совсем не понимает где и с кем она. Она не осознаёт что от неё хотят. Она наплевала на последствия, совершила глупость. С кем не бывает, да?
    — Тебе чего надо? — спрашивает у меня по-человечески лысый.
    Если честно я и сам не знаю как здесь оказался. Наверное снова сбежал. Наверное я слишком добрый, чтобы указать на всё, в чём ты не прав, Томас. Наверное я всё же не такой сильный, чтобы твёрдо встать против течения с риском разругаться снова.
    — Тоже хочу, — не теряюсь, но очень сомневаюсь. Был бы ты, лысик, посимпатичнее или, хотя бы, имел пухлые губы, я бы вообще не сомневался.
    - Чё? Нас ублажить или получить по харе? - он переходит на угрозы, как мило. Меня они не задевают так, как твои недоговорки, как твои, Томас, намёки, как безусловные требования, которым я не могу соответствовать, потому что не понимаю зачем. Как то, что я не могу справиться с тобой и с собой, что это всё из ряда вон, что под моим руководством свидание идёт по пизде и я очень плох, на самом деле, крайне плох, крайне не годен к развлечению людей. К единственному, чем зарабатываю на жизнь. Я оставил последнюю тему открытой, так тебя и не переубедил, и теперь ты думаешь, наверное, что во всём очень прав.
    - Ты не поверишь, но и там и там у меня огромный опыт, - я самодовольно улыбаюсь. Никогда не думал, что это пригодится в такой ситуации.
    — Ты чё, серьёзно что ли? - он смеётся. Думает я шучу.
    — Иди давай по-хорошему а, - он тянет даму на себя, я не могу ему помешать. Моя вина, да?
    Наверное ты уже плюнул и ушёл. Наверное решил, что я не стою твоих усилий и всё, о чём ты раздумываешь, какая-то глупость, потому что я тебя разочаровал. Вернувшись назад, переоцениваешь всё, что между нами было, все мои капризы и ошибки бросаются в глаза, так легче решить, так легче от меня отказаться.
    А что если я не уйду? Ты меня ударишь, лысый? Ударь меня, давай. Или, может быть ты, с телефоном? Можете оба, это не имеет значения. Мне, знаете, очень нужно переживания вывести, чтобы болело там, где можно залечить.
    — Слушай, эй! - я оборачиваюсь на твой голос, - Ты бы присмотрел за своими там в баре, раз уж самый вменяемый.
    За своими? Какие свои блять?
    Я смотрю на лысого, на второго оборачиваюсь, они тоже не понимают. Я не один, прекрасно. С интересом возвращаю внимание на тебя. Тебе очень идёт черное пальто в этом свете, Томас. Тебе очень идёт эта осанка, не знаю замечаешь ли за собой.
    - Чё? - лысый рывком ставит обмякшую леди на ноги. Морщусь, оценивая её состояние. Если её так дёргать, она же блеванёт.
    Слушаю тебя, скрывая смесь радости, восхищения и воодушевления под плотно закрытыми губами и сосредоточенно-понимающим взглядом. Ты подходишь рискованно близко и смотришь на меня вопросительно, я пытаюсь изобразить бровями, что меня спасать не нужно. Я, видишь, заскучал, и нашёл как развлечься.
    - Да, парни, посмотрите че там, - рукой указываю в сторону бара, кистью перемешивая воображаемых людей в нём, киваю утвердительно.
    - Слыш, иди куда шёл, - я мгновенно опускаю руку и вполоборота смотрю на убравшего телефон в задний карман. Это он кому? К горлу подступает адреналин, мне хочется смеяться.
    Ты подходишь вплотную, заслоняя меня от второго. Зачем, Томас? Что ты пытаешься сделать? Изображать из себя рыцаря? Эта роль уже занята вообще-то. Ты совсем не умеешь получать по лицу, оставь это профессионалу. Зачем тебе это, скажи, а? Я злюсь на тебя, потому что ты что-то для себя решил. Удивительно быстро. За меня тоже решил? Идиот.
    Я идиот тоже, ты здесь из-за меня. Моя вина.
    Пока лысый справляется с ношей, другой начинает подходить вплотную к тебе.
    - Эй!, - отвлекаю его из-за твоей спины выглядывая, - Если ты его тронешь, я буду кричать, - он мешкает, переваривая информацию, это хорошо, значит он умеет думать, а думающих легко сбить с толку, - Я буду кричать, - повторяю твёрдо и угрожающе громко, пальцем в него тыча многозначительно, - И сбежится половина района, а я кричать, поверь, умею мастерски, буквально на любой вкус. Сюда сбежится весь бар, соседняя улица и моя тетя Фригинда, у нее не представляешь какая тяжелая и большая рука, её рука вообще-то две ваших.. - бросаю взгляд на лысого, он приставляет пьяную к стене, - ..бошки вместит и еще останется два пальца вам нервы пощекотать..
    Получаю толчок в таз с ноги от лысого и затыкаюсь, клацнув зубами. Удачливый гондон, прям по синяку попал. Отшатываюсь, смотрю на него злобно, тараню своим телом, к стене прижимая. Получается критично близко к сползающей на землю девушке. Браслет с уютными шипами ему в горло упираю, локтем давлю на плечо, кистью хватаю ворот. Другой рукой ищу что-то угрожающее в кармане. Получаю в живот с колена, ослабляю хватку, выдыхаю боль через рот, стискиваю зубы, вдыхаю носом и вновь давлю ему на горло. Он хватает меня за волосы и тянет, как банально. Дарю ему удар в пах и приставляю к лицу зажигалку, ключи оказались в другом кармане. Зажигаю, подпаливая ему кустистую бровь.
    - Чуешь жареным запахло, - веду зажигалкой к другой брови, - Как думаешь быстро ли вспыхнут твои дешёвые тряпки?

    Отредактировано Felix Caine (6 Апр 2022 13:02:01)

    +1

    25

    Всё было просто в наших жизнях, понятно. Реальность разложена по полочкам, по коробкам и чтобы не было так серо, мечта припрятанная в черепной. Можно обратиться к ней когда совсем плохо, отвлечься, встряхнуть и послушать, попробовать угадать, чтобы не разочароваться, убрать подальше, чтобы не приелась, не извратилась реальностью и она. Пусть будет сразу всем и ничем. Потому что другой такой может уже не найтись. Так надёжнее, так понятнее. Ничего не имея, ценим хотя бы её, но тоже будто неправильно. Ты хочешь в окно смотреть на неё, в прорези масок, в зазор разрисованного изнутри забора, чтобы не видеть всю полностью, чтобы осталось пространство.. на подышать наверное, мне или тебе, на то чтобы оставить самому себе записки на заборе и черновики на полях, не найти их потом, забрызганные зелёной краской, не найти потому что потерял страницу среди множества прочих книг.
    Потому что неприятно вспоминать, что забор тут уже был, что рамки сразу прогнившие тоже были изначально и ты по их форме вырос, заполнил пространство, замазал пудрой плесень, позолотой семейные вензеля, её невозможно с поверхности свести, она корнями из глубины.
    Что ты видишь во мне? Всё и ничего. Я понимаю. Понимаю искренне, ведь это так похоже на мои желания. Что я вижу в тебе? Возможность, воспользовавшись которой, что-то проживу. Если бы я, как и ты, верил в фатальность, если бы не был всем и ничем одновременно, любой возможностью в неопределенности оставаясь, так никогда и не живя. Желания имеют свойство исполняться, представляешь. Научиться бы их загадывать.

    Марионетка остаётся собой, меняется только кукловод, а привязи всё те же, в каждый сустав воткнуты, анатомия куклы извращена для простоты и выразительности. Чтобы когда под светом на сцене ею играют какую-о жизнь, любому зрителю было понятно, что сейчас надо радоваться, или плакать, или испытывать волнение, потому что в сюжете наметился саспенс. Сыграно, прожито, марионетку убирают в сундук, достанут по случаю. И каждый раз она будет стараться понравиться, поставить акценты так чтобы глаза-черные точки показались какого-то цвета, чтобы что-то безжизненное показалось живым и сделает всё, пока есть возможность, потому что зритель уйдет под занавес, а её забросят в сундук.
    Там таких, как она, куча, что-то получше, кто-то получше, кто-то слишком нестандартный, безумным мастером зачем-то изуродованный в порыве. И это не страшно, можно закрасить трещины золотом и сказать, что это такая особая роль. Можно скрыть трупные пятна фиолетовым светом и всё равно запомниться.
    Смотришь на партнёра по спектаклю, такого же как ты, с такой же набитой всем и ничем головой и почти-невидимыми лесками-поводками, раньше него знаешь каким будет следующее действие, потому что видишь его кукловода лучше, чем своего? И пытаешься сообщить что это всё фарс, что всё это неправильно, что надо бежать, марионеточник плох, сценарий откровенно слаб и зияет сюжетными пропастями. Давай подрежем лески, давай обрубим связи, станем свободными.. Не слышишь? Ну ладно, я сам, можешь не благодарить.
    Марионетка сама в петлю лезет потому что, оказывается, подвешенное состояние освобождает от решений, от ответственности тоже, от темноты в сундуке, где лежат куклы, сыгравшие свои роли, использованные, больше не нужные.
    Не секрет что сколько нитей не обрезай, суть кукол не меняется. Не от этого. Свобода в сундуке похожа на склеп, пахнет точно так же, сыростью и пылью. Всё на местах, всё в полном порядке, где брошено там и лежит чтобы не так скучно было, стенки изнутри зелёные или какие-то ещё, в темноте не видно и можно выбрать цвет под настроение.
    А в солнечный день в щель пробивается луч света, превращая пылинки в золотое конфетти. Превращая случайную леску в позолоченную, особенной делая, очень важной. Голову в петлю, зная что будет (хоть что-то) и не сопротивляешься, сам накручивая узлы на все конечности разом, ждешь рывка почти сладострастно.
    Мы все чем-то с кем-то связаны, Феликс. Мы все не свободны хотя бы потому что постоянно об этом думаем, а чтобы не думать.. режем. Чем попало, как попало, бывает и ржавым ножом. И может не то, сколько лесок к нам самим привязано, определяет наш сценарий, а то, как дергаем за ту нить, которую держим.
    Что-то про ответственность.
    У меня нет других лесок кроме этой, хочешь освободить(ся)?
    За неимением ножа в ход идет гильотина нависшая. Потому что мы видимо не умеем иначе.
    Я знаю, что кругами бродя, петля эта на наших шеях множится, ты тянешь, я сопротивляюсь, потому что не только у тебя есть поводок и по закону маятника всё повторяется зеркально. В итоге больно нам обоим. Это такая игра в удушение, можно получить удовольствие, если вовремя остановиться. У нас иногда получается даже. Ко всему можно привыкнуть, и к любви и к ревности, они ведь тоже приедаются. Давай тянуть сильнее, чтобы продавить рамки, раскачать эмоции, расшевелить марионетку, пусть спляшет как-то по-своему наконец. Ты тянешь за нить и тяну я, чтобы показать тебе как это работает, у меня нет рта, чтобы сказать, вырезанная на маске улыбка кровит, я сплёвываю. Не в лицо, потому что знаю что ты не виноват, но получается что в душу. Ты сыпешь опытом направо и налево, в надежде что кто-то поймет, но ты лишь очередной чужой голос в голове. Ничего нельзя просто узнать, можно только прожить, ты и сам это знаешь.
    Я прожил рядом с тобой то, что мы оба сломаны, и боюсь, что нам именно это и нравится, Феликс. Двое особенных(ущербных) болванчиков в запрещенном цирке носятся по кругу, на потеху никому вколачивая друг в друга истины бутафорскими молотками.

    Ты эмоционально расшатан, я мёртв. Ты бьешь меня искрящей проводкой, разжечь пытаешься, я охлаждаю, чтобы ты не сгорел. И мы оба этому сопротивляемся и хотим одновременно. Ощущается погано, звучит и того хуже, проклятая притирка, да? Но в итоге ты уже знаешь когда я молчу, я знаю когда ты не можешь рта закрыть. 
    Построили замок в облаках, разрушили, уснули так как раньше не спали, не спали так, как раньше тоже не. Пережили? Приелось? Какие рамки давить дальше? Давай всё же мои, у меня их так много, давят на голову, уже меньше, ведь я давно за неё не брался, потеряв.
    И я пытаюсь, твоим притяжением влекомый, примириться с тем, что можно любить всех и даже не одинаково, что можно легко уйти из бара с тобой, забыв что у меня есть невеста, которая тоже уходит с вечеринки с кем-то. Ты не поверишь, что в моём очень правильном мире так тоже можно. Что плесени в моих рамках достаточно, ведь они серые именно ей в цвет. В моём правильном мире, который оказался не моим.

    Я думаю постоянно, пропадая в своем лабиринте молчаливо, там за каждым поворотом наша история развивается как-то по своему, что-то меняется незначительно, в итоге приводя к крайностям настолько различным, что рассудком их не объять. В моей голове всё существует, ну а толку? В жизни почти ничего.
    — Чтобы никуда не спешить, — в твоём голосе усталый сарказм и мы оба знаем почему, ну а толку. Мы каждый знаем что-то своё. Я должен что-то решить, потому что это я спросил, я хотел что-то знать, я хотел подышать, запыхавшись от того, что в наши с тобой дни вмещается всё, что я отказывался проживать всегда. Хорошее и плохое, потому что, знаешь, не умею выбирать, остаюсь ни с чем. Я должен что-то решить, не могу наполовину почему-то, не могу кое-как, не могу вообще, возможно. Может у меня нет воли точно так, как нет гордости. Где их найти или может, приобрести, я не знаю. Я ничего не решаю, потому что нельзя решить полюбить, нельзя решить что что-то не нравится. Это эмоции, чувства, это что-то не из головы, тут нечего обдумывать. Это уже существующие факты, я их просто несу в себе, переполнено, расплескивая в спешке, не могу держать баланс, не могу держать в себе всё, может, потому что омут этот на самом деле совсем не бездонный.
    Тебе нравится предвкушать крушение? Или полная ясность после?
    Неопределенность.

    Я слишком много думаю, путаясь всё сильнее, вспоминаю о том, что давно стало понятным, что я люблю тебя со всеми твоими масками, они ничего не скрывают, да и не на них я смотрю, ты для меня нагой не только утром в окне, ты такой всегда. Даже в пальто этом из страшно интересной ткани, обвешанный кольцами, украшенный хищным платком и черной подводкой, будто без неё у меня есть хоть шанс не заблудиться в зелёном лесу. Вспоминаю о том, что знал даже не думая, и почему-то не могу поверить. Возвращаюсь на тот же перекрёсток и выбираю один и тот же поворот вникуда. Не могу разглядеть другой, не могу сдаться, потому что мы там были, мы совершенно точно его нащупали и ни забыть, ни вычеркнуть, я хочу снова оказаться там, я хочу подружить наши разные миры и просто не знаю как.
    И делаю то, что только умею. Молчу, сдерживаю, думаю, жду. И ты ждешь, просто потому что.. над тобой гильотина моего молчания и ты даже к этому привык. Всё это неправильно. Я очень хочу взяться за голову.
    Я мог бы сказать, что рад не пустячному украшению, каким бы выгодным акцентом оно ни было, а тому, что чем-то с тобой поделился, смущен тем, что в моей голове промелькнул один из тех вариантов нашей истории, который только в моей голове. Я мог бы догадаться, что в своем разрисованном изнутри вольере ты тоже рад чему-то, что только в твоей голове, если бы можно было успевать думать обо всём, что моё внимание изнутри раздирает на части.

    У тебя свой опыт, его больше чем нужно, ты можешь им разбрасываться, не можешь не, благотворительность это всегда от излишка, освобождая место для нового, проживая всё заново может быть, потому что приедается и он, когда безвкусным становится. Мой опыт приобрел вкус, когда мы встретились, стал каким-то (моим), и я не желаю с ним расставаться. Я прожил то, что не могу любить тебя и всех остальных, для меня всё и ничего стало крайностями, вместив в себя “или”. Продавив границы так, как не продавливало никогда, просто потому что я тебя полюбил.
    И мы соразмерны в своём притяжении, поэтому ты пытаешься примириться с первым свиданием, с руками, с тем что как бы ни пытался меня порадовать и сгладить острые углы, которые для меня, вчера (два с половиной месяца назад) родившегося, очень, знаешь, опасны, я всё равно расшибу себе лоб и пальцы засуну в розетку. Ты не можешь всё предусмотреть. И я не могу.
    Знаю о тебе всё и ничего, знаю где крестик на карте твоей пустоши нарисован. На нём проступает ржавчина и наверное иногда появляются цветы.
    Я знаю что ты именно там, Феликс, на привязи, длины которой едва хватает чтобы до леса дойти и что ты задыхаешься, пытаясь сделать ещё хотя бы шаг.
    У тебя ведь был нож, Феликс, но ты отдал его мне. Опускаешь голову, выстилая под ноги мне поводок и позолоченную нить — решай, Томас, ведь ты так хотел что-то выбирать.

