Strip
Lena

от Ло для Элис
— Да, уж поверьте, у вас обоих голова забита глупостями одного рода. "Но кто ж из вас мужчина", — хотелось спросить следом, но Реджинальд удержался от этой нападки, хотя на лице у него все было написано. Он это уже слышал. Вот буквально недавно, меньше часа назад. Они про одинаковые вещи говорят одинаковыми словами, боятся сходных вещей и считают однотипно глупые решения правильными. Но глупость свойственна молодости. И ладно бы Генри двадцать было, так ему в два раза больше, судьба наградила его второй попыткой, а он городит ровно то же самое, надеясь на другой результат.
[читать дальше]

The Capital of Great Britain

Объявление

АКЦИЯ
Из комиксов
ЧЕЛЛЕНДЖ #9
МУЗЛО!
ИТОГИ ОТ
19.07
ЛЕТНИЙ
ФОТОКВЕСТ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » Незавидный день для мисс Джонсон


Незавидный день для мисс Джонсон

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

https://c.radikal.ru/c27/2001/5b/69cc02ed0128.jpg      Незавидный день для юной мисс Джонсон      1886 год  ›  европейский курорт
Simone Dikkenson & Charles Norrington // Девятнадцатый век суров во всем, что касается женской доли. От несчастных созданий, затянутых в корсеты, строго требуют неукоснительно соблюдения всех правил морали, и ужасная участь ждет ту, что опозорит свою честь. Но юность бывает так доверчива и так сложно ей устоять перед искушением любви, которое так романтизируют поэты и прозаики. А если рядом с этой юностью таится коварная и завистливая зрелость, окажется очень тяжело избежать трагедии. Впрочем, такова правда: что для кого-то драма, для другого всего лишь забава.

[icon]https://a.radikal.ru/a19/2001/f8/6945ecfa5ce9.jpg[/icon][status]экс-прима[/status][nick]Simone Rinaldie[/nick]

Отредактировано Rebecca Menger (15 Мар 2021 20:52:09)

+1

2

[indent] Анваль был настолько затерянным среди вековой прелести Альп местом, что и еще века мог простоять – нетленный – нетронутый вниманием человека цивилизованного, несущего в своих руках разврат жадности и корысть похоти, если бы доктор Бонфиль не изыскал среди его земель минерального источника, окрестив тот в свою честь и приписав в рекламной брошюре самые разнообразные целительные свойства этим водам.  Обнаружившие благодаря этой брошюре новый священный край для получения прибыли, сюда немедленно проникли дельцы и отстроили небольшой курорт, закрепив его положение приятным для прогулок парком, казино, кофейной залой и бильярдным залом. Здесь все еще находились девственные уголки природы во всей её первозданной красоте, а ореховые и каштановые рощи вздымались в небо исполинскими – вековыми – деревьями и потому это место было облюбовано не только мнительными аристократами, развлекающимися модным во все века занятием в виде поиска у самих себя неисчислимых и обязательно смертельных заболеваний, но так же и людьми определенного достатка, ищущим исключительно уединения и тишины.
[indent] Мужчину, в самой хозяйской позе надсмотрщика взирающего на подъездную аллею с балкона своего номера, который растянулся на весь этаж с лицевой стены здания, трудно стало бы причислить к первой категории даже самым богатым до фантазий по части хандры духа и тела кумушкам. Солнце еще только выглядывало первыми лучами над горным хребтом, когда этот человек уже был на ногах и совершив утренний моцион, полностью одевшись со всей дотошной тщательностью уроженца Старого Юга, он уже успел осуществить верховую прогулку в гордом одиночестве и теперь – вернувшись в нумера – созерцал сонно ползающих обитателей курорта внизу и пил свежий только что сваренный кофе.
[indent] С первого дня появления в этих местах его фигура вызывала бурный интерес у скучающих гостей. Одни утверждали, что видели на багаже герб Фэнтонов, что намекало о прибытии мужчины из холодных английских краев. Другие с не меньшим упорством утверждали, что узнают в его речи американский акцент. Третьих куда больше занимал его костюм, слишком очевидно не только модный, но и очень дорогой. А четвертые вовсю увлеклись не самим господин, но его спутницей – для них явившейся живым воплощением самых немыслимых фантазий.
[indent] Сам Чарльз Норрингтон не испытывал никакого интереса к местным обитателям, для него они были малым – немного обременяющим – фактором. Он никогда не болел и не собирался, во всяком случае до такой степени чтобы искать чудес исцеления на минеральном источнике и почти не испытывал гнета тридцати шести лет, которые уже отсчитала его жизнь. Так сложилось, что Анваль просто оказался единственным близким достаточно изолированным местом к их прежнему месту пребывания и только потому был решительно избран. Глупость отвезти Симону на более популярный курорт граф уже оплатил потраченными нервами, нельзя было шагу ступить, чтобы не оказаться возле очередного обожателя  бывшей примы, готово денно и нощно воспевать ей свои восторженные серенады похвал.
[indent] Совершенно точно он никаким образом не возмущался вслух подобным назойливым вниманием, пока Симона – сияя как медный таз для варения – вертелась в лучах заслуженной славы, любезно оказывая честь исполнить партию под аккомпанемент или выделяя свою персону для вальса. Даже букеты – порой неприлично огромные – и коробки конфет и пироженых не приводили Чарльза в бешенство, пока с ними не прибыла и бархатная коробочка с покоящимся на темно-красной подложке прекрасным ожерельем из розового жемчуга.
[indent] Именно этот чудесный жемчуг был обеспечителем удовольствия графу пить утренний кофе в одиночестве. Адмирал всех женских слабостей в рядах украшений конечно пал в сражении с южно-американской ревностью и был безжалостно раздавлен каблуком ботинка, за что немедля же взял призраком реванш и граф – тут идеально подходит грубый техасский оборот – получил по морде. Теперь уже пресловутый гамильтоновский нрав потерпел  крушение у мыса итальянского гнева и позорно отступил с сражения. Совершенно справедливо даже сказать – позорно бежал, с свистом над головой не пуль, но той самой увесистой коробочки, брошенной нежной женской ручкой с такой силой, что пролетев дверной проем разлетелась вдребезги о соседнюю стену.
[indent] Теперь же и всю дорогу прежде тоже Симона изволила дуться. Все робкие попытки открыть рот с замечанием, что эта обида совершенно незаслуженна и более того это ему надлежит обижаться, были безжалостно прерваны неопровержимым утверждением в три неравных части – что он дурак, что жемчуг ни в чем не виноват и что если очень хочется дурить, ему никто не мешал стреляться. Когда же на подъезде к Анвалю Норрингтон окончательно капитулировал, пообещав по возвращению в Париж компенсировать мадам острую нехватку жемчугов в любом количестве, то мадам надулась еще больше и своенравно сообщила, что «не надо мне тут». Этим она окончательно отключила спутника от  восприятия окружающий действительности и весь остаток пути Чарльз провел в странных думах о том, чего не надо и где тут.
[indent] Легкий ветер разносил приятное тепло с нагревающихся под солнечным жаром благодаря безоблачному голубому небу камней.  Приглядевшись к незнакомым будто лицам, Норрингтон мог утверждать, что не ошибся, и их скудная компания имела пополнение. Очевидно кто-то прибыл вчера достаточно поздно к вечеру, чтобы не успеть быть увиденным обычно внимательным южанином. Сделав еще один – последний – глоток уже остывающего кофе и опустив белую фарфоровую чашечку на блюдце, что стояло на перилах, Чарльз подумал – возможно, это появление нового и молодого лица заинтересует тоскующую среди одних старых леди Симону, отчего та с скуки не находит занятия лучше, чем продолжать дуться.
[nick]Charles Norrington[/nick][icon]https://d.radikal.ru/d25/2001/06/215a87173a42.gif[/icon][status]граф Фэнтон[/status]