    И я вдыхаю красный свет с твоим любым запахом, потому что он для меня самый любимый, и поцелуй хочу прожить с тобой, я сам не ожидаю, что он окажется такой. Ловлю в этом понимание твоё, мне кажется, и оглушенный тяну нас на красный, снова забыв, что для тебя всё это бесконечная мука, как бы ты ни желал меня за всё простить авансом, я слышу в твоих полусмешливых словах обвинение, потому что это в моей голове, я сам себя виню, ты слышишь в моих словах упрек, потому что это в твоей голове.
    Не отрицай, Феликс, ты просто ещё сам не знаешь, что это правда. Мне нельзя окончательно испортиться, потому что смысл в том чтобы мы оба стали лучше. И оба эти понятия тут совершенно условны. Смысл в том, чтобы мы увидели возможность прожить нас, чтобы были способны, и я бы солгал, сказав что мне самому не хочется сделать это в замках со спальнями в библиотеках, но они в реальность извращаются вот этим. Баром на соседней улице, библиотекой в подвале и спальней на втором этаже. Очень сложно разглядеть во всём этом фантазию. Очень сложно разглядеть в своих отцах драконов.
    Качаешь головой, не споря даже, не находя слов, возможно впервые молчишь, как делаю это я, но остаёшься верен себе и снова сбегаешь за непонятно кем, но понимаю отчего.
    Не хочешь продолжать, не можешь закончить, потому что подвешенное состояние кормит какой-то надеждой, для нас обоих мучительной. Твоё внимание я ловлю жадно, подсевший, требую почти насильно и не могу удержать теперь, когда вокруг что-то ещё происходит. Какая-то жизнь, которую я тоже не контролирую, даже не вижу, потому что внимание моё располовиненно: внутрь себя, растекаясь по всем закоулком лабиринта, превращая застарелую пыль там в банальную грязь, а я расстраиваюсь, что не глину и что ничего из неё невозможно слепить, и наружу, от нехватки очень ценного ресурса, только на тебя. 
    Было очень легко качнуть меня в самом начале, случайной встречей, неожиданным поцелуем, глубокими глазами, совсем не вяжущимися золотой от множества трещин, маской, захлебнуться. Твои попытки их замазать настолько давние, что ты превращаешься в картину из объемного лица, превращаешься в картинку на экране, а у картинки, мы знаем, бывает только одна сторона. И я бы, как все, на этом бы и успокоился, наверное, если бы.. но..
    Ты не скажешь сам, а я не знаю если спрошу. Что произошло с нами тогда, случайно, неожиданно? И что мы теперь друг от друга всеми способами добиваемся, от отчаяния прибегая к тем, которыми пользовать просто не по-человечески?
    Хмурюсь твоему подарку на своей руке, не могу понять до конца что-то важное и с ума схожу, потому что ощущаю что это понимание очень близко. Я чувствую его запах, слышу как хрустят ветки где-то очень близко, как падает лист, как сам готов стать погоней. Это любовь, я знаю, её никто не звал, не искал, не придумывал, никто её по полочкам не разложил, потому что она у всех какая-то своя, неуловимая. Она случайно пришла вместе с нами в когда-нибудь ничью квартирку и мечется между этажами твоего дома, шарахаясь по углам от каждого шороха. Знает, что её быть не должно, но она не виновата в том, что просто появилась.
    Я просто хочу чтобы она не боялась ни яркого света, ни беспросветной темноты, ни искрящей проводки.
    Это простое желание?
    Мне вовсе не нравится понимание, что я учу терпению, что поощряю то, что тебе совсем не нравится, что заставляю думать. Ведь и мне совсем не нравится делать ошибки, не понимать, не знать чего-то, что-то чувствовать на себе. Жить больно, Феликс, особенно с непривычки. И я хочу спрятаться и зализать раны в одиночестве, не могу показывать слабость, потому что.. почему? Я не помню когда это стало моим правилом. Знаешь, мне почти физически больно просить, мне генетически противоестественно открываться.
    Стены лабиринта, втиснутого всего в одну комнату, для того нужны, чтобы не сойти с ума, чтобы казалось, что там целый мир, что там тоже можно жить. И я с легкостью соглашаюсь его ломать, потому что не знаю какой ценой, теперь понимаю, что за всё это хочу зеркальный жест. Потому что благотворительность от излишков, а у меня, возможно, в излишке только тишина над братской могилой всех моих несказанных обид.
    И я ругаю себя за то, что хотя ты в этом не виноват, но именно ты решил их вскрывать. Феликс, не надо. Тебе это не надо.
    Тебе нужно не это.
    Иду за тобой в переулок, не важно что ты сам решил там пропасть, мы только что целовались ты знаешь как, ты знаешь что это была не шутка, хоть твои новые друзья и смеются.
    Я понимаю, они говорят намного проще и понятнее чем я. Повисшая на плече у лысого здоровяка девица согласна всё, действительно на всё, хотя бы потому что не может отказаться. Ты всем видом отказываешься от того, что ситуация дурная, почти убедительно изгибая брови на меня в ответ взглянув. Я скептично поджимаю губы почти неразличимой гримасой большого сомнения, но утвердительно киваю, потому что ты включаешься в на ходу придуманную легенду о своих блять. По моему мы крайне убедительны, почему же в голосе паренька с телефоном такое большое сомнение?
    — Слыш, иди куда шёл, — очень доходчиво советуют мне, но, к несчастью, я понимаю только намёки, ребята.
    Лысый отходит и чуть больше внимания уделяю второму, мне всё ещё кажется что мы могли бы договориться. Чуть хмурюсь, улавливая с каким нетерпеливым настроением он сокращает между нами расстояние и почти удивленно замирает, вскидывая брови на твою тираду, из которой я понимаю только то, что ему никак нельзя меня трогать. И что мы никак не можем определиться кто тут вообще в беде. Вообще-то вон та девушка, заботливо пристроенная к стенке, тихо и вдумчиво пересчитывает рукой кирпичи по пути к тротуару, оставшись без поддержки.
    Я перевожу взгляд с него, на тебя, грозящего тётушкой с большими руками, почти агрессивно тыча пальцем на озадаченного пухлого парнишку, мне кажется он даже слегка поплыл. Понимаю его, что тут скажешь. Ведь даже я не успеваю тебя заткнуть, хотя, черт возьми, Феликс, зачем ты срываешься, ты что, беспокоишься что я не успел хорошенько подумать, прежде чем что-то решить?
    — Ну давай, начинай, крашеный, — в его грузный голос неприятно вплетено предвосхищение, ты замолкаешь неестественно резко и я оборачиваюсь, охваченный чем-то, мне очень смутно знакомым.
    Делаю шаг, плечами раньше торса подавшись вслед за сметённым тобой к стене лысым, понимаю почти раздраженно, что за что-то зацепился, дергаю руку, бросаю взгляд на вцепившуюся мне в плечо пятерню, очень белую на общем черном фоне, она хищно сгребает моё пальто и рывком одергивает назад. Раздраженно пытаюсь стряхнуть помеху, потому что мне очень нужно туда где ты сдавленно выдыхаешь. Тебе больно и я быстро берусь отдирать чужую руку со своего плеча, но получаю тычок колена куда-то под рёбра.
    Почему-то смотрю на землю, прижимаю руку к животу, почему-то не могу вдохнуть и безуспешно хватаю воздух ртом. Меня выпрямляют, снова рывком за плечо, меня это начинает бесить и я вскидываю взгляд прямо в лицо, за что видимо и получаю в него же, по инерции резко поворачивает голову против моей воли. А разве не должно быть больно? Потому что я ничего не чувствую и кажется что всё происходит очень медленно, очень глухо, поворачиваюсь обратно. Вытягиваю руку, взаимно сгребая воротник чужой куртки, дергаю на себя и тоже бью. Выходит смазано, я не доволен, бью снова, исправляюсь, не понимая с достаточной ли силой, потому что костяшки очень странно тонут в мясистой щеке, едва ли нащупывая там кость, что-то странно хрустит и я не понимаю это моё или нет? Сжимаю ворот и тяну вверх, хочу чтобы он не смотрел так набычено, не шипел, закрыв половину необъятной физиономии ладонью.
    Просто отъебись а.
    У меня почему-то медленно начинает гореть в носу, во рту странный привкус, я сплевываю в сторону и слышу твой голос, звучит угрожающе. Пухлый со злостью встряхивает меня снова за одежду, отлепляет вторую руку от лица, открывая странное пятно и толчком ударяет в грудную клетку, вынуждая сделать пару шагов назад, сжимаю кулак с мыслью вернуться.
    В переулок на секунду попадает свет фар проезжающей машины и гаснет, возвращая какое-то ощущение времени.

    Отредактировано Thomas Young (7 Апр 2022 13:40:12)

    +1

    26

    Во мне не осталось истин. Что я вообще могу знать о жизни? О той её части, что общепринято счастливая или, знаешь, просто нормальная. На что похож мой опыт, действительно, кроме мусора, от которого даже я избавиться хочу? Тебя никакие истины не убеждают, ты наелся ими вдоволь, бесчисленными томами умных книг, чужими голосами и мнениями, поселил их в себе, противоречивые, кем-то прожитые, потому условно-ценные. Кем-то прожитые, не тобой. Мусором скапливаются, условно-полезные, стенами в твоей комнате вырастают и кажется, что там не скучно теперь, что есть где разгуляться, блуждая от тупика к тупику по следу исписанных, избитых этих истин, постулатов, монолитом закрывающих свет, отнимающих воздух. Тебе тоже нравится задыхаться, признай, от пыли, от тесноты. Чем меньше воздуха в твоей комнатке, тем лучше. Кажется, что всё не просто так, не в пустоту, что это тоже какой-то опыт, какая разница чей, если его тоже можно каталогизировать и обратиться к нему при случае. По удобству, знаешь. Счастье любит тишину оправданием страху говорить становится. Глаза зеркало души - и кажется, что знаешь человека, видишь насквозь, уловив гамму эмоций во взгляде. Кажется, что даже через маску разглядеть можешь суть, успокаивая глубинный страх одиночества и невозможности узнать что в чужой голове. Это такая замена доверию? Мы не ценим то, что имеем - а что мы имеем? Что мы вообще имеем? А что ценим? Искренность, открытость, честность? Другие избитые истины то есть. Врать плохо - почему? Смотри, я не солгал про твоих коллег, куда это меня привело? На какие мысли навело тебя? Мы вообще в этой точке оказались только потому что я не соврал там, где должен был. Потому что ты попросил. Потому что я уважаю твоё желание. Потому что я, видимо, конченый кретин. Посмотрел в твои глаза и решил, что мы справимся.
    Истины созданы, чтобы ими прикрываться.
    Во мне не осталось истин. Во мне нет сил бороться с каждой, что считаю глупой. Я говорю один раз, что любая прожитая истина могла быть сказана по пьяни, кем-то услышана, пересказана, искажена или, прикинь, вообще не прожита. Я говорю то, что ты и так знаешь. Услышишь среди других чужих голосов? Не верь мне, потому что ничему верить нельзя. Сомневайся во всём, потому что сомнения продлевают жизнь. И улыбайся, прошу, потому что смех, говорят, тоже.
    Во мне не осталось истин, они все сломаны, искажены призмой моего опыта, сожжены где-то, похоронены. Ничто не истинно больше, представляешь. Я не хочу ничему учить, я хочу показать, что возможно всё.
    Зелёнкой наивно хочу залечить мир.

    Мне нечему тебя научить, я не учитель и не авторитет, я сам знаешь кто, и моё слово всегда в ряду стоит последним. Последним я и смеюсь, в одиночестве, продлевая это существование. Смеюсь натянуто и вынужденно, потому что, говорят, даже это повышает настроение. Потому что так проще рассмеяться по-настоящему или, знаешь, сделать вид.
    Мне нечему тебя научить и невозможность сделать тебя лучше делает мне больно. Ты не знаешь как сильно. Прокалывает досадой, собственной никчёмностью, бесполезностью. Ясно вижу своё место в мире, оно как раз там, где я был, когда ты меня нашёл. Оно примерно здесь, между мусорным баком и бухой недо-проституткой. Ничего сложнее случайного секса, ничего дольше разговора под алкоголем, ничего правдивее стремления сбежать. Ничего хорошего.
    И что ты здесь забыл? Научить меня терпению? Научить думать? Научить смотреть в наше завтра, а не под ноги?
    Нет ничего хуже, чем разочароваться в мечте. Чем ощутить себя её недостойным. Чем всепоглощающая невозможность до неё дотянуться. Я надеялся..
    Купился.
    Смеюсь.
    Проиграл, всё испортил. А ты терпишь, потому что никто не идеален, да? На многое можно закрыть глаза, но никому не нравится быть слепым.
    Ты терпишь, потому что любишь, а любовь это на всё ответ. Всем понятный и не понятный одновременно. Это всё и ничего определённого.
    Смеюсь снова.
    Ведь у нас, знаешь, свидание. Пошло по пизде. Не просто так шлюх не зовут на свидания, как тебе такая истина?
    И я бы сказал, что мне не нужно всё это. Отказался бы от мечты снова, потому что глупо желать неисполнимого. А я пытался, помнишь, я так долго тебя избегал. Я не говорил с тобой неделями, не попадался тебе на глаза отчаянно, прячась за шторой, подальше от окна опасливо вставая. Ближе к тебе быть хотел, находясь невероятно далеко. Всё и ничего конкретного, знаешь. Но видишь как оказалось. Мне нужно.
    Мне нужно именно это.
    Не опускай руки, я не безнадёжный. Я сложный, тебе не понятный, я немного другой.. но ведь и ты терпеливый.

    Ты можешь плевать мне в лицо и в душу, куда захочешь. Ты знаешь, я всё это стерплю и буду радоваться мелочам (чипсам), особенным поцелуям у светофора, спонтанному желанию вжать меня в стену. Я буду благодарить тебя за то, что целуешь в ответ, делая любой поцелуй особенным, потому что я теперь знаю, что ты можешь не.
    Не отворачивайся от меня, прошу. Не ставь всё и ничего через "или".
    Забудь о чёртовом чувстве вины. Оно не делает лучше, оно никому не нужно. Вина тебя портит, а её каким-то образом вызываю я. Снова крайний. Снова смеюсь. Становится ясно, что главная моя задача - нарастить такую маску, за которой ты не увидишь несмываемых пятен крови от всех плевков. Чувствуется неправильно, но это всё что я могу сделать. Это всё, чем я могу нам помочь. Ведь тебя не учили избегать злых слов, вкалывая их в тебя ежедневно выверенной дозой. Ты подсел, ты только это и умеешь. Молчать, копить, точить, выдавать малыми порциями по больному. И ненавидеть опаленную зажигалкой ложку. Ты такой. И я на многое могу закрыть глаза, потому что слепым мне быть не впервой.
    Ты хочешь подружить наши разные миры. Погружаешь меня в свой мир свиданий и вынужденного молчания, следом идёшь за мной туда, где мусор, кто-то напился до безволия и кто-то кого-то обязательно изнасилует либо изобьёт. Мне плохо в твоём, тебе плохо в моём. Компромиссы.. ты знаешь, что это чушь. Очередная прописная истина.
    Позволь мне. Я привыкну. Не сразу, но привыкну, потому что всё это всё равно покроется пылью. А до тех пор я буду ярко ощущать всё, что хочу ощущать. Всё, на что согласился, не сильно разбираясь в приписках, не вчитываясь в мелкий шрифт, который теперь правомерно вытягивает из меня всё, что я должен отдавать тебе по умолчанию, по взаимности, бесстрашно. Прости, что я боюсь.
    Пойми.
    Ничего не бояться нормально тогда, когда ты ничего не терял. Когда слышал только в истинах о том, как это может быть тяжело, как это должно ощущаться. Тебе чтобы добраться до страха упущенного, чтобы понять меня всецело, надо потерять что-то важное. Что это может быть, Томас? Что мне ещё отрезать? Что ты любишь?
    Какая ирония.