+1

3

[indent] Умные люди говорят: будучи ослом, коровой не станешь, как не притворяйся. Да, какое-то время можно успешно дурить всех и самое себя, но рано или поздно душа устанет, затребовав правды. Симона Ринальди дважды была замужем, пытаясь стать благочестивой леди, наподобие тех, что снуют по салонам, но, в итоге, вернулась к тому, с чего начинала. Пять лет назад, вовремя поняв эту истину и смирившись с ней, она могла жить припеваючи, не думая о правилах и морали, не переживая всех этих злоключений, что подарили ей родня де Верна, Канада и Диккенсон с его одержимостью. Уже овдовев графиней де Верн, следовало понять, что приличия – не её, что все эти манерные ужимки и прыжки скучны до икоты, утомительны и назойливы, но самое обидное, что они подаются, как золото инков, а на самом деле не стоят и медного гроша. Но нет! Мало, нужно было с твердолобостью барана переть вперёд, в новый брак, покидая Старый Свет, его шикарные театры и роскошные салоны, лезть в очередной хомут, чтобы отдать дому пять лет жизни и все свои душевные силы.
[indent] Всё, кончено! С браками Симона Ринальди де Верн Диккенсон решила завязать раз и навсегда, и больше не пытаться прыгнуть через голову, просто наслаждаясь каждым отпущенным днём. Наслаждением было снова не думать о деньгах, вдыхать всеобщее обожание и смаковать лютую женскую зависть; как в старые добрые времена, словно ей снова двадцать три. По началу, конечно, она ощущала себя несколько скованно, словно примеряя обратно старое, давно засунутое в сундук платье, с робостью: вдруг уже не влезет? Но это платье пришлось впору, быстро село, словно его и не снимали, и так легко, так привольно сразу стало на душе!
[indent] Симона, потянувшись, сладко зевнула, не торопясь выбираться из нагретой её телом постели. Шелк был холодным материалом, забираться на такое белье к ночи, когда оно впитало прохладу вечерних сумерек, было ужасно зябко, зато теперь, храня тепло тела, оно дарило приятное чувство комфорта. В этих местах было до того скучно, что хотелось повеситься, кругом одни больные старики и стенающие о своих болячках старушки, и всего разговоров, что сплетни о том, чья дочь когда выйдет замуж, кто раньше умрёт, и уже за спиной шепотки, гадающие, жена ли она этому мистеру, или они любовники. Ску-у-ука! Скука.
[indent] Чем развлекается обычно хорошенькая скучающая дама на курорте? Разумеется, ни к чему не обязывающей интрижкой. Это приятно бодрит, как глоток морозного горного воздуха, и приносит толику наслаждения в размеренный ритм дня, дуновение непредсказуемости. Но, к своему величайшему сожалению, она и этого женского хобби была лишена: во-первых, мало услады кокетничать с старичками, во-вторых, южные страсти резко надоели ей еще в прошлом отеле. Нет, не поймите неправильно, два-три трупа вокруг добавляют репутации женщины шарма, но расплачиваться за фривольность собственными украшениями – это уже ей не по вкусу. Где вообще видано, уничтожать жемчуг?! Какая дикая чушь, украшения никак не в ответе за тех, кто их послал. Или получил.
[indent] Дурея от скуки, уже отлежав все бока и устав притворяться спящей, Симона лениво выползла из-под одеяла, сразу же зябко поежившись от прохлады свежего воздуха, которой тянуло сквозь приоткрытое окно. Судя по всему, рассвет наступил уже давно, значит, все обитатели курорта расползлись по своим целебным ваннам. Протянув руку, Симона подхватила с пуфа небрежно брошенный на него вечером пеньюар и, кутаясь в него, засунула ноги в тапочки. Темные волосы, завиваясь к концам кольцами, беспорядочно рассыпались по спине и плечам, и любой, кто увидел бы в эту минуту Ринальди, не смог определить, сколько лет этой женщине. Она была из тех вечных нимф, вакханок, которым словно за тридцать, но при этом неопределенно за тридцать; густые пышные локоны без единого седого волоса, молочно-розовая кожа лица с сочным румянцем по щекам, даже морщины были лишь мимическими и то не слишком глубокими. Что ж, цену красоте Симона знала очень хорошо и умело за собой ухаживая, хотя некоторые её выходки сочли бы немыслимо дерзкими. Например, то, что она не носила корсет, только на балы или приемы, обходясь обычным корсажем. Не пила всякую дрянь, чтобы кожа была белее, или глаза блестели более томно. Предпочитала верховые прогулки вышивке и мясо – десертам, а вино пила исключительно красное и только самое лучшее. При всем этом, стоило отметить и тот немаловажный фактор, что она и не рожала каждый год по младенцу, как большинство замужних леди, и не собиралась начинать. Её все устраивало, и причин менять теперь свой образ жизни не было.
[indent] Накинув на плечи роскошное меховое манто, лаская пальцами ворс, она с неохотой, но не утратив грации, вышла из комнат на балкон. После климата Банфа альпийская свежесть не воспринималась такой уж неприятной, но Симона все равно предпочла бы жаркое итальянское побережье. Бросив пренебрежительный взгляд на уже облюбовавшего это место Норрингтона, женщина вызывающе надменно прошествовала мимо, но, едва её взгляд отыскал новеньких, все высокомерие внезапно кончилось.
- Кто это такие? – требовательно спросила она у мужчины рядом, словно подразумевалось, что он должен знать ответ. – Вчера их не было.
[nick]Simone Rinaldie[/nick][status]экс-прима[/status][icon]https://a.radikal.ru/a19/2001/f8/6945ecfa5ce9.jpg[/icon]

+1

4

[indent] Мадам изволила явиться, когда кофе уже совершенно остыл и плавно оседал темно-коричневым осадком на белоснежных боках кофейника изнутри. Мало найдется и двадцать лет спустя южан, которые не имею назойливую привычку к этому благородному напитку против излюбленного англичанами чая, и мистер Норрингтон абсолютно точно не принадлежал к этому малому кругу. «Соловьиная Роща» никогда не выращивала кофе, для этого их местоположение было слишком северным, но недостаточно удаленным для того, чтобы его зерна стоили для них слишком дорого, и Чарльз за столько лет постоянства уже не мог представить себе даже в кошмарном сне попытку принятия нового дня без чашки или двух чашек кофе. 
[indent] Но мадам Симона имела иные пристрастия, сводившиеся к пресловутому чаю или же красным винам Италии, Испании и Франции. С разрушением безграничного могущества Ост-Индской компании чай – даже хорошего качества – перестал быть привилегией только самых состоятельных господ и наводнил продуктовый рынок самыми разнообразными своими сортами и был уважаем почти в каждом доме, но для южанина так и не завоевал безоговорочной любви. На вина мадам он тоже не претендовал, отдавая предпочтение виски – в умеренных дозах конечно.
[indent] Ореол загадочной притягательности – которым его наградили местные матроны – скоро рухнул бы, имей они чуть больше тесного общения с графом. Он не играл вовсе – и ни разу не посетил потому местного казино – и к деньгам имел отношение, подходящее банкирам еврейской крови. Гардероб по привычке юности Норрингтон и теперь имел качественный, но немногочисленный, прочие вещи приобретал лишь по проверенной в них необходимости, в еде и питие был умерен и неприхотлив и широких жестов не оказывал. Домашние его теперь ни в чем нужды не знали, но выбросить лишний фунт на бесполезную – пусть даже красивую - безделушку имели строгий запрет. Миссис Чарльз Норрингтон, страдая от припадков истерии, регулярно заявляла, что является «самой ущемленной женой самого богатого человека в Гамильтоне». С подругами она не отказывала себе в страсти к сплетням и даже утверждала, что её муж настолько ужасный человек – он бросил даже родную сестре в нищете за неугодный ему брак.
[indent] Эти русские меха  - которые мадам так любила - на белых плечах стоили равной ценой хорошей лошади. Симона умела совершенно чудесным образом носить все, что попадало на её тело, и мгновенно приковывала к себе внимание – где бы не совершила выход. Это было очень удачно использовать в пользу делу и Чарльз нисколько не брезговал таким ходом для обмана или блефа себе в выгоду при деловых беседах, так что мог сказать – мадам окупала все вложения в свою персону. Иногда даже слишком окупала – если вновь допустить на ум чертовы жемчуга, которые раскачивали точно шлюпку в штормовых волнах напускную невозмутимость графа одним лишь воспоминанием о себе. В такие моменты Норрингтону очень хотелось её придушить.
- Не имею ни малейшего понятия, - повернувшись лицом к даме и стоя наискось по причине опоры боком и левым локтем на перила балкона, с улыбкой ответил мужчина, не скрывая любуясь столь странным нарядом Симоны, который самым изысканным образом больше открывал воображению, чем скрывал.  – Но вчера их и в самом деле не было на территории этого курорта, должно быть прибыли к ночи или же рано поутру. Полагаю за обедом у вас будет шанс лучше удовлетворить ваше любопытство, мадам. Но прежде чем сопроводить вас туда, я категорически настроен требовать, чтобы вы меня поцеловали и примирились к общему удовольствию. Иначе я начну взыскивать за ваши хитроумные диверсии. – Граф со всем радушием на лице продолжал держать улыбку, но голубые глаза его были лишены этого.  Как любой гордый человек – имевший долгое унижение своему духу – он боялся лишний раз показать себя в неприятном свете зависимости от собственных чувств и все равно страшно сердился на совершенное безразличие  своей возлюбленной к этому моменту. Действуя таким образом, Чарльз ожидал в доказательство её симпатий истерики с доводами в дамском духе «ах! Вы меня не любите», но Симона только вздергивала свой нос с презрительным фырканьем и тотчас заводила с самым теплым обращением себе любого другого собеседника. Вследствие чего истерики закатывал уже сам граф с классическим уже мужским «ах! Вам то общество больше нравится – да?» и обеспечивал тем не самое желанное, зато совершенно точно очень эмоциональное проведение вечера.  Вчерашний вечер имел такую же программу и к этому часу уже принес позорный привкус стыда от своей несдержанности.
[icon]https://d.radikal.ru/d25/2001/06/215a87173a42.gif[/icon][status]Граф Фэнтон[/status][nick]Charles Norrington[/nick]

+1

5

[indent] Реальность всегда полна горьких разочарований, и от этого не спрятаться. За маской беспечного веселья Симона носила на сердце тяжелый груз: её сына ждало блестящее будущее только ценой разлуки. Диккенсон не оставил им ничего, кроме долгов и дома, который требовал уже больше денег, чем можно было с него выручить, и всё то, что с каждым годом все активнее требовалось малышу Чарли, стоило больших денег, которых у неё не было.  Теперь же он был пристроен в блестящий по всем рекомендациям пансион, с подготовкой к учебе в частной престижной школе, которая способна была после обеспечить его хорошим должностным местом. Даже случись что с его матерью, все было оплачено, до самого конца. Выгодная сделка, которую Симона все же ненавидела, но не находила иного приемлемого выхода.  Женщины её положения обычно избегают заводить детей, потому что в любовнике можно найти содержателя для себя, но мало кто согласен содержать еще и чужого ребенка, в этом плане мужчины чертовски щепетильны.  Приходилось утешать свою горечь тем, что уж в этом плане она преуспела, провернув сделку таким образом.
[indent] Люди любят кривить свои носы на содержанток, ведь, по их мнению, брак, где дама находится чаще всего в том же положении, дает ей хоть какие-то гарантии. Но никому из этих болтунов не доводилось знать, что это такое – принадлежать кому-то, как раб, которого купили на торгах.  Счета, которые требуют оплаты, держат крепче самых толстых цепей, желание есть и спать в тепле приструнит лучше кнута. Так что каждую минуту своей жизни в глубине души Симона постоянно боялась остаться одна, на улице, без средств, никому не нужная. Глупая замужняя леди, утонув в своих грезах о всесильной любви, может себе позволить дурость сбежать с любовником, экс-прима такой роскоши не имела. Хотя, честно сказать, она и желания-то такого не имела, уж отгорела вся дурь в молодые годы. Остался только трезвый расчет, и потому каждое свое действие Ринальди тщательно контролировала, внимательно наблюдая, чтобы его последствия не стали приближаться к фатальным.
- А вы разве заслужили примирение, любезный граф? – подбоченись и плотнее закутавшись в манто, с легкой иронией поинтересовалась женщина,  - Я ведь не удивлюсь, если с утра пораньше наша милая соседка миссис Деверо уже рассказала всем леди о том в красках, что в этих номерах вчера к ночи наверняка произошло страшное убийство. Полагаю, она уже вовсю выбирает мне бархат к гробу, - говоря это своим насмешливым, приглушенным тоном, женщина тем временем приблизилась к любовнику, протерев меж пальцами ткань отворота его пиджака, после чего, потянувшись, все же запечатлела, точно обронив случайно, на его губах кроткий поцелуй. И добавила совсем шепотом: - Но так и быть, я вас прощаю. Идемте завтракать, - отпустив его пиджак, она поправила манто, направившись обратно к комнатам. Платье на день было готово еще с вечера, покоясь на вешалке, но его необходимо было еще надеть, что занимало время.
[indent] Но, прокручивая тем временем в голове увиденные лица, она вдруг поняла, что одно из них не зря показалось знакомым. Мадам, сопровождавшая молодую леди, вот кого Симона никак не чаяла здесь увидеть! Благочестивая миссис Анна Джонсон, черт бы её побрал! К этой мадам у Ринальди были давные, очень давние счеты, такие, что никакими процентами не откупишься. Интересно, что за девица с ней? Дочь? Очень возможно, миссис Джонсон строгала детей как крольчиха, именно поэтому её супруг предпочитал пропадать в увеселительных заведениях, ведь у нее все по церковным правилам: любовные утехи только для зачатия и никак иначе. О, как сладко было бы посмотреть на лицо этой клуши, принеси одна из её святых дочурок вне брака в подоле!
- Чарльз! -  с места развернувшись, она порывисто подалась к мужчине, схватив его за руку,  и заглядывая в глаза своими, с лукаво скачущими бесенятами. – Кажется, вы говорили, что пригласили мистера Робертса встретиться с вами именно здесь? Умоляю, скажите, что он приедет со дня на день! – упомянутый мистер был человек с отменной деловой хваткой, но столь же распутный и влюбчивый, сколь толковый в бизнесе.  В прошлое знакомство он даже взялся волочиться за самой Ринальди, воспевая её красоты и прелести в самой пылкой форме, но был немедленно поставлен на место своим компаньоном Норрингтоном в самой жесткой форме. Но, хоть та сцена до сих пор вызывала у нее саркастические смешки, сейчас Робертс мог оказаться чертовски кстати!
[nick]Simone Rinaldie[/nick][status]экс-прима[/status][icon]https://a.radikal.ru/a19/2001/f8/6945ecfa5ce9.jpg[/icon]

+1

6

[indent] Чарльз с сдержанной манерой воспитанного человека наклонился для удобства дамы, когда та потянулась к нему с целью удовлетворить его требование, и даже с мало свойственной ему охотой подставил улыбающиеся губы для поцелуя. Симона не принадлежала к числу долго таящих обиду женщин и он не сомневался излишне сильно в том, что примирение обязательно состоится в самом скором времени, оттого не удивился и его спешному наступлению. К тому же ей пришлось бы постыдным продолжать сердиться на человека, который самозабвенно спонсировал в этой поездке все её прихоти – даже самые бессмысленные. После каждой бурной вспышки эмоций Чарльзом овладевала на смену болезненная рациональность и он – удобно устроив свое тело в кресле с газетой в руках – обязательно утешал себя бессмысленностью со стороны дамы вводить в их отношения разлад в виде крупного скандала, поскольку никакой выгоды ей это не несло. Все же мелкие ссоры проживались недолговечными чувствами и покидали голову Норрингтона вместе с теми.
- В самом деле, отчего и не позавтракать! – энергично заметил граф. – В самую пору для обеда. Признаюсь меня беспокоит, что вы так много спите, моя дорогая, особенно когда вы спите без меня. – С ловкостью прирожденно подвижного человека он стремительно было протянул руки, что поймать даму в объятья, но Симона – вновь переиначив все по своему капризу – сама вернулась в них с кошачьей льстивой лаской.
[indent] В первый тому миг ставшая еще более широкой от удовольствия улыбка вскоре совсем внезапно покинула лицо Чарльза. Услышав из всех возможных слов лишь интерес о Энтони Робертсе, мужчина сердито нахмурился и взглянул на даму подле своей груди с ревнивой подозрительностью человека, сразу заподозрившего худшее. Повеса и распутник – вот каков был образ этого господина в обществе и там его принимали лишь те и потому, что некие дела определенной тонкости никто не вел столь же безукоризненно как Энтони Робертс. Но совершенно исключено было оставлять подле него и жен, и дочерей, если конечно не было намерения прослыть рогоносцем или получить несмываемое пятно позора в свой дом. Единожды лишь увидев Симону, этот падший сластолюбец немедленно загорелся по его убеждению пылкой страстью, а по мнению Норрингтона – всего лишь свойственной ему похотливостью ненасытного животного. По счастью граф своевременно обнаружил эту увлеченность и мгновенно пресек всяческие авансы в эту сторону, попросту пообещав не прекратить деловые связи, а не иначе как самым плебейским образом утопить этого французского Казанову в его же отхожем месте. Робертс уже довольно хорошо имел представление о темной и отданной вспышкам страстей стороне нрава своего приятеля и не усомнился даже на минуту о возможности такого исхода, а потому мгновенно отыскал себе новый объект для утешения печали о разбитом чувстве.
[indent] Тщетно пытаясь отыскать в серых глазах Симоны намек к тому, что данный господин был её вспоминаем шутки ради, Чарльз помрачнел еще сильнее. Не хватало ему для полного отравления поездки внезапного увлечения Робертсом со стороны уже дамы.
- А хоть бы и говорил, какой к тому теперь прок? – не скрывая своей досады в голосе, он разомкнул объятья и отстранил даму от себя, отставив её за плечи на шаг прочь.  – К чему это вам вдруг понадобился мистер Робертс, любезная миссис Диккенсон? Моего приезда вы не ждали с таким нетерпением, как я погляжу! – Он припоминал ей те дни меж отъездом из Банфа и повторной встречей уже в Монреале. В тот сезон насущные события порядком испортили планы графа, задержав его в «Роще» и в томительном ожидании письмо за письмом летело в Монреаль, они были полны нескрываемого негодования от задержки и едкой горечи от этого обстоятельства. В ответ дама писала редко и скупо, передавая, что ему не стоит расстраиваться – погода в Канаде все равно ужасна и все замело, они почти не покидают дома и наилучшим будет смириться и сосредоточиться на делах. Домашние не знали этого содержания, но в дни прихода почты иногда хозяин дома превращался в отвратительное по состоянию духа чудовище, способное разгневаться с любой мелочи.
[nick]Charles Norrington[/nick][status]Граф Фэнтон[/status][icon]https://d.radikal.ru/d25/2001/06/215a87173a42.gif[/icon]