    Ты хочешь подружить наши миры, но они одинаковые. Мне нечему тебя научить, потому что мы, при всех различиях, одинаковые тоже.
    Оба марионетки в этом спектакле, две фигуры на шахматной доске, два бракованных шара на полке. Разными путями оказались в одной точке, на одном перекрёстке, оба нуждающиеся друг в друге. Немыслимо.
    Чему одна марионетка может научить другую? Я знаю себе цену, обесценивая. Ты не знаешь свой ценник, потому что такой суммы не существует. В тебе тепличное сопротивление и неприятие, во мне стремление к теплице от безысходности. Я не снимаю с тебя маску, потому что знаю как это больно, а я не люблю причинять боль, верю искренне, что заблуждение блаженно и если тебе нравится во что-то верить, то в этом нет ничего плохого. Ты же, зная как это больно, сдираешь с меня по кусочку, потому что не боишься причинить боль, если это единственное спасение. Ты невероятно сильный, я уже это говорил, я знаю о чём говорю, я видел, чувствовал.. чувствую.
    Воздействие марионеточника связано с противодействием. Самых бунтующих затыкают, самых молчаливых просто связывают, и здесь мы меняемся ролями. Ведь я могу говорить, ведь я оправдываю всё, что со мной делают. Ты - нет. Ты молчишь, да, но не принимаешь. Там, глубоко, помнишь я показывал? Нас убеждают, что это всё во благо, ведь мы совсем не знаем каков мир на самом деле, мы ничего в нём не понимаем. Нас держат в неведении о том, что ничего особенного и тайного в этой жизни нет, нас держат в изоляции от понимания, что она на самом деле проста, а мы нагораживаем догадки. Потому что мир у кукловода тоже по полочкам и ему так же страшно, когда приходит хаос и ставит под сомнение всё, на что жизнь положена.
    Как унизительно признавать, что мы не умеем жить, но очень хорошо приспосабливаемся к существованию. И если мы, марионетки, не созданы, чтобы жить, то почему это желание в нас родилось? Откуда оно, из какой сказки, из какой небылицы взялось? Игнорируя наивные истории, вычленяя в каждой вымысел от правды запросто, почему повелись тогда на то, что обещают наши глубокие глаза друг другу? Почему в голове появляются эти глупые, наивные мысли? Почему фантазии обретают основу, какое-то право осуществиться? Прячем заветное желание в черепную коробку, потому что там вся магия происходит, потому что всё от нас зависит, а мы не верим в себя, в магию, выходит, тоже. Подвешенные, но всё же слишком приземлённые, ведь, правда, с каждым разом всё сложнее поверить что можно летать, если всё тело болит от попыток.
    Инстинктом в нас просыпается стремление сбежать. Потому что это первое что нужно делать, если чувствуешь себя загнанным, пойманным, взаперти. Глаза сами стреляют по сторонам вычисляя способы, где дверь, где щель в заборе, где земля рыхлее, где переулок, где происходит что-то другое, где можно что-то сделать лучше, где кому-то помочь, потому что себе уже не помочь, потому что предназначение наше радовать кого-то ещё, себя стирая в порошок.
    Если мир, в котором мы оказались, раскладывать по коробкам и полкам, то всё, чем мы можем быть ограничивается тремя ролями: марионетка, кукловод или зритель. В стремлении освободиться, сбежать, ты увидел выход. Выбираешь быть зрителем, наблюдателем. Решаешь, что спектакль для тебя, решаешь, что скачешь под нитями не ты. Выбираешь быть марионеточником, в твоей руке наша нить. И я не хочу освобождаться, я хочу, чтобы ты озвучил куда эта нить, подвязанная к груди, будет меня дёргать. Мне нужен сценарий, Томас. Выбираешь быть всем. И ничем конкретным.
    А у меня выхода нет, мне этих ролей мало, из всех них самой хорошей видится именно марионетка. Потому что кукловодом быть жестоко, ты видел сам, как увлечённый рассказчик дёргает слишком сильно, закрывая сюжетные слабости экспрессией, как марионетки под таким управлением изнашиваются, как скрипят и как покрываются новыми трещинами, как силы их иссякают и леска перевязывается покороче, чтобы подъём руки был не усталым а выразительным. Но ещё более бесчеловечно быть зрителем. Создавать на это спрос. А пока есть спрос - у меня есть цель.
    И вся эта картина давит рамками и безысходностью, всё так, Томас, ты прав, мы ёбаные куклы в чьей-то игре. Нам, живущим в фантазиях, ничего кроме этого и не нужно. Достаточно просто возможности.. и мы уже там. Ведь всё и так понятно в наших жизнях. И если нас примерить на полки и в ящики, то это определённо "ошибка". И чем дольше мы будем определять, тем дольше в невесомости этой проживём, каждый своё, каждый в своей голове, потому что ты не сможешь сказать, а я буду говорить обо всём, кроме.
    Всё это кончится, начнётся что-то новое. Другой сценарий, изменённый сеттинг. Это всего лишь эпизод, один из многих, ты не поверишь. Здесь мы играем одно, затем будет что-то другое. И это, видимо, нормально в рамках наших картин. Ничего не ждать и не чувствовать, существовать на паузе, двигаться по инерции, от одного шоу к другому.
    Как там говорят.. завтра будет лучше, чем вчера?

    А сегодня я давлю рукой на чьё-то горло. Неспокойные руки лысого ищут замах, трутся локтями о стену бара, его силы недостаточно, чтобы сделать мне больно, но он пытается, выдавая несколько ударов мне по рёбрам, их практически глушит пальто, их глушит моё к этому безразличие. Поэтому он подключает ноги, попадая коленом мне в живот, выбивая сдавленный выдох. Не страшно, но всё ещё больно. Лысый кряхтит, медленно розовея, мне это не нравится и я хмурюсь, прилагая усилие. Перестань, просто успокойся.
    Слышу шевеление сзади, слышу дыхание сбитое, не вижу чьё. Оборачиваюсь через плечо, замечая как тебя поднимают, как замахивается пухлый ублюдок. Сука. Лысый тянет меня за волосы, что удобно подвернулись под его лапки тираннозавра, не давая мне и шанса различить как у тебя дела. Блять. Я даю ему в пах, попадая не слишком метко, но он быстро понимает в чём ошибся. Не знаю что делать и злюсь, давлю на него сильнее. Мне срочно нужно к тебе, потому что твой оберег, за неимением магии, работает только так.
    — Как думаешь быстро ли вспыхнут твои дешёвые тряпки? - бросаюсь угрозой, потому что он должен успокоиться. Он должен остаться у стены застывшим, он просто обязан. Панически думаю как остановить второго и считаю удары, каждый воспринимая как по тебе. Потому что каждый из таких на самом деле по мне, делает невыносимо больно где-то внутри. Это всё из-за меня. Извожусь, стремительно теряю терпение. Лысый хватает меня за рукава руками, одной пытается освободить горло, другой увести зажигалку. Воспринимаю как белый флаг и ослабляю хват, убираю зажигалку, смотрю в его честные глаза в поисках обещания не двигаться. Девушка с земли подаёт признаки жизни невнятным бурлением и восходящим рвотным рефлексом. Лысый отходит от неё на шаг ко мне. Мне некогда. Я бросаю всё и, развернувшись иду к тебе.
    Под светом фар различаю кровь на твоём лице. Машина проезжает слишком быстро и пятно крови расползается в тенях, представляется мне всё больше и больше. Нет-нет-нет. Томас, нет. Я не согласен с такими последствиями. Злость упирается в кулаки и стиснутую челюсть, вызывая неконтролируемую гримасу ненависти. Я очень хочу познакомить его со всеми своими кольцами и влетаю между вами. Что-то толкает меня в спину. Руками встречаю крышку мусорного бака, по инерции догоняю руки лицом, падая подбородком на самый край. Мне прилетает в бочину почти сразу, выбивая из меня позорный стон. Получаю рядом ещё раз. Цепляюсь за куртку придурка и тяну вниз, метя коленом в грудь, опору находя в том же мусорном баке. Хочу нанизать его на колено со всей доступной мне силой, вкладывая в это слепую злобу, необоснованную ненависть, обиду за то, что наше свидание стало таким и досаду от собственной ущербности. Ничего кроме своего исступления не слышу. Попадаю куда-то, мне всё равно, главное, что ему больно, а ему несомненно очень больно. Он вскидывает на меня избитое лицо и я, прежде чем въебать ему в челюсть сочной порцией колец, успеваю отметить, что с моими кольцами его познакомил чуть раньше ты. Мне как будто становится от этого легче. Ступнёй целюсь ему по ногам, вынуждая отойти и опуститься на землю сразу после пинка в живот. Пинаю в таз для профилактики.
    - Не вставай, - запускаю руку под пальто, нащупывая пострадавшие рёбра. Вдыхаю носом что-то похожее на терпение или сдержанность или, впервые, сука, в жизни, понимание меры может.
    - У тебя половина лица размазана, как раз под мой размер ноги подойдёт, - выдыхаю, дыхание переводя, - Не надо.
    Разворачиваюсь и вижу, что у тебя всё хорошо. Всё.. хорошо..?
    Ты яростно обращаешь лысого в фарш, я бросаю взгляд на девушку, вжавшуюся в стену рядом, её глаза широко раскрыты и рядом бледная лужа. Жить будет. А вот лысый..
    Медлю, потому что не до конца уверен кого из вас нужно спасать. Твои удары бьют то вскользь, то прямо в череп. Томас.. не надо. Удар, ещё один. Медлю, в надежде, что ты, может, тоже сможешь вдохнуть чувство меры. Но нет, удар, ещё удар.
    Перестань, пожалуйста, успокойся.
    Ты меня пугаешь.
    Касаюсь твоего плеча и отвлекаюсь на открывшуюся служебную дверь бара. Оттуда льётся оранжевый свет, очерчивая щуплый силуэт кого-то с мусорным пакетом.
    - Какого чёрта вы тут устроили? - справедливый вопрос от него.
    Я оборачиваюсь и вижу как подозрительно близко ко мне замер пухляш, пожелав не оставаться на земле. Дарю ему взгляд полный разочарования. Мне нечего ответить и я, пожимая плечами, беру тебя под руки, буквально оттаскивая от лысого. Держу тебя, приобняв сзади так, почти растерянно.
    - Ну-ка валите в другое место, - он набирает в голос басов, я обнимаю тебя чуть крепче, не то останавливая, не то успокаивая.
    - У вас тут девушка чуть не кончилась, - говорю выглядывающему и киваю в её сторону, - Мы так и не решили спасать её нужно или трахать, так что возьми это на себя.
    - Феликс, ты чтоль? - я не знаю с кем говорю, но на всякий случай соглашаюсь, укладывая голову тебе на плечо.
    - А ты знаешь другого такого же красавца? - почему-то подбородок начинает сильно щипать и я сразу отнимаю его от тебя, пытаясь припомнить кто и когда успел мне дать по лицу.
    Лысый и его лучший толстый друг, почуяв что у меня здесь есть какие-то свои блять, решают уйти медленно, но гордо.
    - Конечно нет, - он смеётся, подыгрывая. Укладывает пакет в мусорный бак.
    - Может тогда я заслужил бутылочку чего-нибудь для зализывания ран?
    - Твой друг заслужил бесплатного льда. Погоди, - он ныряет внутрь бара.
    Я отпускаю тебя и обхожу, становясь напротив.
    - Эй-эй, - ищу твои глаза, - Ты чего? - спрашиваю это от незнания вообще как спросить.
    Смотрю на тебя обеспокоенно, на кровь под носом. Мне очень жаль, Томас. И сомневаюсь что есть хоть какой-то смысл просить за это прощения. Стягиваю с шеи свой вульгарный платок и промакиваю им легко твоё лицо, вытирая хоть что-то, сокращая хоть как-то разыгравшееся в тенях моё воображение.

    Отредактировано Felix Caine (10 Апр 2022 18:46:40)