+1

7

[indent] Без сомнения, Чарльз Норрингтон обладал сильным характером, в этом теперь и сомнений быть не могло, да Симона и не сомневалась, глупо закрывать глаза на очевидное, чтобы витать в своих розовых облаках. Она не бралась зазнаваться и считать, что её характер сильнее, ведь он мог и не быть таковым, зато у неё точно было преимущество, могущественный в этом противостоянии двух волевых натур – она его не любила. Еще античные гетеры вывели эту мудрость – будучи любовницей, влюбляться самая большая глупость. О, нет, мисс Ринальди  никогда не истязала себя, хватаясь за первый денежный мешок, безусловно, её кавалер должен был чем-то услаждать её чувство прекрасного: умом ли, талантами или внешним лоском, но что-то обязательно должно было её привлечь. Однако, ни одного из них она никогда не любила, по крайней мере, так, как животрепещуще рисуют женскую любовь впечатлительные писатели. Уважала, быть может, понимала, симпатизировала или сочувствовала, но не любила.
[indent] Чарльз, конечно, был не лишен привлекательности, и даже этакая южная резкость в движениях по своему добавляла облику очарования мужественности; к тому же, он был умен, хотя не отличался никакими особыми талантами: не музицировал виртуозно, не писал стихов или картин, да и в разговорной речи не владел живостью словесных образов.  В первое знакомство это удивило её, ведь аристократы с детства обожали насадить своим детям всяческих таких навыков для ублажения светских требований о разностороннем образовании. Та же Эдна, как никак, блистала в этом плане намного ярче. Но теперь-то она понимала тайны, сокрытые под пологом старинного дома; Симона хорошо помнила тяготы жизни в нищете, там не до стихов или сонетов. Вот и выходило, что, несмотря на знатное происхождение,  в светском обществе Чарльз ощущал себя неуверенно, она выступала ширмой, своим блеском и талантами затмевающей все прочее, и за неё все, бывшие на приеме леди и лорды, забывали, что сам-то граф Фэнтон не танцевал, не музицировал, не восторгался полотнами и не услаждал слух дам изысканными комплементами. Сразу вспоминалась поговорка: «мул в лошадиной сбруе», или, иначе сказать, он был богатым и влиятельным графом, не умея им быть. 
[indent] А вот засвистеть, как паровоз, трогающийся с грузом леса с места, Норрингтон умел. Вспылить месье умел моментально, как порох, взрывом разметав всю каменную невозмутимость воспитанного джентльмена. Симоне даже подумалось, что деньги сделали его еще более вспыльчивым, чем был прежде без них.
- Для бурных писем ожидания, - обхватив себя под грудью руками, невозмутимо объявила Симона,  - несколько мешают жены. А злопамятность провоцирует увеличение желчи, утверждают доктора.  – И, гордо развернувшись, отправилась поскорее в комнаты, уже успев порядком замерзнуть в легком одеянии на открытом воздухе Альп.  Усевшись на краешек табурета, стоящего у туалетного столика,  женщина придирчиво осмотрела свой вид, проводя в лад со взором пальцами по коже вдоль линий лица, после и шеи. Тридцать пять  уже немалый возраст, впереди неумолимая пора увядания, и Симона, как и все женщина, её страшилась, в приличном количестве тратя деньги на всевозможные чудо-средства, изобретаемые аптекарями и докторами, чтобы отсрочить неизбежное. Знакомые утверждали, все как один, что с возрастом она приобрела еще большее очарование, нежели имела в молодые годы, а обаяние опыта сделалось еще влиятельнее, но экс-прима хорошо знала, что эти речи не так правдивы, как хотелось бы. Все эти господа тоже стареют и все чаще засматриваются на совсем юных девушек не из-за их обаяния, а лишь из собственного страха к старости; им кажется бессознательно, что, прижимаясь к дышащему юность жизни телу, мощно продлить свою молодость. Это обман; сродни мощному наркотику, сначала так и кажется, словно из неоткуда вновь вспыхнули, забили фонтаном силы, но опустошение приходит слишком быстро, а за ним и горечь понимания того, что юности от зрелости в ответ нужны лишь связи и финансы. Нет там любви и никогда не сможет быть, все это лишь иллюзии, бесконечные иллюзии, которым никогда не стать истиной.
[indent] Не старели только её волосы: все еще дивный, густой водопад струился с головы,  не имея ни единого седого волоска, гладкий темный шелк. Но даже они сейчас не спасали, обрамляя лицо, потому что, лишенное маскирующей улыбки, без фальшивого блеска восторга в глазах, оно отражалось в зеркале серьезным, даже суровым в складках у губ, а серые глаза смотрели остро, но в них Симона видела свою безмерную душевную усталость. И грусть, далекую, в самой глубине, никаким вином неистребимую грусть, рожденную тоской по сыну, единственному существу, которое она все же любила бесконечной, всеобъемлющей любовью матери.  Но думать о нем было нельзя, иначе глаза тут же начинали наполняться слезами,  а выйти к обществу с опухшими и заплаканными глазами Симона Ринальди никогда себе не позволяла.
[indent] Глубоко вздохнув воздуха в грудь, она собирала гибкими пальцами непослушные локоны, укладывая их в прическу. Потом, покончив с этим, извлекла из маленького сундучка серьги и колье с бриллиантами в светлом золоте; блеск камней, гранями радугой отражая свет, уже не утешал, как раньше. Зато идеально подходил к молочно-белому платью, расшитому золотым узором с мелкими камнями, которое она решила надеть сейчас. Несколько белых чайных розы должны были закончить образ, устроившись на затылке полукругом диадемы в волосах.
[nick]Simone Rinaldie[/nick][status]экс-прима[/status][icon]https://a.radikal.ru/a19/2001/f8/6945ecfa5ce9.jpg[/icon]

+1

8

[indent] Закономерным для Чарльза, но странным для всей просей публики, любящей всеобщую игру в непременно счастливые браки, образом упоминание Мэри Луизы никак не всколыхнуло в графе и тени волнения. Чем занималась супруга, его беспокоило ничтожно было – ей было к услугам практически все, чем могли развлекать себя жены состоятельных людей, кроме адюльтера разумеется и дурного поведения, способного бросить тень на имя семьи. Во всем прочем ограничений к ней предписано не было, а мнение юной леди – двадцати трех лет – Норрингтона совсем не интересовало. И с того, что Симоне пришло в голову недвусмысленно намекнуть на обстоятельство, согласно которому миссис Норрингтон каким-либо образом могла влиять на свободу почтовых отправлений и получений, оскорбило Чарльза – будто в её представлении Мари-Луиза имела какое то право запретить ему эту переписку, будь сухой текст более эмоционального содержания.
[indent] Доброму христианину – убеждает Церковь – полагается блюсти заповеди и стоически сносить любые горести, что ниспошлет на его голову Господь ибо пути Его неисповедимы.  Сколько удобные оправдания для любых бедствий и отсутствие отклика молитвам, позволяющие управлять целыми толпами верующих прихожан. Терпите, взывает священник, повторяя снова и снова лишь это бессмысленное – терпите, терпите и ждите воздаяние за то вашей душе в мире ином. Заваривая в тылу войны древесную кору вместо чая, матушка твердила о терпении и милости господней к тем, кто чист душою и верен слову божию, но где была эта милость тогда? Или по мнению Господа умирающие от голода дети и богобоязненные старушки с гниющей от язв заживо плотью недостаточно чисты душой?  Если Он может возложить на чад своих по произвольному выбору нужду оплачивать грехи иных – предков, потомков, дальних родственников – то какой смысл беречь свою непорочность духа, ведь некому ответить на вопрос, кто из твоих родичей нагрешил за вас обоих.
[indent] Мэри Луиза была воспитана богобоязненной англиканкой, ни одно воскресенье не проходило для неё без церковной службы, ни один ужин не проходил в тишине без предварительных молитв и она нестерпимо утомляла этими своими вечными упоминаниями Бога в стенаниях о том, что ему – Чарльзу – следует озаботиться о своей душе. Где ей было понимать положение, в котором человек готов продать эту столь важную для христиан душу хоть Дьяволу, хоть языческому камню, лишь бы хоть раз в его угнетающей жизни зажегся свет. И теперь больше веры было в то, что это языческие боги откликнулись на призыв, если списывать свалившееся наследство высшему промыслу.
[indent] Но отвечать на эту острую шпильку мужчина счел ниже своего достоинства хотя бы и потому, что не успел придумать в должной мере ехидный ответ до того миг как обидчица скрылась за стеклянными дверьми. Такое с ним – в виду положения не поднаторевшим в спорах с ровесниками на светских приемах в юности – случалось часто, что разум попросту отказывал в изобретении вместо хаотичных мыслей слаженного возражения в должный миг.  Что-то умное приходило порой много и много позже, иногда уже к самой ночи, когда граф – ворочаясь в постели в надежде уснуть – был снедаем осмысливанием задевшей его ситуации  и запоздалым сотворением блестящих острот.
[indent] Походив еще какое то время по балкону, заложив руки за спину, Чарльз вернулся в покои – находя Симону уже собранной, и вид её как обычно для выхода в общества сиял безукоризненностью, лишенный излишеств или отсутствия тонкого вкуса. Все превосходно в ней сочеталось, не резало глаз и не коробило приличий, так что Норрингтон невольно смягчился в своей досаде, пока созерцал спутницу. Но руку ей подал, сердито поджимая губы и без улыбки, слишком хорошо помня, как ушли от ответа по поводу его негодования о упомянутом мистере.
[indent] Обладая средствами теперь достаточно большими, чтобы пренебречь пересудами, граф явился в обеденную залу со своей дамой с видом привычно отстраненным и мрачным, ни с кем – кроме обратившихся к нему первыми – не обменялся приветствиями и сопроводил свою спутницу до отдаленного стола у большого окна, вид с которого выходил на горный хребет, укрытый снежной шапкой под пронзительно голубым небом.  Закончив с стулом для дамы всю церемонию, он опустился напротив, откинув мешающие полы по бокам сидения нетерпеливым и порывистым движением рук. Черные волосы, зачесанные назад, блестели в лучах отраженного солнца и делали своей прической его профилю вид еще более волчий, удлиняя и без того высокий крутой лоб и утяжеляя нависающую над глазами линию тяжелых надбровных дуг. Сердитый холодный взгляд единожды небрежно скользнул лишь по посетителям, после чего погрузился в строчки поданного любезным слугой меню. Норрингтон изучал его с видом крайней внимательности с какой-то излишней старательностью точно студент билет перед экзаменом, но вскоре внезапно уронил – разжав руки – буклет на столешницу и расставив ладони по обе стороны от себя в край столешницы, с характерной для импульса резкостью в тоне спросил, устремив взгляд пристально на свою даму:
- Так зачем Вам в самом деле  - черт побери! – месье Робертс?
[nick]Charles Norrington[/nick][status]Граф Фэнтон[/status][icon]https://d.radikal.ru/d25/2001/06/215a87173a42.gif[/icon]

+1

9

[indent] Как всякое существо, обладающее достаточным умом для понимания всех сторон своего положения, в которое поставлено не по праву ошибок и проб, но по жестокому слову рождения, Симона испытывала ядовитую, почти-таки дьявольскую в своем коварстве неприязнь к тем, кто, будучи награжден волей рока высоким положением по рождению, принижали этим всех прочих, порицая и презирая, точно недостойную грязь под своими ногами.  Потому не допустила для себя промашки многих выскочек среди актрис, не сделав ставку на эпатаж. Свое поведение на публике она долго и упорно отшлифовывала таким образом, чтобы выглядеть не меньше, чем образцом изысканности  и величия по канонам леди 40-х годов этого века. Иной лорд не мог похвастаться таким точным, на зубок вызубренным, знанием этикета, не каждая принцесса могла претендовать на такое же изящество манер и безукоризненность вкуса. Никаких вызывающе пошлых нарядов, никакой броской отделки, никакого переизбытка декора, никаких крупных до показной роскоши украшений, и, упаси Боже, никакого яркого до неприличия макияжа. Будучи примой Итальянской Оперы, Симона была её королевой, практически во всех смыслах, и вела себя как королева. Потому в ресторанную залу она вплыла, как белая лебедь по синей глади пруда, уверенно опираясь облаченной в белую атласную перчатку ручкой на локоть спутника; гордо вскинутая на тонкой длинной шее головка, не покачиваясь, с тонким налетом высокомерия взирала на всех окружающих, однако, без пренебрежения. Иногда, встречая взглядом кого-то из тех, с кем уже успела здесь познакомиться, Симона изменяла этой маске, ради приветливой улыбки, сопровождаемой легким наклоном головы.
[indent] Духи она сегодня взяла легкие, с чувственным цветочным ароматом пиона, находя, что нет ничего хуже для порчи аппетита, как благоухающие на весь зал терпкие ароматы, однако, вряд ли кто-то из приветствующих её мог оценить эту продуманность выбора, потому всякий взгляд было тянущийся к их столику с намерением ненавязчиво напроситься присоединиться неизменно спотыкался о сердитый, если не сказать гневный вид Норрингтона.  Но Симона без всякого страха, с блуждающей улыбкой погрузилась в просмотр меню; хоть от былого застенчивого галантного молодого джентльмена, встреченного ею в поезде по пути в Банф остался только призрак, она давно разгадала, что бояться гневно нахмурившихся бровей графа нет нужды, состояний гнева у него было как минимум три, а поистине страшно лишь последнее из них, до которого сейчас было достаточно далеко.
- Настоятельно рекомендую вам выбрать сегодня красную рыбу, - не меняя интонации от легкой вежливости, скрывающей немного насмешливости, невозмутимо ответила она на его вопрос. – В ней много полезных веществ, благотворно влияющих на нервную систему.  – Меж тем, под столом сокрытая подолом и скатертью от прочих глаз ножка ловко пнула носком туфли графа по ноге, сопроводив это выразительным взглядом, яснее всяких слов требующим не орать на весь зал, словно грузчик, и не ставить поз, которые привлекают местную скучающую аудиторию сильнее всех местных источников. В конце концов, их можно понять: эта лечебница еще очень маленькое, малоизвестное предприятие, привлекающее в основном людей среднего и иногда немногим выше среднего достатком, редко здесь появляются персоны высшего света, по настоящему высшего. Фэнтоны были неприлично богатой и старинной британской фамилией, и, хотя Симона так и не разобралась, за какие радости родства южанин с Гамильтона был удостоен почести наследовать титул и состояние их представителя, это было, в сущности, совсем неважно. Зато местная публика трепетала от одной мысли о пребывание в обществе графа Фэнтона и потому следила с особой жадностью за каждым его чихом. Нет, сомнения, они бы назвали Симону, не раздумывая, любовницей или потаскухой, не веди она себя слишком уж возвышенно для таких наименований. Поэтому они не смогли разгадать этот ребус и, в конце концов, многие сошлись к тому, что она, должно быть, его жена.  В конце концов, теперь и у аристократов модно не разоряться на громкие свадьбы.
[indent] Меж тем, в зал вошла та пара, что привлекла её внимание с улицы.  Одна из дам была чуть очевидно полна, с строго уложенными тонкими светлыми волосами, в добротном, но не самом модном платье, тогда как вторая, худенькая девица лет шестнадцати, с мило вьющимися у висков локонами, имела наряд более модный, с очевидным расчетом привлечь внимание молодых людей. Судя по её томному блуждающему взгляду, этот цветок входил в пору, когда романтизированное воображение пробуждает всю наготу чувств, дремавших в теле, и сердце с излишним трепетом готово отозваться на любой ласковый взор. Такие дамочки с упоением грезят о дне своей свадьбы и сладострастно вздыхают по вечерам над романами Остин.
[indent] Улыбка, скользнувшая в этот момент по губам женщины, была далека от благочестивой снисходительной; скорее, это была коварная ухмылка Мефистофеля, завидевшего жертву. О, к хитрому плану подошел бы и Норрингтон, являющий собой такой излюбленный романистками типаж нуждающегося в спасении чистой любовью погибающей мужской души;  как говорится, высокий статный брюнет с глазами цвета льда, суровый и мрачный, просто идеал для фантазий об этом самом спасении.  Но одного взгляда на лицо Чарльза было достаточно, чтобы заподозрить его отказ от участия в этой авантюре. Он принадлежал к тому типу южан Америки, которые находили неуважительной к своему статусу бессмысленную волокиту за женщиной; Симона была готова сделать волокиту не бессмысленной, но здесь, опять же, колом преткновения вставали все те же южные предрассудки. Ей ни за что не объяснить свою готовность делиться с другой дамой, особенно после того, как менее двух часов назад удобно выкрутилась, женой же ему и попеняв.
- В самом деле,  - пока официант отошел за заказами, отвлекая прочих к своей персоне, чуть наклонившись вперед над столом, быстро прошептала Симона, сверкнув взглядом,- прекратите  нагонять грозовые тучи на наш стол! Когда я  захочу развлечь себя вертопрахом и повесой, я вам обязательно сообщу, притом письменно, а пока что я имею до вашего приятеля исключительно деловой интерес. Видите вон ту особу, справа от нас? Это Анна Джонсон, достопочтенная мать своего большого богобоязненного и приличного до неприличия семейства. И, уж поверьте, мой дорогой, у меня есть причины желать испортить ей и сон, и аппетит, для чего месье  Робертс может послужить как никто другой! -  закончив это спешное просвещение, она тотчас выпрямилась, снова нацепив на лицо светский лик.
[nick]Simone Rinaldie[/nick][status]экс-прима[/status][icon]https://a.radikal.ru/a19/2001/f8/6945ecfa5ce9.jpg[/icon]