    +1

    27

    В попытке понять правила игры я давно стал зрителем, отстранился, запер всё в голове, окружил себя стеллажами чужих этих истин и правил. Не касаюсь их, не живу ими, просто читаю каждую сноску проверяю чтобы изъян найти, как-то правильно оспорить, потому что тогда, видимо, смогу вслух об этом сказать, уверенно заявить, что всё это сущая профанация и мне безусловно поверят. Если буду достаточно убедителен, если буду достаточно уверен сам. Отхожу в сторону, позволяю марионетке с моим лицом продолжать участие в этом спектакле, пусть, меня там нет, это пустая кукла, я в стороне, что-то сохраняю, на что-то трачу всего себя, на что-то своё, на что-то важное.
    И делаю так давно, так увлеченно, что не замечаю, как этот процесс и стал моей жизнью, бесконечные поиски изъянов в каждой (любой) истине, двойная жизнь, где моё место пустое, потому что никому не нужно, потому что в спектакле этом всего один персонаж, лишенный реплик и всю историю рассказывает громкий и убедительный голос всеведущего рассказчика. Он знает наперёд, чем обернётся сценарий, чем закончится, ведь именно он его написал. 
    Я смотрю на свою жизнь с наигранным интересом, урывками между долгими заплывами в лабиринт, где проходит моя настоящая жизнь, где всё существует в бережной удушливой атмосфере бумажной пыли, красиво золотящейся в редких просветах, где серый цвет может быть разным, красивым даже, глубоким тоже. Но только там.
    Я удобная марионетка, отделившая сама себе голову, лишив марионеточника заботы с сопротивлением каким-либо бороться, оставляю ему все права на свои конечности, потому что решаю, что они неважные, потому что главное спрятано в черепной коробке и это то, что я ни за что не отдам, храню как единственный повод существования, как последний источник чего-то похожего на жизнелюбие. Наивный и отчаянный оптимизм. Потому что я и так знаю сценарий, ведь это ремейк, чуть поярче цвета, почище звук, динамичность повествования, но суть та же. Новые смыслы вплетаются робко, между строк прописанных, похоже что никому кроме тебя незаметные, слишком незначительные в масштабе, но.. они ведут к крайностям настолько различным, что даже кукловод их начинает замечать, слишком поздно одергивая сильнее лески к запястьям привязанные, затыкая рот, чтобы кукла точно лишнего не сболтнула, не узнала, что может оказывается, и, тем более, что это что-то значит. И от бессилия перестает слушать, зрителей лишает, в изоляцию бросая. Его мир выстроен по полочкам, разобран на коробки, подписан, где хлам, где хрупкое, а что никогда нельзя трогать. И очень больно, когда то, что тебе безусловно принадлежало, вдруг подает признаки жизни, сомнения выказывает. Марионеточнику тоже страшно, ты прав, сопереживая искренне, подыгрывая из любви, щадя любые усилия, ценишь даже старания, оправдываешь его в своих же глазах, примиряешься как-то, а я.. хочу перетянуть, подчиняясь безропотно пока.. временно.. всего лишь до завтра, говорю себе, выискивая право на такую мысль вообще, оправдание своим этим желаниям.
    Ты знаешь, что я хорошая марионетка сегодня и сопротивляться по-настоящему начинаю только завтра (никогда?), ты лучшая марионетка, потому что научился жить все эти эпизоды без надежды на что-то другое, полюбил эту сцену, игру, короткие лески, впивающиеся в запястья слишком туго, не по возрасту, не по размеру они, и беспечного зрителя, который может прийти в середине спектакля, уйти, не досмотрев до конца, потому что ему на самом деле не интересно.
    И чтобы как-то зацепить внимание, удержать, всё что есть в сценарии выкручено на максимум до изнеможения, каждый срыв лески грубым узлом, чтобы было видно, каждое падение трещинами прорисовано густо и часто, чтобы было образом тоже, остаётся всё меньше сторон на этой маске, где нет ржавых пятен, нет смысла их скрывать, казаться кем-то обычным, становиться в ряд, ведь вместо этого можно запомниться. Но и это приедается, крайности размываются очень легко, и кукловод совсем не знает меры, я даже не знаю насколько.
    И во всем этом должен быть какой-то смысл, если это спектакль, если жизнь это какая-то игра, то должен быть оппонент, и будучи марионеткой я выбираю им марионеточника, который в моём представлении остаётся тенью в тени, всегда за пределами моей сцены, скрытый от моего понимания, ограниченного рамками, и я пытаюсь сбежать хотя бы в зал, чтобы угадать мотивы, причинно-следственно разглядеть способ освободиться, что-то понять, ничего не понимая вообще. Если это представление, то оно идет вопреки тому, есть ли в зале зрители, оно идет просто потому, что должно, потому что если вдруг кто-то заглянет, то, может, останется. Может кому-то заскучавшему придет на ум предложить новый эпизод, новую сцену, неожиданный поворот сюжета. Шутки ради.
    Иронично, что зрителем оказываюсь я, что предложить шутки ради не могу, потому что я не заскучавший, а соскучившийся и мну в руках листки с набросками, показывать не решаюсь, потому что для меня всё серьёзно.
    Потому что отказ от тебя не приму, потому что к провалу не готов, к критике тем более, ведь знаком с ней отвлеченно, вся она всегда попадала на ту часть, которую я оставляю на своей сцене на потеху никому, покидая зал вынужденно. Мой марионеточник решил сделать технический перерыв и поправить декорации. И мне должно быть всё равно, что там происходит, ведь это не моя жизнь, я думал, моя где-то скоро, где-то впереди. Я думал так много, а разглядел всё слишком хорошо в тот воскресный вечер в ресторане, разглядел наконец тень вечно скрытую разглядел и то, что не могу существовать только в своей голове, потому что этот побег тоже иллюзия. Я не сопротивляюсь ничему, но все эти лески меня чему-то учат хочу я того или нет, воспитывают, условными рефлексами вкладывают реакции.
    застегнуть пуговицу пиджака, когда встаешь из-за стола, молчание, когда на самом деле хочешь кричать, заостренные слова, когда больше всего хочешь ударить. Всё это во мне существует, потому что сколько бы я в своей голове не существовал, она на мои плечи приставлена, а они терпеливо держат всё что по условиям игры на них должно ложиться, с моего молчаливого согласия выучены напрягаться и не отвлекать, потому что всё моё внимание было брошено на то, чтобы поглубже в себе потеряться, запутаться, буквально поселиться, и бросить попытки что-то снаружи (в жизни) изменить, ведь если внутри можно умереть, но значит можно и жить. Я думал.
    Я не знал, что запланировано напившись в баре, можно случайно быть услышанным даже без слов, что оказывается, что-то из затертых в разочаровании попыток что-то переписать в сценарии, всё равно будет замечено, тоже случайно. Наудачу, как обычно, Феликс.
    Если всё это игра, то в ней похоже вообще нет правил, только удача, а она улыбается смелым. И как только мы вспомнили, что на самом деле всего на свете боимся, всё пошло по пизде. Так неприятно осознавать, что существовать умеешь только подвешенным на лесках, что по земле ходить сложно, а так хотелось не падать и сразу взлететь. Больно разочаровываться в мечте казалось, но это просто, если заранее принять как факт неизбежного превращения в хлам всё, что было дорого, можно просто успеть взять от неё всё, пока не истлела, пока не превратилась в пыль, пока гниль через наши собственные руки не перешла на неё и не уничтожила. Это возможно, разочарования ведь тоже приедаются как и всё остальное, можно даже найти в этом свою красоту, своё удовольствие, очарование уходящего как повод ценить то, что имеешь, как единственный способ бояться из всего остального только упущенную возможность.
    Наше первое свидание ожидаемо идёт именно так, ведь мы притащили на него все свои страхи, всю свою готовность к разочарованиям, молчание о вчерашнем вечере, разговоры обо всём кроме него. Всё что нам так нравится в обычной жизни, понятной, простой, очень упорядоченной. И оно нам ожидаемо не нравится, потому что всё что было между нами хорошего, строится на всём, что к нашей обыденности не имеет отношения.
    Мы выходим за рамки свои собственные, обнаруживая что-то другое, непривычное, пугающе нужное, жизненно необходимое теперь, когда знаешь каково это. Не могу прекратить, не знаю как продолжить и в страхе упустить бросаю в тебя словами бездумными, но выверенными теми самыми рефлексами, которые выдрессированы в моём безучастии к собственной жизни. В своей голове я не раню тебя словами, в моей голове всё может сложиться хорошо и сразу, потому что ты конечно же всё вообще понимаешь без слов, а я что угодно могу исправить одним только пониманием. Но мы не можем жить друг у друга в голове, ты не можешь сделать меня лучше, потому что это уже было в моей жизни, я не могу тебя исправить, потому что эта роль в твоей жизни уже тоже занята, а нам обязательно нужно взять какие-то, потому что расстаться с образом марионетки почти невозможно, потому в маске жить больно, без неё тоже, оказывается, страшно. И эта стягивающая шеи петля тащит нас в существующие сценарии, но.. нам нельзя, Феликс. Это бессмысленно, просто подмена марионеточников не изменит заготовленный сценарий.
    И всё это тоже можно принять, потому что жизнь одна большая ошибка (шутка) да?
    Но что-то во мне сопротивляется, отодвигая усталость от этого спутанного узла мыслей, от бесконечных тупиков, в который они приводят, от хаоса в который превращаются сваленные в первом порыве стены чьих-то истин, от постоянных попыток каждую из них изучить и оспорить.. с умом. Что-то во мне наивно верит, что всё возможно, потому что даже это было невозможно когда-то. Совсем недавно. Целую вечность назад.
    очарование мечты тем и опасно, что кажется должно сразу воткнуть под каждую лопатку по крылу, на лице натянуть блаженную улыбку, за окном подвесить вечное солнце без туч. Но всё это чистая фантазия, а реальность..
    В реальности я становлюсь между тобой и твоей обыденностью, оставляя свою где-то у поворота в этот грязный переулок. В реальности я не чувствую боли, не успеваю думать дальше сиюминутного порыва разбить чьё-то лицо, теряю смысловую цепочку почему и зачем, выдохнув всё лишнее от полученного под дых удара. Должен бы тебя понимать чуть лучше, но я ничего не понимаю в тягучем полусне. Чувствую как в кулаке скапливается больше, чем стоит какой-то случайный толстяк с улицы, больше, чем заслуживает его лицо, разрисованное, я только отдалившись, догадываюсь что кровью и почти сразу забываю об этой мелочи, потому что оборачиваюсь на тебя, на лысого ублюдка, который решил ударить тебе в спину и вспоминаю, почему и зачем я здесь, забываю о том, что когда-то наивно думал, что можно о чем-то разумно договориться.
    Не с кем тут разговаривать, с падальщиками не разговаривают, а это именно они, ведь их привлекает зловонная мусорка и блюющая потрепанная девица, не знающая где она и что происходит. Озлобленно врезаюсь в бок лысого парня плечом, неожиданно для нас обоих опрокидывая на землю, прежде чем он решит что может вот так.. вот так тебя трогать.
    Слышу, как гулко ты встречаешься с мусоркой, поворачиваю голову, упираясь в чужое горло и отталкиваясь коленом, мне бы быть там, мне бы успеть так доходчиво сказать и тому рыхлому лицу, что ему не стоит даже в твою сторону поворачиваться, не то что выбивать этот жуткий стон.
    Выдыхаю сквозь стиснутые зубы с резкой яростью, получая смазанный удар не то по челюсти, не то по уху, от подмятого до сих пор лысого, впиваюсь в него взглядом, сдавливаю руку, которой упираюсь, он хрипит, снова пытаясь замахнуться и путается кулаком где-то в пальто, вынуждая меня усмехнуться, вынуждая ударить в ответ, войти во вкус, разглядеть в сумерках вместо его рожи совсем другую и даже не одну.
    Я ничего не вижу, просто вкладываю в каждый следующий удар подкатывающую боль и с удовольствием отдаю, бессилие которым постоянно упираюсь в невозможность что-то изменить, образумить кого-то, кто тоже решает, что это самый правильный способ что-то тебе доказать, что-то мне сказать.
    Он закрывает лицо теперь, но мне и не нужно видеть, потому что это не важно, мне просто начинает нравиться что он, сука, наконец, понял, что очень зря решил замахнуться на тебя, ты этого не заслужил. А вот он, точно заслужил. Правда, Брайан?.. Брайан?

    Чья-то рука касается моего плеча осторожно, я резко поворачиваюсь через плечо, ослепленный ярким светом из открытой служебной двери, щурюсь, понимая что это твоя рука, и что моя до сих пор занесена над чьим-то лицом и что это вовсе не Брайан, это вообще никто.
    Внутри меня всё холодеет, замораживая злость каким-то стыдом. Ведь я дергаюсь от твоего прикосновения, ведь я почти забыл почему вообще так яростно хотел придушить этого никого, что забыл о тебе кажется в этой слепой злости. Обо всём вообще. Разжимаю руку на его горле, не узнаю её, побелевшую, не узнаю и другую, всю испачканную в чем-то, пытаюсь расслабить пальцы, но они как чужие не слушаются. Лысый смотрит снизу злобно и затравленно, слабо дергается и мои пальцы сами собой сжимаются снова, желая придушить на корню даже тень сопротивления с его стороны.
    Даже не думай, тварь.
    И чувство вины снова разгорается злостью, я очень хочу впечатать всё это вот в эту случайную рожу и избавиться.
    Какой-то незнакомый голос что-то спрашивает, по-прежнему заливая желтым светом всю грязь переулка, делая темные пятна очень красными, я начинаю понимать, что всё это кровь, хмурюсь почти с отвращением. Твои руки подхватывают, и я сопротивляюсь, не в силах расслабиться, не в силах отпустить эту неизрасходованную ярость, чувство безусловного превосходства, но поддаюсь, медленно поднимаясь на ноги, бросаю взгляд на пухлого, медленно обходящего нас поближе к своему дружку.
    Нащупываю твои, всё ещё придерживающие меня от чего-то, руки. От чего-то видимо непоправимого, или глупого, или дурного, я не знаю. Но нащупываю твою кисть, в интуитивной попытке вернуться в реальность.
    Лысый чуть отползает, неловко упираясь в землю, поднимается, с натянутой гордостью поднимаясь, угрюмо цедит что-то похожее на “больной”, снова вызывая во мне неконтролируемую ухмылку, которая на вкус почему-то отдаёт металлом. Не разжимая губ слизываю её с передних зубов, напряженным горлом проглатываю, тяжелым взглядом провожая парочку напрочь забывшую о девушке, которая им так сильно была нужна буквально только что. Я и сам едва замечаю её, и понимаю, что меня тоже мутит.
    Ты коротко касаешься моего плеча подбородком, чувствую твоё тяжелое дыхание спиной, свой пульс слышу громче чем голоса, зажмуриваюсь, в бесполезной попытке прийти в себя, беспорядочно твои руки то ли пытаюсь с себя снять, то ли наоборот, удержать. Человек из бара избавляется от мусорного пакета, заглядывает мне в лицо, я пытаюсь отвернуться и выдыхаю, когда он исчезает внутри бара.
    Ты что-то ищешь в моих глазах, а я очень стараюсь их спрятать, потому что я не представляю что ты там можешь найти, уворачиваюсь от платка, который зачем-то утыкается мне под нос, начинаю тихо шипеть, вдруг осознав как он на самом деле болит. Опускаю голову, тыльной стороной ладони вытираю кровь, натекающую из носа, морщусь, задевая переносицу, сдерживаю угрюмое мычание. Заставляю себя посмотреть тебе в глаза. Ты спрашиваешь чего я, а я хотел бы это знать. Не менее растерянно чем ты обращаешься, я молчу, ища какие-то слова, способные хоть что-то объяснить.
    — Я..— отвлекаюсь, вдохом пытаюсь остановить боль носу, плавно растекающуюся дальше, отдающуюся в фалангах пальцев садняще, смотрю на них хмуро, потому что вижу как они напряженно подрагивают несмотря на мои попытки унять выброшенный в организм адреналин. — Не знаю. — честно признаюсь. Потому что уверен, что ты не про мой разбитый нос спрашиваешь. С ним-то всё понятно, — А что оставалось?
    Черт возьми, я ведь впервые ввязался в драку, даже не раздумывая, даже не сомневаясь. Запоздалое откровение немного удивляет, потому что я не знаю почему я в таком случае ещё не скулю где-нибудь в углу, а всего лишь подтираю кровавые сопли.
    Сбегаю взглядом куда угодно, потому что теперь всё четче в моей памяти то, что ты коснулся моего плеча с опаской и я лишь догадываюсь почему. Нет, я знаю, но не хочу верить, что увлекся, вошел во вкус, никогда на вкус ничего подобного не пробовавший, я одичал за минуту и теперь пытаюсь вернуть что-то человеческое. Боясь сам себя, потому что оказывается, могу вот так запросто забыть обо всём, превратиться в того, кого презираю.
    Качаю головой чуть, отрицая всё это, не хочу понимать даже, кладу ладони выше твоих запястий, мягко сминая рукава пальто, опускаю зажатый в твоих пальца платок, на этот раз твой и перепачканный в моей крови, потерявшейся в леопардовых кляксах, поднимаю взгляд по открытой шее, замечаю рассеченный подбородок, брови сами собой стремятся сойтись над переносицей.
    — Всё это очень плохо. И неправильно. Так нельзя. — сам себя убеждаю, не отпускаю твои руки, всё увереннее в глаза тебе заглядываю. Не знаю о чем именно я, о себе или о том, что вообще-то начали не мы, или о том, что однажды что-то подобное может закончиться очень плохо. Наверное обо всём сразу. — Не знаю что на меня нашло.
    Из бара снова появляется парнишка в безразмерной футболке футбольного клуба и нелепо торчащей из неё щуплой шеей, протягивает пакет со льдом, завернутый в полотенце, задорно улыбаясь. Думает, что это забавно. Не думает, уверен, это наверняка обычное дело, а я, идиот, удивляюсь. Ничего не знаю об этой жизни, лезу слепо, получаю по носу, срываюсь как больной..
    — Спасибо, — вымученно улыбаюсь в ответ, затыкаю себя тем, что прикладываю лед к адски разболевшемуся носу, парнишка переключается на тебя.
    — Феликс, ты хоть полотенце верни, а то денег от тебя не дождешься, — смеётся в голос, определенно не ожидая что хоть что-то из этого будет возвращено. Я искоса на тебя поглядываю, пряча за пакетом короткий смешок.
    — Вот что нельзя было в соседний переулок свернуть, обязательно сюда что ли? — не дожидаясь ответа, сгибается над девицей у стены, — Ну что, мадам, вы закончили? — с профессиональным отсутствием брезгливости обращает на себя её внимание потыкав слегка в плечо, она поднимает уставший взгляд, нетвердо убирая с глаз челку и сосредоточенно хмурится, раздумывая о попытках подняться на ноги, расплывается хмельной улыбкой, размазав помаду попыткой убедиться что выглядит прилично.
    — Позвоним домой или вызовем тебе сразу такси? — парень явно спешит отделаться от обузы и вернуться к работе, поглядывает в нашу сторону со сдержанным раздражением, — Может сами разберётесь, раз уж вписались? — его прерывает наманикюренная рука, взявшаяся за футболку.
    — Никаких звонить, ты чего, — возмущается девушка и принимается искать телефон в карманах куртки, — Ты что взял мой телефон, козел? — придерживаясь за стену и плечо интересуется девушка.
    — Да сдался он мне, — откровенно раздраженно он достаёт свой телефон чтобы не откладывать желанную разлуку, — Адрес говори, вызову тебе такси, карма у меня пиздец сегодня какая почищенная будет, в отличие от этого заблеванного крыльца.
    девушка находит свой телефон и тоже пытается в нём что-то найти, невнятно советуясь с парнишкой.
    Отвлекаюсь от этого диалога, от которого меня мутит, прижав лед слишком сильно, меняю руку, потому что правую уже ломит от холода и в рукав затекают несколько холодных капель.
    — Твой подбородок, Феликс. — негромко говорю, глядя на рассечение, плохо различимое в твоей темной бородке. — Как ты? — запоздало, наверное, вспоминаю что изначально хотел тебя уберечь, защитить, забыв посомневаться способен ли, не могу вспомнить почему в какой-то момент эта причина извратилась в то, во что извратилась. С какой-то опустошающей досадой стискиваю зубы, отстраненно понимая, что во рту бесконечно стоит привкус крови и он уже не изысканно-металлический, а просто кисловато-мерзкий.
    Меня не отпускает мысль, что я перегнул, что сам не знаю как это произошло и как можно было сдержаться, я ничего не понимаю, Феликс, кроме того, что где-то в глубине души знал, чем всё может обернуться, и пошел всё равно, потому что, веришь, теперь не могу представить что когда-то имел глупость воздерживаться, прикрываясь тем, что происходящее в твоём доме не моё дело. Черта с два. Ведь я теперь знаю, что ты можешь за себя постоять, но просто.. не всегда хочешь? Эта мысль делает мне больнее, чем твой тот вынужденный стон, а он в свою очередь больнее разбитого носа.