+1

10

[icon]https://d.radikal.ru/d25/2001/06/215a87173a42.gif[/icon][status]граф Фэнтон[/status][nick]Charles Norrington[/nick]
[indent] На этом не зародившийся подобно буре над вершинами гор диспут был внезапно прекращен, поскольку граф не перетрудил себя сколько либо важным ответом на это признание. Только скромной фразой, процитированной на языке первоисточника – довольно сносном французском – ограничился он на этот счет, негромко произнеся в ответ слова Люка де Вовенарга.
- Нет обиды, которой мы не простили бы, отомстив за нее. – И далее сдержанно замолчал, сцепив руки в замок сплетением пальцев, упираясь ребрами ладоней в край стола в позиции выжидания. Зловещая в чем то неуловимом улыбка вышла к прогулке по тонким губам, но глаза лишь раз бросили на упомянутую даму небрежный взгляд и позабыли о её существовании, полостью посвятив свое неутолимое внимание даме, что сидела напротив и обеспечила его неотвратимо обещанным синяком на ноге.
[indent] Симона Ринальди. Графиня де Верн. Миссис Диккенсон. Сколько еще имен могло водиться за душой этой женщины, о которых он не знал пока и каждое из них трепетно хранило целую историю, ему неизвестную. Совершенно точно можно сказать, что свое платье Симона снимала с большей легкостью, чем обнажала душу в событиях прошлого и если сложить все крохи, коими Чарльз владел, не соберется и ржаной корки. Париж внезапно обнажил ему это имя Ринальди, за которым размоталась лишь жалкая часть событий, та, что прошлась ветром по самой французской столице и близлежащим к ней городам, наконец соединив в одну линию приму Опера Популер и графа де Верн. Отважный должно быть был этот человек, если имел смелость не просто ухаживать за артисткой сомнительной репутации, но даже и жениться на ней. Происходя сам из семьи, где очень строго старались соблюдать некие непреложные принципы, Норрингтон без излишнего напряжения фантазии мог представить степень негодования окружающего общества. Мораль держится на страхе перед последствиями пренебрежения ею и так всегда было и будет.
[indent] Он страстно увлекся этой игрой в расследование великой тайны, как будто она имела какое-то мистическое, необъяснимо важное значение для него теперь. Словно та легенда, которая гласила о необходимости произнести настоящее имя демона, чтобы навсегда получить над ним власть. Но все оплаченные доносчики смогли сообщить лишь о том, что граф де Верн был человеком немолодым, скромным и с хорошей репутацией. Его женитьбу в обществе восприняли скорее как наивное, но благочестивое романтическое желание спасти погибающую в пороке душу красавицы, чем яростно осудили. Французы, что с них можно спрашивать, только среди них живет дикое стремление оправдать любое преступление, если в основе его лежит страсть или влюбленность.
[indent] Норрингтон – глядя на женщину – сомневался, что граф де Верн грезил чьим-то спасением, скорее готов был согласиться сойтись на версии о стремлении к обладанию на всех правах как чем-то эксклюзивным. Но эта миссис Джонсон не вызвала у него впечатления особы достаточно высокого круга, чтобы иметь власть оскорбить или ранить такую даму как графиня де Верн. Значило ли это возникновение нового кусочка мозаики, обещающего пролить свет на новый момент, скрытый от него?
Отобедав, он вежливо изъявил желание самолично отправиться верхом до железнодорожной станции, чтобы встретить обещавшего с  этим поездом навестить их Энтони. Вернее сознаться – граф лишь уведомил о своем решении, еще находя в себе потребность сердиться на ранний инцидент, без должных объяснений сразу породивший в нем причины к переживаниям. Из немногих доступных ему вольностей взросления в некогда богатом доме именно верховая езда была любимым его занятием и потому в ней и каждом с ней связанном действии Норрингтон преуспел достаточно, чтобы не бояться дерзнуть отправиться горной дорогой через ближайшие поселения проездом на двадцать миль до станции в седле, не планируя остановок к отдыху раньше, чем достигнет железной дороги.  Сопровождаемый заинтересованными взглядами скучающих, он вышел к площадке, куда лакей уже вывел оседланного скакуна, следуя распорядку дня хозяина, и без особой опоры на стремя вскочил в седло, демонстрируя в легкой потребности растревоженной души к хвастовству завидную ловкость. Застоявшийся конь – при явной горячности нрава – немедленно взялся танцевать, грызя вспенившимся ртом трензель  и тотчас почувствовал посыл к дозволению сорваться с места, как пальцы послабили поводья. Лихо выдав от нетерпения истосковавшихся по бегу мышц «свечу» на радость всем любителям зрелищ поблизости, гнедой тонконогий красавец понесся вскачь прочь от отеля, уже зная направление в силу неоднократного повторения.
[indent] Поезд должен был прибыть уже к вечеру, а потому имея планы на некоторые действия в период ожидания в городе, Норригтон не слишком переживал о том, что возвращаться им придется затемно.  Несмотря на территориальное расположение, эта дорога была в этих местах одной из немногих, которую заботливо сохраняли в хорошем проезжем состоянии. К тому же почтовый экипаж, который почти наверняка предпочтет арендовать его гость, предполагал возвращение гораздо более на медленной скорости, поскольку нет никакой нужды на двадцать миль гнать галопом экипаж, чтобы вымотать лошадей гораздо быстрее менее утомительной для них рыси.

+1

11

[indent] О нет, Симона не была благочестива, а её помыслы бродили далеко от благотворительных и человеколюбивых. Жизнь, с самого начала изрядно побив еще одну пришедшую к ней душу, намертво вколотила ненависть к тем, кто этой самой судьбой был обласкан, никогда не знал горя больше, чем не того цвета лента на платье и пересоленная баранина к обеду, зато брал на себя право с надменностью помазанника божьего судить всех вокруг. Нет денег – плохо работают, нечем детей кормить – плодятся как мухи, рожали бы меньше, работодатель домогается – сама спровоцировала, вертихвостка. И все тому подобное.  Как отвратительные жирные мучные черви, эти людишки жрали чужое по сомнительному праву и считали, что лучше знают жизнь.
[indent] Единственным достоинством миссис Джонсон было только приданное, которое отсчитал за неё папаша, но ни красоты, ни ума ей природа не отвесила; изображая святость, эта женщина поливала всех грязью с видом палача, искренне считая, что имеет на это право, потому что каждый день ходит в церковь. Она загнобила свою служанку, которой и так не повезло попасть в сети одного повесы и забеременить от него; опозоренная, лишенная работы, девушка повесилась. И никто, даже сама миссис Джонсон, нисколько не стыдившаяся своего поступка, не знала, что сидела рядом не только с той актриской, в адрес которой шипела когда-то в Лондоне как паровоз, но и женщиной, которая была старшей сестрой той самой восемнадцателетней горничной, окончившей свою жизнь на старом суку.
[indent] Это было давно. Но не настолько, чтобы можно было забыть; своей семьи, прибыв на гастроли, Симона, теперь уже Ринальди, не искала, потому что не видела смысла. Она все еще знала, кто они и где живут, но, откровенно говоря, попросту не осмелилась к ним явиться, снова ступить в этот оплот нищеты, из которого вырвалась только потому, что её, фактически, продала родная мать. Да, бедняжка Мэри, она понимала, что это единственный шанс для дочери жить лучше, потому что в этих трущобах вся её красота увянет вместе с ангельским голосом, и, если не прачкой, то быть ей шлюхой в дешевом борделе. Но, проезжая мимо в закрытом экипаже, Симона все же приказала кучеру остановиться напротив знакомого старого дома, и, приоткрыв занавеску, долго смотрела туда, пока слезы не заполнили глаза, сорвавшись по щекам бесшумно. Наведя справки, была даже рада, что сестры смогли пристойно пристроиться к работам в хороших домах… пока не узнала о незавидной участи малышки Кейтлин.
[indent] Окончив с трапезой, женщина поднялась из-за стола, пройдя мимо своего врага с тем видом, с каким проходят мимо шакала львицы, не дрогнув ни одним мускулом, но искоса не сводя глаз с её хорошенькой юной спутницы. Сколько ей, этой милашке? Лет семнадцать, как было Кейти? Тем лучше, посмотрим, моя дражайшая и благочестивая миссис, какие набожные песни вы запоете, когда ваша дочь окажется в столь же незавидной участи, как моя сестра. Но даже тогда, милейшая, не думайте, что это конец господних испытаний; Господь всегда баловал вас, и, раз уж у него бесполезно дожидаться справедливой платы для вас, я согласна обратиться к Дьяволу. Не иначе, как для того он нас здесь и свел, после стольких лет, так удачно. Теперь козыри в моей руке.
[indent] Устроившись в кресле-кочалке на террасе, экс-прима лениво обмахивала себя пушистым белым веером, наблюдая, как главный козырь любой мести взлетает в седло; она щурила свои серые глаза, загадочно улыбаясь под прикрытием веера, планируя сполна насладиться грядущим. Вот он – её ведьминский кот, её слуга Дьявола во плоти на почве грешной земли, способ рассчитаться за давние, но не зажившие обиды; нельзя не признать, что можно залюбоваться тем, с какой непринужденной легкостью темная фигура приподнимается в седле на каждый толчок копыт от земли несущегося вскачь коня.
Что ж, вскоре игра начнется вовсю, подумалось Симоне. Конечно, ничего общего с Дьяволом у Норрингтона не было, хоть вряд ли было и с Богом, здесь они оба были равными по уродству души грешниками, но все же она не раз подмечала, какое влияние оказывает его гнев на людей, которые заранее съеживаются и жаждут спрятаться как можно дальше, и это забавляло. Хотя сама графиня ничуть не могла похвастаться меньшим ощущением оторопи в подобный момент, но вида не подавала,  не давала себя задавить и запугать.
[indent] Проводив графа взглядом, пока он не скрылся в изгибах горной дороги, Симона выпила еще два бокала красного вина, потом составила компанию двум кумушкам в прогулке по окрестностям.  Потом, слегка перекусив вместо ужина, поднялась к себе в номера, где, избавившись во славу одиночества от утомляющих корсетов и тяжелых юбок, в тончайшем кружеве отдыхала, убивая время с книгой; текст шел плохо, она постоянно кусала губы и посматривала на часы, вся целиком отдавшись охватившей её жажды мести, и каждая минута ожидания казалась вечностью. Наконец, через открытые окна заслышав внизу шум, Симона облачилась в широкое и теплое, в китайский манер расшитое, домашнее платье – халат, стянув его на талии широким поясом, и, эффектнее  разложив волосы на плечах, чтобы придать им вид завораживающей небрежности, пощипав себя за щеки для жаркого румянца,  была готова встречать гостей, с той же книгой устроившись полулежа на диване.
[nick]Simone Rinaldie[/nick][status]экс-прима[/status][icon]https://a.radikal.ru/a19/2001/f8/6945ecfa5ce9.jpg[/icon]

+1

12

[indent] Энтони Робертс соизволил явиться в сопровождении весьма разбитной с виду девицы, разряженной в дешевые, но яркие тряпки и густо накрашенной. Она без устали жеманничала, отпускала пошлые шуточки и сама же громко – открыв неприлично рот – хохотала, прижимаясь к плечу кавалера, которого держала под локоть. Самого кавалера такая спутница ничуть не смущала, он – преследуемый носильщиком, волочащем его чемоданы, - угодливо слушал её анекдоты и даже посмеивался им, вертя головой во все стороны, чтобы не пропустить своего «приятеля», как он самовлюбленно и лестно для себя в чужом кругу называл графа Фэнтона, что сразу прибавляло ему всеобщего восторга.
[indent] Пропустить графа не вышло – он единственный без всякого зазрения совести выехал на своем холеном гнедом жеребце прямо на перрон, вызвав тихую бурю негодования – но ни одно из проклятий не рискнуло быть озвученным достаточно вслух, чтобы не создать риска быть услышанным всадником.
- А вот и мой дорогой друг! – громко шепнул Робертс своей даме, ожидая такой же бурной реакции восторга от его связей, но проститутка явно больше испугалась, чем восхитилась, подобравшись и попятившись. Луиза Мишон, многие годы проработав в парижском борделе не мало видела подобных господ, но вряд ли имела  о них воспоминания достойные. Разгул богатых аристократов многим её товаркам стоил здоровья и даже жизни.
- Ты опоздал, - вместо приветствия недовольно сделал выговор граф, придерживая гарцующего скакуна коленями. На девицу Норрингтон бросил лишь один – полный пренебрежения – взгляд и более не обращал внимания, ничуть не удивленный тем, что даже в деловую поездку к курортам этот распутник обязательно притащит легкую в доступе барышню.
- Помилуйте, друг мой, - воспротивился обвинению Энтони, примирительно поднимая руки и смеясь, - то, клянусь, ни капли моей вины, наш поезд задержали на предыдущей станции. Позвольте представить вам мою прелестную спутницу, мадемуазель Луизу Мишон.  – Девица, все еще не обретя утерянной уверенности, скованно присела в книксен. – Перед вами, милая Луиза, мой дорогой друг -  Чарльз Норрингтон, граф Фэнтон.  – Но все его попытки вернуть непринужденную атмосферу были встречены непробиваемой стеной, граф не проявил и капли вежливости, даже не спешился. Его сердитый взгляд блуждал между гостем и его дамой, серо-голубые глаза в сумерках под тяжело нависающими бровями казались темно-серыми как предгрозовое небо.
[indent] Истина была проста, опытному глазу вполне ясна и понятна и состояла в том, что граф был ревнив. Обладая в некоторых аспектах обостренными, совершенно звериными в своей чуткости инстинктами, он нутром ощущал, что его любовница совершенно не питает к нему никаких романтических чувств, и – не удовлетворенный этим как любой любящий человек – злился и в каждом мужчине вокруг осознавал угрозу. Робертса же Норрингтон теперь на дух не выносил из-за потенциальной опасности того и не собирался демонстрировать тому возможного радушия. Одна мысль о необходимости несколько дней терпеть этого прохвоста вблизи от Симоны приводила в ярость и сметала все благовоспитанные манеры.
[indent] Отделавшись ничего не значащими фразами от беседы, в которую его пытались вовлечь, Чарльз направил пару к ожидающему экипажу, отказавшись к ним присоединиться и оставшись в седле. На пути обратно он буквально возглавлял их процессию, держась впереди – хотя гнедому уже не позволялось перейти в галоп – потому что даже с двойкой цугом экипаж шел туго, грохоча большими колесами о камни, попадающие по дороге в результате падения с гор. Пока Робертс в экипаже предавался восторгам предвкушения отдыха на водах, его работодатель находился в тревожных переживаниях – не обнаружит ли он графиню в чье-то интересной компании.
[indent] Матушка укоризненно пеняла Норрингтону в последних письмах о том, что он совершенно недопустимо оставляет так надолго в скорбном одиночестве свою любезную супругу и с точки зрения общественных норм по части приличий брака была абсолютно права. Но – хоть Чарльз и признавал это – граф был не в силах превозмочь тот факт, что в разлуке с Симоной больше сходил с ума от ревности, чем сохранял свою энергичность к плодотворной работе в делах. После её переезда в Монреаль он почти полгода был вынужден отсутствовать в виду важных дел по имению и под конец извел всех домашних и рабочих своей непредсказуемой злобой. Тем хуже для ситуации было и то, что на все его письма Симона неизменно отвечала многозначительной интригой под подачей невинности, вроде «…а у нас все хорошо. Намедни был чудесный бал у господ Н**, я славно провела время. Господин В**такой чудак, он веселил нас с дамами преотличным каламбурами…» и демонстративно пропускала в следующем ответе требовательные запросы к тому, кто таков этот, черт побери, господин В** - чем приводила южанина в настоящее бешенство. Стоит ли удивляться, что к своим делам в Европе граф буквально против воли дамы потащил ту вместе с собой, о чем теперь сам не знает, радуется или горюет.
[indent] Подъехали они к гостинице уже к позднему вечеру, когда луна давно воцарилась на безоблачном звездном небе, а воздух был чист своей горной прохладой. В выходящих к подъезду окнах их номеров приметно мерцал теплый свет, сообщая о том, что леди изволит не спать. Передав коня конюху и дождавшись господ из экипажа, Чарльз с видом, рекомендующим согласиться, спросил, угодно ли им сразу отправиться отдохнуть с дороги  с отложенным к утру визитами, но Робертс соизволил желать прежде выказать свое почтение «восхитительной музе всех творцов» - то есть, мадемуазель Ринальди. В этот раз его невозмутимость одарили недовольным взглядом уже две пары глаз – видимо мадемуазель Мишон тоже не оценила этого порыва и заявила, что предпочтет лучше отдых, после чего вместе с лакеем направилась в уготованный номер.
[indent] Открыв дверь, Норрингтон испытал жгучее желание её тотчас закрыть и пинком – если потребуется – отправить гостя восвояси, перенеся все аудиенции на следующий день. И даже почти подчинился порыву – прикрывая обратно -  но Энтони, порядком привыкший к недовольным мужьям и обладающий нравом беспечным, сам шагнул в гостиную, едва не спихнув графа с дороги со словами:
- Право же, не томите! Я ехал сюда с мечтой засвидетельствовать свое почтение мадемуазель Симоне!
[indent] Женщина встречала их в таком неприличном великолепии, граничащем с распутностью и все же не опускающимся туда, что Норрингтон мгновенно припомнил злополучное ожерелье и рассвирепел, застыв  - едва закрыл за собою дверь – скульптурной композицией воплощенного негодования, тогда как гость, оглашая гостиную пафосного возгласами восхищения, театрально пал на колено подле полулежащей на бархатном диване Симоны и принялся нацеловывать любезно поданную ему в знак приветствия белую ручку. 
[indent] Граф терпел это представление не более минуты пожалуй, после грозовой тучей шагнул в их сторону, всем своим выражением лица сообщая любовнице, что намерен вышвырнуть её гостя в окно, если она не предпримет ничего разумного, чтобы этому помешать.
[nick]Charles Norrington[/nick][status]граф Фэнтон[/status][icon]https://d.radikal.ru/d25/2001/06/215a87173a42.gif[/icon]