    — Отведёте её до убера, хорошо? У меня там работы дохера, а вы всё равно.. ну короче, давайте, — небрежный взмах полупрощание полупосыл подальше, — Феликс, полотенце, — многозначительно тычет пальцем и вскидывает брови в шуточной угрозе, — А ты, — вопросительно смотрю в ответ, ожидая чего-то, — Ну.. береги нос короче, — бросает чуть помявшись и захлопывает дверь.
    — Видимо придется, — пространно пожимаю плечами, не то нос поберечь, не то отвести девушку до машины, раз уж она так востребована сегодня, что целых четыре человека решили отпинать друг друга как конченые придурки.
    Молчаливо терплю болезненно бьющийся во всех потерпевших местах пульс, отвлекаясь тем чтобы поскорее отыскать у тротуара маркированную машину, отрешенно подставляю плечо потому что каблуки девушке сегодня вообще не друзья, а до двери такси целых четыре метра, она совсем не справляется с ногами, зато успевает что-то на-пьяном говорить то в мою, то в твою сторону, вздыхает устало, выказывая разочарование что вечер почему-то заканчивается.
    — Поеду к друзьям, не хотите со мной, м? — очень недвусмысленно подмигивает, повиснув на двери. — Будет весело, — смеётся, тут же пожалев об этом и сдерживая очередной рвотный позыв.
    — Лучше бы тебе домой и поспать, правда. — устало вздыхаю, глянув на водителя, уверен что ему совсем не улыбается перспектива отмывать изгаженную машину.
    — Скучный, — обвинительный вздох, — Зануда.
    — Ага, — мну в руках лед и невозвратное подмокшее полотенце, она переключается на тебя, пока водитель склоняется к окну, поторапливая с посадкой, и засматривается на мой видимо слишком привлекательный в свете фонарей разбитый нос, уважительно улыбается.
    — Все проблемы из-за девушек, да? — со знанием дела кивает головой.
    — Нет, — бросаю взгляд на тебя, скользнув по профилю, выдыхаю, — Всё из-за любви, — натягиваю для водителя улыбку, он чуть удивленно поджимает губы и ничего не говорит, усаживаясь обратно на водительское.

    Отредактировано Thomas Young (17 Апр 2022 19:03:06)

    +1

    28

    В твоей агрессии видно многое. В том, как склонился ты над ним, как с фанатичным исступлением бьёшь и бьёшь и бьёшь, от себя не оставляя ничего. Вижу как сильно ты хочешь наказать его, как сильно вместе с тем наказываешь себя. Ты ещё не знаешь, это придёт чуть позже. Вижу как хочешь чувствовать, как отчаянно тянешься к этому ощущению, ныряешь в него и не хочешь выбираться, тебе там хорошо. Вижу как даришь боль, думая, что себя от неё избавляешь. Вижу многое, но не всё. Я не знаю каково быть тобой, каково чувствовать так ярко, так насыщенно. Не могу судить, не имею права, могу только догадываться и сравнивать. Вижу не всё, я уверен, но мне и не нужно всё, знаешь. Достаточно видеть, что ты выводишь что-то внутреннее наружу, в плоскость, которую проще залечить, а с этим я очень хорошо знаком. Достаточно того, что мой Томас, отбросив рассудок, превращается в зверя, которому всё равно. Ему не больно, он просто озлоблен.
    Могу его понять. Он ни в чём не виноват. Он просто хочет быть услышанным, увиденным, понятым. Он просто хочет быть. Мы с ним пересекались бегло, я видел, слышал как разбивается чашка от твоего бессилия, я испугался. Определил как "показалось". Но теперь мне не кажется. Что ты чувствуешь сейчас? Мне очень хочется узнать, мне хочется прочувствовать. Тянусь к тебе затаённо, внутренне, по движениям угадать хочу, по замахам твоим, тайно любуясь и так же тайно ужасаясь. Эта злость подавлена в тебе, утоплена, прикована ко дну. Это ведь жестоко, ты знаешь? Чем дольше она на цепи, чем дольше её никто не слышит, не видит, тем ярче она, превращается в ярость, обрастая всем тем, что на дно опускается пищей, тяжёлым грузом из обид и разочарований. Он ничего другого не пробовал и видит мир.. таким. Я могу его понять. А ты?
    В своей слепой ярости ты не замечаешь, наверное, не можешь понять как важно для тебя было всё это время хоть что-то выражать. Это, как и любовь, как ревность, из переполненной твоей чаши выплёскивается ярко, неуклюже, естественно. И я вижу каждую каплю твоей злости, как ударяются они о чужое лицо, разбиваясь, разбивая тебе руки о чью-то физиономию. Ты даже не знаешь чью, ты с ним не знаком, не ведаешь что скрыто за его агрессией, как и он, руками закрываясь, уже не пытается понять откуда берётся твоя, бесконечная.
    Нельзя перестать чувствовать. Делаешь вид, что можно, врёшь себе, но со временем маска трескается сама. Я слышу противным хрипом рождение трещины, она идёт от висков и встречается с намеченной мной улыбкой, делая её ещё безумнее. Кто с тобой это сделал, скажи? Если это Роберт.. если это неудачное детство или взросление.. или ты сам? Чувствуешь так много, так искренне, захлёбываясь. И как бы сильно не отрицал, как бы не подавлял, как глубоко бы не прятал, чувства всё равно где-то живут, никуда не уходят, копятся, им тесно, им нужен воздух. Ты чувствуешь всем телом, не выдерживая наплыва, всё то, что топил в себе, сохраняя. Отдаёшься эмоции всецело, это безумно красиво и.. страшно. Потому что это часть тебя, но.. это не ты. Не весь, это не всё.
    Пожалуйста, скажи что это не всё.
    Скажи, что эти рамки и стены, коробки и книги это не всё. Что нет правил на самом деле, мы уже это проходили, решили что нет, но нужны. Любые, наши. А получаются те, что получаются. Безусловными рефлексами, вшитыми реакциями, по намеченной программе. Выступление это как езда на велосипеде - оказавшись на двух колёсах, интуитивно ищешь баланс. Оказавшись в знакомой ситуации, легко переносишь имеющийся опыт.
    Ты ослеп ко всему вокруг, потому что только так можешь увидеть себя. Разглядеть наконец знакомые черты на плакате о потерявшемся мальчике. Только черты, ведь это не всё. Часть тебя, так похожа на крайность, так похожа на отчаянный крик. И он не о помощи. Ты, подняв со дна весь этот мусор и ил, наконец видишь что-то о себе, что-то настоящее, не отражением поверхностным, но из глубины идущее, потому что твоё. Понимаю, кажется что тонешь, что оплетает тебя грязная тина, это похоже на кошмар, мысли пролетают одна за другой, незапоминаемые, мимолётные, острые, это похоже на подмену, но.. Томас.. это всё ещё ты. Это куда более правдивый ты, чем тот, что сидел напротив отца в ресторане.
    Я касаюсь этого зверя осторожно, потому что так следует поступать со всем диким. Я предлагаю ему успокоиться, я прошу тебя опомниться. Сам не ведаю о чём прошу, но мне важно.. мне нужно узнать наверняка, что сильнее в тебе - ты или этот зверь? Что сильнее во мне - любовь или ужас?
    Это похоже на подмену, но, Томас, тебе нужно понять его (себя). Тебе нужно принять его (себя).
    И мне, мне тоже нужно. Прежде всего мне. А я.. не хочу. Но уже не важно чего я хочу.
    Смотрю на тебя, ко мне повернувшегося, и вижу во взгляде твоём пристыженном, очень явственно вижу как ты обрастаешь семьёй и теряешь что-то важное, становясь бесконечно раздражительным просто от того, что поверил в жизнь, но ничего не вышло и никогда больше не выйдет. Понимаю очень чётко, что тебе нельзя никого терять, как нельзя это и Брайану. Вкус потери просто убьёт тебя, съест изнутри. В твоих глазах горит злоба, я знаю её в лицо, ей нужен выход и твой кулак всё ещё занесён, ты снова давишь лысому на горло. Ты не готов отпускать. Значит, зверь сильнее. Понимаю. Если бы что-то можно было исправить одним пониманием. Я помогу.
    Поднимаю тебя, встречая сопротивление. Мне очень жаль, правда, но ты должен переключиться. Мы дадим твоей злости волю, обязательно дадим, но не сейчас.
    Не хочу даже начинать думать о том как сильно вы с моим отцом схожи, как часто я буду получать от тебя по лицу за каждую крупицу ревности, в тебе поселившуюся, в этом нашем прекрасном будущем, светлом завтра. Не хочу признавать, что это новая привязь, потому что если ты правда меня любишь, если всё, что ты говоришь действительно так, и ты сам себя не обманываешь, то тебе никак нельзя меня терять, а я.. я уже потерянный. Не хочу решать, что во мне сильнее всё же, любовь или ужас, слишком быстро переходящий в глухое смирение. Не сейчас. Никогда. Не хочу в этом разбираться.
    Это не важно.
    Потому что любой крик существует для того, чтобы быть услышанным.
    Сейчас, Томас, ищи мои руки, тебя обнимающие, держи их, перебирай, что хочешь, только разберись с собой. Я знаю что делать, пугающе трезво и пошагово, я знаю точно что тебе нужно. Тебе нужно выплеснуть всё это, обязательно выплеснуть. Ты сможешь взять меня за волосы и бить по лицу или куда нравится, потому что я очень хорошо могу брать вину на себя, назови любую. Потому что я привёл тебя сюда, в эту точку, где ты сорвался на человеке и я даже не понимаю почему. Просто знаю, что тебе станет легче, если назовёшь меня никчёмным, если укажешь конкретно и твёрдо что я делаю не так. Мы потом вместе с тобой подумаем что именно. Может одеваюсь не так или говорю, может я забыл что-то сделать, а ты этого очень хотел, может я совсем сдурел и жалуюсь на поцелуи, а не должен, ведь я правда не должен, я не девочка-целочка в конце то концов. Я помогу, ведь хорошая марионетка подскажет марионеточнику что должно произойти дальше, не повиснет безвольно, не бросит растерянного рассказчика одного, а я, хочется верить, хорошая марионетка. Ты назовёшь меня самыми обидными словами и обвинишь в любых грехах, тебе точно станет легче, я знаю, ведь Брайану становится. Но не сейчас.

    Сейчас, Томас, посмотри на меня. Посмотри на меня чёрт возьми, и дай увидеть как быстро сменяется твоя злоба растерянностью. Как сильно накатывает сожаление и насколько тебе от этого больно. Дай увидеть как велика разница между тобой и зверем, как далеки вы друг от друга.. будто я что-то пойму. Будто смогу хладнокровно, подобно врачу, сравнить, не сглатывая нервно осознание, что твоё терпение обходится тебе слишком дорого, а я бездумно растрачиваю его каждый, сука, раз.
    Отмахиваешься от моего платка, не хочешь на меня смотреть, тебе не нужна ни моя жалость ни моя забота, тебе вообще не нужно ничего из этого, ничего, что произошло здесь. Я делаю вид, что меня это не задевает, напоминаю себе, что мы всё же ближе к чужим, чем к близким, потому что мы кто-то друг другу, не больше не меньше. И последнее что тебе нужно в этом состоянии это суждение от кого-то, от такого как я. Принимаю обстоятельства, отстраняюсь, личное отношение заталкивая поглубже, на поверхность вывожу то, что можно было бы назвать профессионализмом, если бы вебкам в сочетании с проституцией кто-то однажды признал направлением в психологии. Я пытаюсь, правда, но всё равно болезненно морщусь от того как тебе больно, когда ты сам, очень гордо, представляешь, вытираешь кровь грязной рукой. Мне не нравится. Тебе всё это не нравится ещё больше.
    И всё же ты сильный, смотришь на меня в итоге. Ищешь ответ на мой вопрос в общей нашей растерянности и не находишь, ты не знаешь. Я киваю, ведь и правда, не оставалось ничего кроме как избить незнакомого человека только за то, что он, пожелав утолить свои потребности, выбрал не самый честный путь. Я киваю понимающе, но сам смотрю в сторону, потому что не понимаю на самом деле, искренне не понимаю, но обязан принять. Твоя злость не имеет ни цели ни направления, это очень плохо. Тебе нужна причина и я знаю тысячу и один способ эти причины найти. Мы справимся, Томас, мы с этим разберёмся.
    Качаешь головой в отрицании, я вновь нахожу в себе смелость осмотреть твоё лицо. Тебе сильно досталось, а я не знаю что делать. Вдыхаю смирение с ситуацией и последствиями, выдыхаю вину спокойно и медленно. Берёшь мои руки, рукава подминая, хмуришься, опуская их. Ищешь опоры, наверное. Можешь держаться за меня, Томас.
    Смотрю на твои руки, на кольцо, потерявшее один из голубых шариков, на костяшки, гадая сколько из этой крови принадлежит тебе, на фаланги поджатых пальцев, на ссадины на них. Комкаю платок в кулаке, он тебе совсем не нужен. Не так, как твой мне. Хорошо, как хочешь.
    Говоришь, что всё это неправильно, что так нельзя, что не знаешь что на тебя нашло. Я тоже не знаю. Догадываюсь.
    - Всё нормально, - я подхватываю твои руки выше запястий снизу, приподнимаю их, - Всё хорошо, - вру тебе в глаза. Мы знаем, что это не так, но это то, что тебе сейчас важно услышать от кого-то.
    Наше единение разрывает появившийся парнишка, я оборачиваюсь на него, пытаясь припомнить имя, но в моей памяти их так много и все они очень похожи. Я даже не могу сказать наверняка целовались ли мы с ним.
    - Пошёл ты, - отшучиваюсь про свои долги и про то, что красть полотенца каким-то образом стало моим хобби. Смотрю на тебя, цепляясь за мысль, твои глаза над приложенным льдом хитро улыбаются. Очень смешно, Томас. Я отворачиваюсь, делая шаги задом, встаю примерно рядом с тобой, лицом к девушке.
    — Вот что нельзя было в соседний переулок свернуть, обязательно сюда что ли? - вот ведь вредный какой, ёб твою мать.
    - За бутылку абсента, клянусь, в следующий раз мы завернём в другой, - улыбаюсь, ощущая неприятное тянущее ощущение у подбородка.
    Запускаю руки в карманы, оставляя там платок, сверяюсь с целостностью вещей в них. Нащупываю пачку сигарет одной рукой и я бы закурил с удовольствием, если бы не нащупал телефон другой. Освещаю своё лицо подсветкой и чатом, где я снова должен денег, в этот раз за доставку картины. Пишу "хорошо", принимая названную сумму. Оставляю на экране следы, размазываю их большим пальцем поверх, обтираю о пальто, прячу в карман. Бегло думаю о том, где и как быстро смогу их заработать и сколько у меня осталось вообще в запасе.
    — Твой подбородок, Феликс, - вскидываю на тебя вопросительный взгляд, не совсем понимая. Спрашиваешь как я. Упускаю спонтанную усмешку. Это вообще сейчас не важно. Но ты больше не зол, а это хорошо. Тебе теперь просто тошно. И это нормально.
    Оглаживаю свой подбородок пальцами, смотрю на кровь, цыкаю языком с досадой, понимая, что щипит и что тупое онемение от удара костью быстро сходит. Прикладываю тыльную сторону кисти и терплю, вжимая, хочу отпечатать размер ранения на коже и посмотреть на него. Многовато крови. Провожу по шее вверх, собирая то, что успело по ней спуститься.
    - Жить буду, - хмыкаю, - На себя посмотри.
    Проявляю что-то похожее на гордость, наверное. Хочу дать понять, что мне твой платок тоже не нужен на самом деле.

    — Отведёте её до убера, хорошо?
    Я смотрю на девушку, которая уже даже стоит. Ты очень дорого мне обошлась, милая, твоя пиздёнка явно того не стоит, а ты даже не понимаешь ничего.
    — Феликс, полотенце, — многозначительно тычет пальцем. Оно, блять, даже не у меня.
    - Спасибо, - показываю ему средний палец.
    - Идём, бедовая, - подхватываю её сбоку, пока ты высматриваешь такси. Снова ощупываю рёбра, нажимаю, оценивая, морщусь чуть.
    - Сам ты бедовый, - возмущается она, выказывая намерение высвободиться. Гордая тоже. Я обхватываю её за талию крепче, никуда не отпуская.
    - Ты даже не представляешь, - снисходительно посмеиваюсь.
    Ей не нравится что вечер подходит к концу. Мне тоже жаль, ведь наш даже не успел начаться. По моей глупости, конечно. Очередная встреча, которая как последняя. И даже флаг "первое свидание" никак не помог. Это пиздец. Я просто не гожусь для этого, понимаешь. Наше свидание вообще не получилось. Потому что не стоило нам начинать его после вчерашнего. Потому что не надо было нам держать телефоны друг друга. И я с себя снимаю ответственность, потому что это ты решил начать плеваться ядом. Потому что я решил сбежать, нет, всего лишь решил помочь. Потому что, знаешь, я не хочу выслушивать твои острые намёки. Забавно, что теперь всё же придётся. Придётся провоцировать тебя, придётся вытаскивать из тебя, потому что, видишь что бывает, если держать всё в себе? Наберись смелости и выскажи наконец вслух. А я просто постараюсь дать тебе много поводов.
    Ты подключаешься к поддержке, когда находишь машину. Открываешь заднюю дверь, я вешаю леди на неё.
    Она растекается и заявляет что её вечер не окончен. Ты советуешь ей ехать домой спать. Она называет тебя скучным занудой.
    Смеюсь в голос.
    - А ты, кучеряшка, тоже зануда?
    - А похож? - выпрямляюсь демонстративно.
    Она щурится в мои глаза.
    - Не очень. Поехали, будет правда весело, - она противно растягивает слова, выпрашивая.
    Оцениваю её с ног до головы, раздумывая. Чувствую твой взгляд на себе. Отвлекаюсь.
    - Всё из-за любви, - слышу твой голос.
    Из-за любви..
    - Поехали, - заталкиваю её в такси и, согнувшись, вынуждаю сдвинуться к дальнему окну. Сажусь сам, хватаясь за край твоего пальто, тяну за собой настойчиво, - Поехали-поехали, - говорю тебе и не оставляю выбора.
    - По домам, - говорю неоспоримо, к ней придвинувшись и склонившись.
    - Так вы вместе? - спрашивает таксист.
    - Нет, - включаюсь в разговор, который пропустил. Он ведь спрашивает про точку назначения?
    - Нам просто по пути.
    Оказавшись в серединке, закидываю руку на спинку, ей за голову. Вытаскиваю из её рук загоревшийся каким-то диалогом телефон и кладу на самый край мини-юбки, убедительно прижимая. Никаких новых планов на вечер, моя хорошая.
    - Нам буквально два поворота, - называю адрес, - А потом эту красавицу в её замок.
    - От тебя пахнет ежевикой и потом, - она кладёт голову мне на руку, соскальзывая к плечу.
    Наклоняюсь через неё к дверце, открываю окно, задерживая дыхание, терплю боль в боку. Выпрямившись, беру её под подбородок и поворачиваю к улице.
    - Ты лучше дыши. Сейчас приедешь домой, ляжешь в кровать, а утром приведёшь себя в порядок.
    Её телефон на повороте соскальзывает ей между ног. Я достаю его и, кладу в карман её курточки.
    - Не теряй.
    - Не хочу домой, - возмущается, - Поехали со мной, - кладёт руку мне на колено, от окна отворачиваясь.
    Снимаю с её глаз налипшую чёлку. У неё есть причины не хотеть домой. Есть причины вот так напиться. У меня ни одной, чтобы ей отказать.
    Всё из-за любви.
    - Смотри, мы подъезжаем к моему дому. Если ты завтра сможешь вспомнить адрес, мои двери всегда открыты. Захватишь с собой бутылку абсента и мы познакомимся поближе, - я прекрасно отдаю себе отчёт в сказанных словах. Я знаю, тебе понравится. Тяну за нить марионеточнику подобно. Запомни это, чтобы потом меня обвинить.
    - А сейчас ты едешь домой отдыхать, потому что мне надавали по рёбрам за то, что ты очень легкомысленно отнеслась к своей красоте. Давай ты проявишь немного уважения и не спустишь в трубу мои старания?
    Быть трезвым сейчас просто невыносимо.
    Она молчит и поднимает голову, вглядываясь в тёмную улицу. Дышит и славно.

    - Ноги вместе держи, - пальцем тычу в девушку, покидая такси.
    Я, конечно, мастер давать советы, которым следовать и сам бы не стал.
    Достаю сигарету.
    Скажи, Томас, среди всех лиц, что ты представлял на месте лысого, выплёскивая обиду, разочарование, злость и агрессию, было ли хоть одно тебе знакомое? Был ли среди них Роберт? Было ли моё?
    Молча даю сигарету тебе, закуриваю сам и протягиваю зажигалку.
    Осматриваю горящие окна своего дома. Тоже не хочу домой, представляешь. Но уже давно не важно чего я хочу.
    Сажусь на ступени, затягиваюсь, забираю зажигалку. Выдыхая, стираю пальцами кровь с рук. Она, подсохшая, скатывается грязными комками. На твои руки бросаю взгляд, на них гораздо больше последствий, слишком много взятой на себя ответственности, на них почти нет живого места. На лице тоже. Оберег сработал из рук вон плохо. На кой чёрт ты пошёл за мной? На кой чёрт вчера взбежал на это крыльцо? Почему написал? Всё из-за любви?
    Думаю том как мне смириться с мыслью, что я должен стать твоим оппонентом в этой игре. Чем тебя разозлить, чем выбесить, чтобы ты смог разговориться наконец?
    - С другой стороны в кино не очень то и хотелось, - сбиваю с сигареты пепел, встаю.
    Легко сделать вид, что ничего не было, когда встречаешься с разными. Легко притвориться что всё хорошо, когда ничего не объединяет. И глупо было думать, что я справлюсь с тем, с чем никогда не имел дела. Глупо было предполагать, что нам нужно просто подышать, знаешь. Нам нужно больше чем это. Например, решить кто тут марионетка, а кто марионеточник и для кого весь этот спектакль, раз не можем никак принять то, что всё возможно, даже если это только в наших головах.
    Затягиваясь, прохожу к твоей двери.
    - Идём, тебе надо умыться.

    Отредактировано Felix Caine (17 Апр 2022 20:23:30)

    +1

    29

    Ты спокоен, потому что слишком хорошо со всем этим знаком, это вообще всё, что ты знаешь, к чему привык, это твой мир и я в нем зритель без билета. Вживаюсь, сопереживаю, наивно, всецело, увидев что-то слишком глубоко в меня попадающее и забываю о выбранной роли, рвусь на сцену, веря, что всё происходящее правда, не отличаю масок от лиц, в темноте глаз совсем не видно. Верю, что марионетка и правда в опасности.  Это очень хорошая марионетка и она забыла о том, что дело в лесках, дергающих за конечности, а не в самих конечностях, вжилась в роль и правда всё это проживает, по-настоящему принимает все прописанные сценарием раны, а не зажимает нож между локтем и ребрами, не изображает агонию, а на самом деле насаживает себя на него. И страшно, что настолько осознанно, что настолько глубоко, с полной, мать её, отдачей.
    Я забываю отстраниться и объективным быть, потому что выйдя за свои рамки, стал субъективным, каким-то живым и это оказалось очень больно. Я вспоминаю почему и зачем когда-то очень давно решил всё это если не изжить, то запереть очень глубоко, привязать ко дну, никому не показывать. И срываюсь всем тем, что в себе закапывал.
    Где-то внутри спазмом скручивается разочарование, неприятие, уродство всего того, на что я способен.. просто потому что не способен оказываюсь на что-то иное, потому что наивно решил что сумею жить вот так, легко и сразу, с первой же попытки. Не важно сколько теорий об ошибках я выучил, не важно сколько из них понял, всё это пустой звук, когда дело касается жизни. А в ней я не прощаю ошибок себе, бесконечно прокручивая в мыслях тысячу и один повод, причину, объяснение, это просто оправдания. Правда в том, что я знаю имена своих теней, их настоящие лица, а не те, что наслаиваются масками на все мои обиды и разочарования. Это происходит каждый раз, когда переступаю через себя, делая что-то правильно, и не важно что за побагровевшим лицом лысого стоит Брайан и я искренне на него зол, я знаю что дело не в нём самом, он просто плох в любой своей роли и ты его терпишь из любви, так похожей жалость и зависимость, и фанатично сбиваю эту маску, кроша об костяшки всего лишь образ, срывая осколки и не чувствуя боль, ничего на самом деле, за ним я чую другое. Только чую, ничего не видя в этом, поднятом со дна омута, иле, что годами скапливался в очень тихой воде, без движения, без жизни, только какие-то следы ушедшей цивилизации, а может даже никогда не существовавшей, а может мной самим придуманной, чистая фантазия о замке, утопленная, чтобы сберечь. И там тоже, представляешь, живут драконы. Жадные ко всему, что реальностью пахнет, ослепшие во тьме, голодные до правды, и бесконечно злые от невозможности хоть где-то существовать, ведь даже глубины оказалось недостаточно. И я бьюсь об реальность, удушливый ее вкус металлом на языке размазываю, себе не хозяин и это было не важно, пока кто-то, очень мудрый, в красивом кителе или мантии, эту роль на себя брал. Это было не страшно, потому что всегда кто-то мог вовремя осадить всего лишь словом, одернуть всего лишь жестом, легким подергиванием лески, удилами в углы рта врезающуюся, направить.
    Некому больше, и мне некогда, потому что сложносплетённые цепи мыслей одним рывком превращаются в отдельные звенья, я их не понимаю, не слышу, я просто хочу пробиться сквозь обманчивые образы, я очень близко, и это пьянит, и точно будет похмелье, от которого не поможет таблетка, но это уже не важно. Я выбрал короткий путь, он плох, он ужасен, он просто обязан оправдать цель, не трогай меня, Феликс, оставь, ты не хочешь это видеть, не хочешь этого знать. Но ты слишком упрям, прямо как я, и трогаешь мое плечо вопреки, ты слышишь немой крик, знаешь что он не о помощи, но не понимаешь о чем.
    Я просто хочу увидеть. Оборачиваюсь на тебя через плечо и чувствую как стремительно отступает одурь, как липкий холод понимания подхватывает мой затылок, вынуждает отвернуться, потому что это не всё, мне нужно узнать правду и я возвращаюсь к лысому, которого для меня не существует, вижу крошево растресканной маски и злюсь на то что ты просто примиряешься со всем, а я нет, не могу примириться и не могу изменить данность. Можно возвращаться в прошлое, но не всё в нем можно изменить и исправить, я злюсь на своего отца, который выдрессировал умение чертить границы, разделять на чужое, обводить по контуру белым что-то своё. Оставаться в стороне, когда нет достаточного повода какую-то занимать, не занимать любую шутки ради, и оспорил все, что я только смог придумать в защиту своей. И я не смог встать, уступил, отступил, успокаивая себя тем, что это временно. Я просто не заступился, когда должен был всего по одной причине, а теперь слишком поздно, всё это ничего не значит уже.
    Тебе это не нужно.
    Мне это не нравится.
    Потому что единственный, на кого я зол, прямо сейчас в твоих руках.
    И даже в этом нет ничего нового, я всегда был на себя зол, слепо и глупо, наивно, теперь знаю за что и злиться становится так естественно, что я отдаюсь этому полностью, злость вытесняет вообще всё, даже любовь. А я так за нее держусь, даже когда обрываешь, ловлю руками, не отпускаю, не важно что врезается позолоченная леска в ладони, выскальзывая, накручиваю снова, хватаюсь крепче, фанатично. Мне это до безумия необходимо. Странно, что кровь проступает на костяшках. Я не вижу разницы между тем, что только в моей голове и реальности, всё смешалось. И везде стало невозможно жить.
    Ты нужен мне, Феликс.
    Нахожу слабую связь, нащупывая твои кисти, ты удерживаешь меня зачем-то тоже слишком поздно, мои драконы грызут горло изнутри и ошейники сущая мелочь, правда, ерунда, украшение черт возьми, странно, что существующее только в моей голове извращенной фантазией, имеет такой натуральный вкус крови. Проглатываю его, ты заглядываешь в глаза (что ты там ищешь?) и смотришь в сторону, потому что тебе не нравится то, что ты видишь и наивно пытаешься это стереть платком.
    Не поможет, Феликс, прости.
    Прости, опускаю руки, за твои всё равно цепляясь, вяло отвергаю помощь как ты когда-то мою. Наверное, я в ней нуждаюсь, слишком упрямый чтобы, знаешь, сдаться, слишком растерянный, чтобы как-то продолжать. Хорошо, что ты тоже понимаешь намеки, берешь под запястья меня, но мне кажется они слишком тяжелы даже для нас обоих. Слишком тяжелы и испачканы.
    Ты говоришь что все нормально и я, знаешь, к сожалению верю тебе. Всё нормально, ведь ты точно знаешь, после приступа гнева в норме всё на время проясняется. До следующего раза. Всё это приедается и любой ад в вечности становится нормальным. Должно быть ад — самое скучное место во вселенной.
    Совсем не скучно, если подумать.
    Вклинивается звено из другой цепи мыслей, все они случайны и перемешаны, я не представляю, как их пересобрать. Мне нужно подумать, отчаянно, просто необходимо.
    Всё хорошо, заверяешь, и это чистая ложь. Очень добрая, если подумать, мне ведь и правда нужно это услышать, даже зная насколько всё (не)хорошо на самом деле.
    Нас обрывает бармен и ты оказываешься рядом, о чём-то говоришь, у вас своя история, я её не знаю и могу посмеяться только над полотенцем. Оно наверняка останется у меня. У вас своя история, в которой от тебя не ждут ничего, и я думаю насколько безумно что чего-то жду я. У тебя своя история, в которой мне не место, даже вверх ногами если, и она подсвечивает экраном телефона твой разбитый подбородок, меня продирает тошнотворно чувством не-моей боли сильнее, чем моей.
    Проводишь ладонью по шее вверх, смазывая темную дорожку, открывая горло и я думаю насколько болен, просто потому что не могу отвести взгляд, нахожу это каким-то образом сексуальным, сразу после того как болезненно уязвляющим. Хмыкаешь, заключая, что жить будешь.
    Конечно будешь, ведь всё нормально.
    А так хотелось хорошо.

    Сегодня у меня нет платка, чтобы протянуть, да он тебе и не нужен. Он не может ничем помочь и никогда не мог. Советуешь мне на себя посмотреть, отмахиваясь гордо. Одиноко. Это почти сарказм, потому что я все вижу по твоим глазам, они ведь и правда зеркало.
    Сжимаю до хруста пакет со льдом, наказываю руки холодом, потому что они озлоблены и разучились касаться правильно, я ищу это в себе, отчаянно не желаю соглашаться на ту роль, которую по иронии, примеряю. Мне совсем не нравится. Выдыхаю боль внутреннюю, погружаюсь во внешнюю, и она вообще шутка в сравнении, пустая и неважная. Во всем произошедшем так много неправильного, что ты можешь даже не пытаться сгладить углы.

    Высматриваю убер для девушки, искоса отмечаю как ты ощупываешь рёбра, которым досталось, одной рукой, другой обхватываешь её талию покрепче, как буднично действуешь, потому что свидание наконец не пытает ничем, никакими надеждами, никакой неизвестностью, никакими упреками твоих мыслей моим голосом сказанных, всё же, выходит что можно хотя бы отчасти понять, что в чужой голове и это только подчеркивает что они — чужие.
    Открываю дверь машины, отмахиваясь от таких привычных обвинений, что я почти готов посмеяться, да, я зануда и только окидываю взглядом нескучных людей, заинтересованного чужой жизнью водителя и не понимаю никого. Максимум мне, как зрителю, доступный. Мне просто жаль. Жаль девицу, которая борется с тем, чтобы не выплеснуть всё скопившееся внутри, отравляющее организм, снова наружу, потому что тогда, наверное, ей придется столкнуться с правдой о себе. Сейчас она чувствует себя востребованной и привлекательной, очень нужной кому-то, всем подряд, ненужной никому из них на самом деле. Скорее всего единственному, кому она по-настоящему нужна, она просила не звонить. Наверное, там что-то сложное, наверное, что-то болезненное и проще сбежать. Всегда проще сбежать, это инстинкт, я знаю.
    Водитель исчезает на своём месте, и я запоздало думаю что наверное его смутил, сказав что-то правдивое, ему ничуть не нужное, что-то сложное, что-то болезненное.
    Для меня.
    Для тебя.
    Всё всегда из-за любви или её отсутствия.
    Ты усаживаешь девушку на заднее сидение, пропадая там полностью со словами поехали, потому что всегда проще сбежать. И я тяну своё пальто обратно, не понимаю, зачем ты меня тоже в это втягиваешь и не оставляешь выбора. Ах да, я всё равно не умею выбирать.
    Я не хочу никуда ехать, вообще-то я хочу пройтись и, знаешь, подышать. Но соглашаюсь, захлопываю дверь, выставляю на неё локоть, придерживая тающий лед где-то у носа. Холод и боль должны что-то глушить, но это никак не помогает. Забавно, что ехать мне всё же придется, потому что ты, наверное, тоже чего-то хотел, но пришлось идти на это первое свидание, которое нежизнеспособным оказалось вполне ожидаемо.
    Я очень хотел, чтобы было иначе, но что есть, то есть.
    Водитель уточняет место назначения почему-то у меня, я пусто на него смотрю через зеркало, потому что в душе не ебу куда и зачем. Ты включаешься, отвлекшись на то, чтобы помочь ещё чему-то проигрывающему.
    Машина трогается, голова по инерции опускается на спинку и мне совсем не хочется её поднимать, и смотреть на твоё выставленное между нами плечо тоже, отворачиваюсь к окну, шорох волос на тяжелом затылке совсем не может заглушить твой голос в моей голове, закрываю глаза.
    Нам просто по пути. Почему-то улыбаюсь темной улице за стеклом, хотя не смешно совершенно, мы чуть притормаживаем на светофоре, проехав остаток квартала, закрываю глаза, потому что смотреть на красный очень больно, слышать ваш разговор тоже больно, но по-другому. Скорее тошно. Выпрямляюсь, усталым взглядом застаю на твоём колене чужую руку, стискиваю зубы. Уверен, она тебя совсем не волнует. Меня волнует, что я должен всё это слушать, если не видеть, тебе очень важно чтобы я ничего не упустил, в полной мере воспользовался возможностью понять каков ты, чтобы я точно что-то понял.
    Что-то в твоей голове.
    И я понимаю, слова ранят намного больнее кулаков и чипсами это не исправить, нужен как минимум абсент. Буквально два поворота тянутся целую невыносимую вечность, почему-то никак не приедающуюся, я выдыхаю тихо и долго, прижимаю лед сильнее, но боль в носу вообще никак не перекрывает стремящийся схлопнуться в грудной клетке вакуум. Я прошу остановиться едва показывается нужный дом.
    Нам по пути если только у нас одна цель.
    Открываю дверь и выхожу, разглядывая горящие окна твоего дома, темное окно своего, стряхиваю с онемевших рук влагу, обтираю о пальто, основанием ладони вытираю лицо, размазывая грязь несколько раз, прежде чем взять сигарету. Смотрю на тебя, твой взгляд по моим, схлестнувшимся с реальностью, рукам скользит с мрачным смирением.
    Зажимаю фильтр губами, и он сразу прилипает, впитав чуть проступающую изнутри кровь, ты садишься на ступеньки крыльца, почти там, где я когда-то тебя нашел, а ты просто хотел потеряться. Понимаю это желание. Я сейчас тоже очень хочу не быть, но вынужден. Твоё острое лицо в свете зажигалки кажется ещё более осунувшимся и усталым, ещё более отрешенным чем когда-либо, беру зажигалку и молча прикуриваю.
    Ты затягиваешься и табачный уголек освещает тебя почти что красным светом, мне становится ещё больнее и даже тучный глоток дыма не способен заменить это на тошноту. Отпускаю его, едва разомкнув губы, сигарета сама себя держит, освобождая мне руки. Щурюсь от едкого облака, пытающегося попасть в глаза, пока смотрю на твою дверь, которая всегда открыта, но для меня только на половину.
    Одно из окон в твоём доме гаснет, через несколько секунд загорается другое. Это тоже твоя история и я в ней всего лишь квартиросъёмщик, которому так захотелось стать не чужим здесь, будучи чужим везде. Глупо было на что-то надеяться, если бы во всём этом была какая-то логика, если бы всё это не из-за любви.
    Ты не веришь, что она возможна, потому что никогда не видел её. Я тоже не видел, но она есть, потому что она всё объясняет, мы просто пока не готовы её пощупать и разглядеть, так бывает со многими открытиями, вопрос времени.
    А оно совершенно не считается со стрелками часов, с календарями, вообще ни с чем не дружит, искажается до неузнаваемости, попадая в поле нашего взаимного притяжения.
    Если мне хватит сил вынести все заслуженные удары, то ты увидишь тоже. Если мне как-то удастся примириться с тем, что ты такой. Если я смогу рассмотреть разницу, между тем как ты тянешь за ниточки, выворачивая мне руки правильно, и как это делает мой отец. Тоже уверен, что правильно, но почему-то в другую сторону. И я не могу винить никого из вас за какое-то виденье правильности, но могу себя за то, что самым невыполнимым желанием становится простое доверие. И для тебя тоже, ведь я убеждал, что мне — можно, что боль не причиню. Глупец. Лжец. Соврал хотя бы потому что не знаю, что именно может оказаться больным. Иронично, оказывается что я, хотя бы потому что молча беру всю ответственность.
    Если мне хватит сил, терпения, упрямства и.. я не знаю, мозгов, наверное, настойчивости, выдержки, мы справимся. Если нам по пути. И я ищу этот ответ в тебе снова безмолвно, бросив измываться над собой тем, что разглядываю твои окна и угадываю за ними Брайана. Себя. В тебе встречаю своего отца. Вся эта смена ролей очень мешает помнить о нас.
    Ты затягиваешься и встаёшь, смотришь на меня и я знаю что ты видишь, но это не правда. Мне тошно от сходства, которое теперь ты только и видишь.
    И снова проворачиваешь нож.
    Я давлю в себе болезненный стон, он прорывается едва слышным грудным мычанием на выдохе. У меня очень мало сил и даже сложно держать глаза открытыми.
    — В каком-то смысле и шлепок по заднице уже был, ведь именно она вместо головы сегодня. — усмехаюсь невесело и бесцветно. — Или всегда.
    Ты не хочешь домой? Понимаю. И я не хочу. Похоже сегодня никто не хочет домой, но у нас нет замка, чтобы туда сбежать, мы сами (или я) его разрушили.

    — Тебе тоже не помешало бы, — останавливаюсь у двери, ищу в кармане ключи, нахожу телефон и лезу в другой карман, снова цепляясь кольцом за ткань и стискиваю зубы. Оно тревожит сорванную на фаланге кожу, тревожит большую, мне непосильную, кажется, ответственность, смотрю на тебя.
    Да, мне нужно всего лишь умыться.
    — Что это было в такси? — проворачиваю ключ в двери ничьей квартирки, даже странно почему она считается моей, распахиваю, впуская тебя первым. Я не знаю, ты мне просто мстишь или просто проверяешь насколько я — он. Насколько он — ты? Чуть привалившись к косяку плечом, затягиваюсь напоследок и выдыхаю на улицу.
    Комок из льда и полотенца оставляю рядом с чашкой краденого чая, как будто из другой реальности на меня накатывает всё что было совсем недавно, и скребёт в груди, обесценивая, высмеивая всё, что я думал, получится. Так проще перестать испытывать боль должно быть, а я сопротивляюсь зачем-то. Наверное мне просто нравится, потому что я болен, потому что я правда виноват. Снимаю пальто, слабо поморщившись, небрежно набрасываю на крючок и направляюсь в ванную.

    Подставляю руки под струю прохладной воды, тру пальцами ссадины сначала неловко, все жестче и увереннее, смываю грязные пятна до ярко-алых следов, увлекаюсь, и сползающие на запястья рукава свитера мокнут. Поднимаю ладони, странно что на них не нахожу тех росчерков лески, которые на самом деле болят, смотрю на талисман, растративший один из своих камней так бездарно, в крепление вместо голубого натекает красное, тихо шипя снимаю его с пальца, ополаскиваю и ставлю на полку под зеркалом, из мертвенно-белёсых рамок на меня смотрит такое же бледное и неприятное лицо с размазанной от ноздрей грязной кровью, его и правда следует умыть. Хотя бы умыть, если снять невозможно даже разбив. Как-то с этим жить. Гадко.
    Сплевываю в слив раковины коктейль из слюны, отвращения, дыма и крови, набираю в ладони воду и усердно пытаюсь что-то с себя стереть. Из носа редко накапывает, быстро растворяясь в воде, жду когда перестанет, смахивая собирающиеся на кончике капли. Смотрю сам себе в глаза, в отражении. Умыто и холодно, но всё ещё гадко и жжет где-то в груди. Роняю голову, согнувшись над раковиной, руками в края уперевшись, пытаюсь дышать ровно, пытаюсь подышать блять. Этого мало. Стягиваю холодные ладони по лицу до самого кадыка, немного запрокинув голову. Меня раздражает мокрый ворот свитера, мокрые манжеты, подцепляю его и снимаю, пахнет как помойка, бросаю в сторону не слишком заботясь попадёт ли он на корзину в углу.
    Футболка складками липнет к потному телу, заторможено поднимаю ткань, прижав подбородком край, смотрю на красноватый след вверху живота, трогаю пальцем, немного болит. Меньше, чем хотелось бы на самом деле, на рёбрах тоже какой-то след и я не помню откуда.
    Разгибаю шею, подняв голову, так же заторможено распускаю футболку, смотрю в зеркало на открытую дверь.

    Отредактировано Thomas Young (21 Апр 2022 13:56:09)

    +1

    30

    Интересно работает жизнь, знаешь. Буквально только что я боялся всего, от касания рук на людях до взгляда в твои бешеные, а затем очень растерянные глаза. Я боялся за то каким будет это свидание, каким становится прямо на глазах, чем кончится и что со мной сделает. Я боялся того, как ты думаешь обо мне теперь, после вчера, сейчас, всегда. Того, что в твоей голове и есть ли в ней для меня место или оно уже занято кем-то другим, знаешь, а ведь должно, если подумать. Я боялся за тебя, за то, что тебя бьют из-за меня, из-за моей импульсивной непокорности, что тебя бьют из-за того что первой в мою голову всегда приходит самая шальная, самая пьяная мысль, самая острая. А может в моём извращённом сознании просто не могут жить другие, я не знаю. Может я не приспособлен к нормальной, тепличной жизни. Слишком грязный, дикий, непослушный, расту криво, пользы не несу, сорняк, солнце закрываю соседям, жадный и голодный. Не знаю как так получается, что при малейшем дискомфорте мне хочется скрыться, сбежать, перестать существовать и сразу после резко измениться, стать кем угодно другим. Извиниться тем самым, заявить, что старого меня больше нет, что я стал лучше, что я другой теперь, что всё будет иначе отныне, давай знакомиться, следуй за мной на новый круг, где всё будет по старому сценарию, разве что может чуть поярче цвета, почище звук, динамичность повествования под твой особенный темп и реквизит не ржавый, не между локтем и ребрами зажатый, а по-настоящему. Потому что для тебя это не игра, для тебя всё серьёзно. А для меня нет ничего серьёзнее игры. Это неправильно, скажешь. Извращённо даже, да? Но когда жизнь.. такая, как предлагаешь мыслить? Лучше, конечно, воспринимать всё всерьёз и близко к сердцу, чтобы точно кончить в ванной.
    Твой мир испещрён ошибками, а мой - жестокими шутками. Поэтому я смеюсь, а ты стискиваешь зубы.
    Всё пошло по пизде из-за этих страхов, ты говоришь. Что их притащив за собой мы всё предопределили. Удача улыбается смелым, говоришь. А нам, конечно же, нужна удача, чтобы удержаться рядом. Делаем не те шаги и не в том направлении, а теперь обязательно сделаем неверные выводы, потому что боимся быть честными. Друг с другом. С собой. И только удача может это решить, ведь я не понимаю выгоды честности, справедливо чувствуя твоё отдаление после того, как показал кто я на самом деле, ощущая в словах твоих пассивную агрессию после того, как сознался в том, что не смог удержаться, не смог отказать себе в возможности узнать тебя лучше. Это ведь доброе намерение. Но ты злишься на меня, это невозможно не заметить. И не видишь смыла говорить вообще, потому что всё и без слов очевидно должно быть. Веришь, что я достаточно умный, что не забываю мгновенно о том, что ты правда меня любишь, что мне не нужны эти ёбаные подтверждения, но нужны, очень нужны, ведь я до конца не верю в то, что это возможно. После каждого моего неверного шага ты имеешь право передумать, сделать шаг назад или два или сразу несколько, потому что тебе есть куда возвращаться. Молчишь и надеешься, что не буду ошибаться. А я буду, делаю это постоянно, потому что правильного пути нет, есть только мой. Наверное, чересчур тернистый. А какой твой? Нам по пути? Скажи. Что там с общей целью у нас?
    Ты тоже неизбежно ошибаешься. И я заведомо прощаю, понимаю или стараюсь понять, оправдываю без особых усилий, всё это само приходит, я не выдумываю, не вынуждаю себя, понимаешь, это нормально. Но удача не спешит нам улыбаться. Почему? Потому что мы не смелые, да? А может дело не в ней? Может в том, что бояться и ошибаться это слишком по-человечески? Слишком честно. А мы не хотим быть честными, потому что нас, мы решили (нас убедили), можно любить только смелыми, только умными, только правильными, только хорошими и только за что-то.
    Ты говорил что это не так, что всё совсем по-другому, на безусловную любовь указывая, в чистоту своих чувств искренне веря. Убеждал меня, прощая ошибки, разрешая чуть больше, чем мог бы, следы над ключицами теперь скрываешь свитером под горло. Наказываешь меня, не желая целовать. И снова наказываешь, выдавая яд малыми порциями, извращая слова. Не позволяешь считать поцелуи, играясь, не разрешаешь мне отдаляться, но я не делаю ничего, что уже не делал ты. Если говоришь, что нам нужно подышать, то я тебе верю и даю пространство, из которого ты, намеренно ли?, выкачиваешь воздух, пока его не останется, будто, знаешь.. будто проверяешь меня. Тренируешь моё дыхание перед новым погружением. Прости что я тоже захотел чего-то большего между нами. Похоже только ты можешь решать когда и как нам целоваться, когда и при каких условиях мы можем заняться сексом. И я, правда, в любой момент могу сорваться и мы действительно закончили бы свидание в туалетной кабинке, но тебе ведь и это не понравится. Ты говорил, но.. ошибся?
    Ты говорил, что ожидания тоже чушь, что их неоправданность сущая глупость и социальный конструкт. Что ожидания строить плохо и мы свободны в том, кем можем быть, мы свободны быть собой. Но свободным в этом ты никогда не был и мне очень жаль, что такая свобода для тебя тоже ошибка. Мне жаль, что все те размышления оказались односторонними.
    Ничего страшного, Томас, я всё прощаю. Я понимаю, в тебе есть желание контролировать, потребность видеть картину в целом, чтобы всё осмотреть, оценить, подумать. И ошибки недопустимы, поэтому каждое решение требует затяжных размышлений, выверенных действий, с обоснованными или разоблачёнными истинами в основе. Я вижу в твоей осанке, в растерянности, в глазах, поблёскивающих в тени, оранжевым подсвеченные, как ты возложил на себя ожидания, как не оправдал их, как не веришь в то, что это часть тебя, как отвергаешь, закрываешься снова. Как видишь тоже это сходство, как внутренне неизбежно допускаешь, что в желании контроля можешь сорваться и на меня.
    Так давай же, почему нет? Если это сделает тебя свободным, если прибавит уверенности, если чуть меньше груза станет на твоих плечах условными рефлексами, сожалениями и замкнутостью. Если освободит от понятия, что ты можешь быть только хорошим, только добрым и терпеливым, только достойным любви. Односторонним, плоским, выдуманным. В конце концов даже солнечный зайчик умеет жечь.
    Не знаю как донести до тебя, что ты можешь быть любым, разным, но всё равно моим, всё равно неразумно любимым, искренне обожаемым, вопреки и не смотря на.
    Интересно работает жизнь, знаешь. Я всего подряд боялся, но увидев тебя таким, больше не боюсь. Всё встало но свои места, всё стало понятным, всё прекрасно расписалось по коробкам и стало, знаешь, не плохим, не серым, а просто настоящим. Чем-то живым, чем-то далёким от замков с драконами. И я хочу поделиться с тобой этим спокойствием, этим пониманием, потому что больно смотреть как твои собственные драконы скребут горло изнутри, делая жизнь в ошейнике невыносимой. Прости, что не знаю способа лучше.

    Злишься на меня, но винишь всех, кроме, не позволяя мне стать слишком похожим на жизнь, слишком близким к реальности, ведь так приятно было думать, что отличаюсь от людей, что это какой-то другой мир, что это новое что-то, что всё здесь иначе будет, так, как ты захочешь. И всё будет так как ты хочешь, правда, ведь нам с тобой точно по пути. Потому что ты хочешь большего между нами, и я тоже хочу. Разве это не одна цель?
    Ты знаешь что фантазия о нас должна стать реальной, чтобы осуществиться?
    Мне не просто, наверное слишком заметно, наверное я паршивый актёр и совсем не умею лгать тебе. Это неприятно видеть, я понимаю, и на фоне всего нахлынувшего ты не чувствуешь, что именно тебе я стал ненавидеть лгать. Накажи меня за это тоже, если хочешь. Потому что я должен, правда должен убедить тебя в том, что люблю любым, что всё в тебе прекрасно просто потому что это часть тебя. Что это сущая мелочь, ведь правда.. совсем ерунда. Хотел бы я реагировать иначе, хотел бы поддержать тебя не смотря ни на что, но, смотри, я не годен даже на это, мои драконы отчего-то страшнее, я не знаю их имён даже, они чужие мне, но их я почему-то принимаю, как и всё. Наверное я так сильно не верю в себя, что действительно допускаю, что не смогу вынести ярость от вас двоих.
    Мне не просто смириться и принять. Я не хочу, но должен. Я не хочу, но любовь к тебе подкручивает во мне это чувство, говорит, что всё это безусловно стоит того. Громким шёпотом твоего сбитого дыхания говорит, что твои касания и поцелуи, твой запах рядом, твой смех, всё это, весь ты, не сравнимо, перевешивает любое твоё помутнение, любую вспышку ярости, каждую ошибку. Что я всё готов променять на то, чтобы ты не боялся показывать мне свои голубые глаза, даже если они временно стали черными. И я верю этой любви. А ты?
    Молчишь, пытаешься в себе примирить обиду на меня, опровергаешь её, думая, что глупо на меня злиться, разумом давишь, но оно выплёскивается острыми словами и напряжением, ты делаешь вид, что нет, мы пробуем снова, но.. в итоге всё это ведёт к срыву. Хотел бы я знать, хотел бы понимать на что ещё ты злишься и сколько этой злобы в тебе. Верю, что справишься, что сможешь распутать это в себе, что точно знаешь кто во всём виноват и не станешь отмахиваться, заявляя, что виноватых не ищут. Я не могу это сделать за тебя.
    Ты знаешь что эмоцию надо прожить, чтобы она себя исчерпала?
    Просто помни, что я рядом.
    Не бойся меня задеть, я крепче, чем тебе кажется. Помнишь? Ты тоже крепче. Ты невероятно сильный, я говорил тебе не раз, ты читал в моих глазах это не единожды, я восхищаюсь твоей силой искренне, люблю её до безумия, ведь именно её уловил в самый первый наш раз. И сила в ярости твоей всё ещё прекрасна, всё ещё безумно красива, яркостью, тем как погружаешься, отдаёшься ей.. но ты увидел только "страшно".
    Давай условимся, что я тебе всё прощаю? Тебе не нужно просить прощения, потому что нет ничего, что ты можешь сделать со мной не так. И давай, раз я не умею просить прощения вовсе, ты тоже мне заранее всё простишь, а? Помнишь?
    Провоцирую, давлю на твою ревность. Даю тебе лёгкие поводы на меня злиться, услышать в себе обиду, прислушаться к ней, не запирать, не прятать и не топить. Сможешь? Это не сложно. Просто слушай, как я разговариваю с ней, смотри, она кладёт руку мне на колено, следуя спонтанному сценарию, в котором мне не плевать на всё вокруг кроме тебя. Мои двери всегда открыты, слышишь? И для тебя открыты, но наполовину, ведь ты не держишь и не отпускаешь.

    Прислушиваюсь к твоему настроению, к твоему состоянию, садясь туда, где ты меня нашёл в самом жалком из моих состояний. Не вспомнишь каково мне было, как я ненавидел себя за то, что продал общение с тобой, не вспомнишь, потому что слишком сильно винил себя. В твоём мире по умолчанию принято, что во всём виноват именно ты. Как мне это сломать? Как заставить увидеть, что нет твоей вины в том, что мы оказались хер знает где, хуй пойми с кем и не ебу зачем вообще.
    То что ты чем-то похож на Брайана не делает тебя плохим, не портит. Украшает, даже, знаешь. Просто помни, что это не весь ты, что способен на что угодно другое, правда способен, сразу после того, как сможешь в себе это принять. Я не знаю как тебе объяснить это, как передать, что ценно то, что ты чувствуешь в любом выражении. Потому что ты чувствуешь. Ты. Как будто для меня, ведь теперь я ясно вижу, что ты не всегда нежный, что грубость тебе свойственна, что можешь тянуть и крепко держать, что можешь не мириться, не принимать, можешь ясно высказаться, можешь за себя постоять, за меня тоже, ты можешь всё просто.. не всегда хочешь?
    Ты не монстр в моих глазах, ты человек, ты можешь ошибаться, не боясь меня разочаровать, оставаясь честным с самим собой. И я должен быть честен, мне сложно это принять, мне сложно не видеть в тебе отца и видеть его тоже больно. Отстраняюсь чтобы что-то в себе спасти, чтобы что-то в тебе не сломать. Мы к этому пришли, так и не успев разобраться со всем остальным. Наше общение в сильном беспорядке, всё кубарем, сначала секс, потом свидание, хоть познакомиться успели где-то между, и избегание как главная часть, попытки быть кем-то друг для друга, всем желательно, и никем для самих себя, играя роли, которые сами себе придумали по мотивам давно утративших силу марионеточников.
    Это просто твоя черта и мне нужно её принять. Как и тебе многие и многие черты во мне. Ведь первое свидание о притирке, верно?
    Иронично, что тебе из всех попался именно я, очень толерантный к увечьям, потому что, видимо, люблю боль, какой бы она ни была. И я рад, что ты можешь её дарить, потому что теперь не так страшно оказаться совсем никчёмным в сравнении, абсолютно тебя недостойным. Ты не ангел, я рад что мы это выяснили. Я рад, что крылья от мечты у тебя тоже бумажные. Я рад, что мне не так далеко до тебя тянуться, чтобы вместе попасть туда, где нам будет хорошо. Если это место существует где-то кроме наших мыслей. Я рад, но через боль. Как обычно.
    Так привычно. Так понятно.
    Я рад, а это значит я мразь, верно? Упрекни меня в этом.
    Хоть в чём-то.

    С болезненным сопротивлением из тебя выходит реакция на мои слова. Сентиментально напоминаешь, что у нас было особое правило о том, как кончится свидание. Ставишь на нём крест мне подобно. Усмехаешься холодно и мёртво. Наши правила не имеют власти, как оказалось. Намекаешь, что они ничего не значат, что всё перекрывают обстоятельства, всегда. Наказываешь сразу, вновь так и не сказав за что. Усмехаюсь, фыркнув. Наверное я тоже тебя за что-то наказываю. Я этого не хочу, оно само из меня лезет, понимаешь, пытается выдержать баланс. Кажется справедливым, если моя боль в тебе отзовётся с тройной силой. Кажется честным, даже если ты ни в чём не виноват.. почему-то именно ты.
    Мне тоже надо умыться.
    Цепляешься кольцом. Конечно. Оно не оберег на самом деле и приносит только боль, мешается, царапает, разваливается от одной встречи с истиной.
    Твой вопрос, как всегда, тошно общий. По упрёку в нём я, конечно же, должен угадать чем тебя задел, сделать выводы и оправдаться. Тебе правда нужны эти оправдания? Что это было в такси.. А что не так? На моём лице наглое непонимание, я прячу его в короткой затяжке и прячусь в дыму, отворачиваясь. Ты спрашиваешь так, будто я тебе принадлежу. И я не против, знаешь, я совсем не против, ты только скажи. Обозначь это как-то. Раз тебе так невыносимо видеть, что взгляд мой бегает везде, направь его. Но твои руки не поворачивают меня за подбородок к себе. Твои руки опускаются.. на чужое лицо с противным глухим стуком. Я ищу твои глаза и не нахожу, они бродят всюду, боясь показаться мне. Твои губы говорят "возможно" уходя и требуют теперь совсем другого в ответ. В тот раз перед этой дверью ты просил о правде и обещал принять её, какой бы она не была. Как у тебя с этим дела, кстати?
    Я думал мы дышим, я думал ты размышляешь о нас.. Я пропустил момент, где мы становимся парой? Где ты решаешь, что хочешь со мной быть не смотря на потому что не можешь не? А может ты просто забыл мне сказать? Я подумал, что этого не нужно. Ведь всё без слов понятно, ведь я, веришь?, умный, я понял, что всё что ты хотел - сказал ещё когда наши руки разомкнулись перед поворотом.
    Перед поворотом, в который я решил податься, а ты за мной, так и не сумевший выбрать нужный среди одинаковых. Тебе он не нравится, а я думаю что нашёл то, что нужно. То самое, где моя доброта отзывается в тебе яростью, наглядно. То самое, где ты, начав, не можешь остановиться, почти как я. Где ты, не понимая во что ввязываешься, идёшь до конца, а это важно. Где ты впервые сталкиваешься с тем, что только в твоей голове наяву. Где ты начинаешь бесконечно винить себя во всём, делая мне этим только больнее, потому что я не знаю как тебе помочь. Я бессилен в этом, я уязвим к твоему яду, ты к нему уязвим вдвойне. Слова это просто слова, ты им не доверяешь, а действия извращаются в наших головах до неузнаваемости и намерения совершенно неважными становятся.

    Вхожу, сигарету затушив о стену рядом с косяком, вкладываю её, недокуренную, в пачку, у порога встав сосредоточенно. Провожаю тебя взглядом в ванную, стягивая пальто нарочито медленно. Я думаю о том, что в безвыходной ситуации нахожусь. Я чувствую что любой мой шаг теперь ошибкой в твоём сознании будет только потому, что твоё сознание теперь враг тебе. Думаю о том, что всё это из-за меня, но и за тоже. Вешая пальто и разуваясь, возвращаюсь назад мысленно. Проматываю вечер в переулке и думаю как это выглядело со стороны. Прохожу, оставив свет выключенным, встаю между диваном и столиком, где мы танцевали с тобой буквально сегодня. Бросаю взгляд сожалеющий на проигрыватель, я извиняюсь перед ним мысленно. Он дал нам настроение, а мы его не смогли удержать. Я. Я не смог. Где-то смеётся надо мной одна удача. А я смеюсь глухо над ней, потирая грязными пальцами переносицу. Я получаю удар и ты срываешься. Нет. Сначала ты получаешь по лицу, а затем срываешься. Но лысый тебя не трогал.
    А что ещё оставалось.
    Как это понимать? Как понимать тебя, если ты совсем не хочешь понять сам себя?

    Заглядываю в щель приоткрытой наполовину двери, за которой ты тёмным силуэтом склонился над раковиной. Очень тяжёлым. Мой солнечный зайчик.. Солнце скрылось, теперь только тучи и буря, а я совсем не умею справляться с ней, с тобой, ни с чем на самом деле. Могу только сбегать и прятаться. Или плыть по течению. Куда нас приведёт твоё, вырвавшееся из хрупких стенок?
    Имею ли право спрашивать вообще?
    Отлепляю от боков своё поло не глядя, какой-то выученной привычкой. Здесь душно, на меня давят стены этой квартирки. Мне больно за тебя, за всё, что пошло по пизде и пойдёт ещё не раз. Мы просто не созданы для отношений я думаю. Мы просто сломаны и от этого не сбежать.
    Берусь за голову устало, тебе подобно. Берусь, удержать в ней всё хочу. Не справляюсь с неизвестностью, не готов сдаться, отказываюсь уходить. Я не могу оставить тебя одного, потому что ты должен знать, что я всегда рядом. Не знаю что делать, как быть, кем.
    Подхожу, двумя пальцами дверь приоткрываю осторожно. Где-то в горле тонет от шума воды вопрос "как ты?".
    Всё понятно без слов, потому что тебе и рта раскрывать не нужно, всё видно красными кляксами на краях раковины и бледными подтёками на твоём лице.
    Ты стягиваешь ладони с лица по шее, голову запрокинув. Пытаешься всё плохое с себя смыть, но оно следами остаётся и будет заживать ещё долго. В тебе и во мне, остаётся нашей общей историей, над которой мы потом, однажды, я очень надеюсь, сможем посмеяться. Просто потому что устанем стискивать зубы однажды.
    Наблюдаю за тобой, следую взглядом за ладонями, за тем как крепкий твой подбородок они огибают, как капли стекают за ворот. Как хочу коснуться тебя, хочу вернуть всё назад, но знаю прекрасно, что шаги назад делать глупо.
    Наблюдаю как ты снимаешь свитер, смотрю и молчу. Не хочу ничего говорить, не хочу снова своим голосом что-то разрушить, спугнуть эту ебливую удачу, которая нам так нужна, чтобы не разбиться друг о друга в этом невыносимом соразмерном притяжении.
    В этом затишье я позволяю себе представить, что мы с тобой давно, знаешь, вместе, и это обычный наш вечер, где я могу просто смотреть как ты умываешься и любить. Где ты себя тоже любишь, представляешь.
    Опершись плечом о дверной косяк, заглядываю через зеркало в v-образный вырез твоей черной футболки. Мокрые капли теряются в светлых волосах на твоей груди и вспоминаю, что, наверное, кровь в моей бородке тоже теряется. Вздёргиваю подбородок чуть, в зеркале высматривая своё никчёмное в сравнении со всем вообще ранение. От тёмного пятна меня отвлекает то, как ты задираешь футболку. Зеркало оканчивается на уровне твоих ключиц, поэтому смотрю на твою спину. Взглядом веду по округлым плечам, к скатавшейся на спине футболке, на часть спины из под неё выглядывающую, на рёбрах видно покраснение. Неконтролируемой реакцией я в досаде поджимаю губы и отвожу взгляд, смотрю в зеркало себе в глаза. В очень грустные глаза. Я не понимаю их, но болезненно узнаю. Я показываю тебе не то, что нужно. Не могу контролировать, искренне переживая за тебя, за нас. Отстраняюсь только внешне, потому что внутренне не могу. Просто не могу.
    Эта роль вне моих сил.
    Встречаюсь с твоими глазами в отражении. Так похожими на мои. Мы оба переживаем и терпим боль. Оба, но не вместе. Как так вышло?
    - Что я не так сделал? - в моём голосе старый вызов, застрявший неназванным в наглом непонимании у двери.
    Скажи, пожалуйста, ткни меня носом в каждое действие, что тебя задевает. Упрекни, обвини. Злись на меня, Томас, пожалуйста, на кого угодно, кроме себя.
    - Я не гожусь для всего этого.. - обвожу взглядом воображаемое свидание, застревая на душевой кабинке. Она тоже хранит какую-то нашу историю, над которой всё ещё рано смеяться.
    Я не гожусь и я бы ушёл.. я уйду, если ты не хочешь видеть моё тупое унылое лицо. Но не хочу оставлять вот так. Не хочу каждую встречу делать последней и даже на это не гожусь.
    - Ты в крови из-за меня, - возвращаюсь к тебе серьёзно и уверенно, - Скажи это.
    Скрещиваю руки на груди, потому что просто не знаю куда их деть, куда себя деть не знаю.
    - Ты злишься на меня, я знаю, можешь это не прятать так неумело. Просто скажи.

    Отредактировано Felix Caine (21 Апр 2022 14:53:30)

    +1


    Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » young and beautiful