+1

13

- Графиня, вы восхитительно прекрасны! Какое счастье вновь лицезреть вас! – Симона охотно подставила руки чужим поцелуям, милостиво улыбаясь. Робертс был из того типа мужчин, что волочился за каждой юбкой, надо признать, не без успеха, поскольку был словоохотлив и умел обласкать слух любой особы, вдобавок, он был хорош собой и статен, но при этом он имел нечто сродни потребности обязательно быть «пылко влюблен» . В средние века иметь даму сердца было модно среди кругов знати, в этом же случае это, кажется, было необходимо ему самому; не имея никакой перспективы получить Симону в свою постель, он, видимо, решил короновать её эти сомнительным, с её точки зрения, титулом и всячески своей фантазии подыгрывать. Но, если его ветреный нрав только больше пьянел от препятствий, а привычка вольной жизни в полусветских кругах Парижа приучила не слишком опасаться гневливых любовников, да и мужей, в общем-то, тоже, то бывшая прима не была так беспечна.
[indent] Она элегантным и непринужденным жестом отобрала из-под чужих губ руку ровно в тот момент, когда в холодных волчьих глазах блеснул желтоватый огонек, и, с милой улыбкой протягивая руку теперь уже в сторону Чарльза, движением пальцев поманила его, точно призывая взять её за руку.
- Не стойте там, мой дорогой, идите к нам, - сладкоречивая сирена, прекрасно осознающая угрозу. Хотя чужие эмоции бывают забавны, и иногда так и хочется совершить тонкую провокацию, шевеля их для своего ублажения, сейчас был совсем не тот случай. Норрингтон обидчив, мстителен, жесток и, что немаловажно, ревнив, а Симона не намеревалась совершать ошибки самовлюбленной куртизанки, бесившей любовника до той поры, пока эта мстительность и жестокость не выплеснулась на неё же. Упаси Господь, в её положении пока что всё прекрасно, и менять ничего Ринальди была не в настроении.
[indent] Она увлекала, очаровывала, опутывала сладкими речами, лукавыми жестами, хитрыми словами, вовлекая Робертса в свой замысел, томным движением ресниц выражая одобрение и подпитывая фантазии чувственным изгибом губ в улыбке. Но её действия происходили под строгим контролем разума, не давая забываться, а пальцы одной руки так и продолжали цепко сжимать запястье графа, не выпуская, точно следя за пульсом. Она горела свое задумкой, жаждала её, как голодный вампир желает крови, и уже грезила падением нравов и морали для той, что так ими дорожила. И Симона очень хотела, чтобы Норрингтон так же увлекся этой идеей, перестав с недобрым прищуром наблюдать за неё. Робертс-то увлекся, почти сразу; конечно, ведь вместе сошлись такие вещи! Его любимое само по себе занятие в охоте на женщин, вызов как охотнику сопротивления добродетели, все это на полном пансионе курорта, да еще по просьбе «дамы сердца», на чью милость он все равно надеялся. Забыта была даже подружка, настолько он оказался охвачен коварством замысла и клялся с утра непременно же начать его воплощение для удовольствия графини. Наконец, когда все было обсуждено, с попутным опустошением двух или трех бутылок шампанского вина, Симона деликатно намекнула гостю, что пора отправляться ко сну, и Робертс, к своему счастью, к таким вещам имел моментальное понимание, откланявшись.
[indent] Сбрасывая театральную маску примы, Симона подняла руки, проводя ими по вискам и погружая в волосы, пряча под ладонями лицо. На мгновение, лишь на одно мгновение, прячась от света в темноте, она усомнилась в том, правильно ли поступает. Быть может, стоит забыть? Простить? Отпустить прошлое на ветер, и больше не копаться в нём? В сущности, свою сестру она практически не знала и даже не помнила особо, и понятия не имела, с чего тогда так взъярилась. Может, причина была в том, что саму себя представила на том месте, где вполне могла бы быть, сложись все иначе? Как хотелось тогда человеческого милосердия, сострадания, доброты там, под холодным ветром грязных улиц; но люди злы, эгоистичны, они были такими и такими останутся, и месть ничего не изменит, а все равно так и жжет под ребрами злобным предвкушением расплаты.
- Какой же я ужасный человек, - уронив руки на грудь, не поднимая головы с спинки дивана, лениво повинилась женщина. – Просто ужасный. Но мной хотя бы движет желание, потребность... - чуть повернув голову, чтобы видеть графа, она улыбнулась насмешливо, - но вы, Чарльз, еще хуже. Разве ваш долг доброго католика не состоит в том, чтобы помешать такому коварному злодейству и спасти честь невинной девушки?
[nick]Simone Rinaldie[/nick][status]экс-прима[/status][icon]https://a.radikal.ru/a19/2001/f8/6945ecfa5ce9.jpg[/icon]

+1

14

- С каких пор я в ваших глазах обрел статус доброго католика, позвольте прояснить мне эту тайну, - откликнулся почти сразу же граф, глядя в мерцание золотистой шипучей жидкости в бокале, который от безделья и равнодушия к питью раскачивал меж пальцами в левой руке. Мужчина скучно коротал минуты, наблюдая за переливами искр в нем и за всю беседу не совершил иного действия, едва получив хитрое приглашение присесть, так и просидел подле Симоны, положив ногу на ногу и изредка делая скупой глоток из своего бокала, в прочее время перекрещивая и руки, что лежали на находящемся из за позы в более верхнем положении бедре.   – Но с тем, что человек вы, Симона, ужасный, даже не посмею спорить. Дьявольски ужасный.  – Всё это он произнес размеренно, не меняя в голосе ничего от отстраненной позиции светской беседы, хотя внутри порядком расходились в буре страсти, которые попали вновь в подчинение, но совершенно точно ни капли не угасли.
[indent] Нет ничего прискорбнее признавать свою угнетающую потребность в ином создании, при полной свободе от этого в том.  Норрингтон ощущал себя зависимым в этих потребностях видеть эту женщину, получать её внимание, владеть ею и всё это мог обрести без всяких чувств и ухищрений за счет одних лишь денег, но главную  - не дающую душе покоя – потребность утолить покупкой никак не мог и потому страдал. Всем своим сердцем он любил Симону Ринальди, Симону де Верн, Симону Диккенсон – во всем многообразии её тайн, образов и лиц – и более того, был пьян этим безумием чувств, поглощен ими как стремительным горным потоком, несущим ослабшую жертву к обрыву и сознательно готов на преступление против любых – божьих и человеческих  - законов по одному лишь желанию возлюбленной, терзаемый невыносимым желанием в ответ лишь одной платы – чтобы Симона его любила.  И каждый раз вновь видеть в блеске её глаз лишь хитрый расчет становилось всё более мучительно.
[indent] Чарльз поклясться был готов, что в взгляде, отданном в моменты обсуждения злодейства Робертсу, было больше чувств, чем в любом из тех, что даровались ему.  И печально вспоминал, как утешал свое самолюбие, насмехаясь над де Верном мнением, что в том видели лишь денежный мешок, при всей ответной страсти в пустоту равнодушия. Старый покойный граф за те насмешки судьбой сполна был отомщен – его осмеявший сам в этот денежный мешок превратился и не больше оного. Ни относительная молодость, ни внешняя привлекательность, ни прочие достижения не увлекали в нём итальянку, она оставалась безразлична ко всему, кроме проклятых денег и сопутствующего им влияния.
[indent] Наклонившись вперед, чтобы отставить бокал на твердую поверхность столика, и вернувшись назад в положении, мужчина с вкрадчивой медлительностью завладел покоящейся расслабленно рукой дамы, поднося её все так же медленно к своему лицу, чтобы прикоснуться сухими сомкнутыми губами поцелуем к теплой коже – слегка влажной – на внутренней стороне хрупкой ладони. Пьянящее очарование витало вокруг, сотканное из этой жаркой одержимостью чем-то подобным мести, и удержаться, не попытавшись окунуться хоть краем в этот бушующий водоворот, еще не успокоившийся, хотя бы таких – но бурных! – чувств, было невозможно.  Если закрыть веки в момент соприкосновения губ с кожей, легко вообразить, что эта частота пульса и разгоряченность тела вызвана иного рода волнением и благополучно обмануться ненадолго.  И – как бы не велико было нетерпение – он уже сполна выучился тому, как непредусмотрительно жадно хватать итальянку в свои объятья, из которых она легко могла выскользнуть со всем негодованием или сменить бесстрастность на презрительное терпение, что разумеется совершенно точно было еще более худшим развитием событий. Потому, немного развернувшись – отчего коленом теперь соприкасался с её укрытой тонкой тканью ножкой – граф с смиренной покладистостью наслаждался тем, что покрывал неспешными и лишенными подобострастной навязчивости поцелуями прежде одну руку, а после и другую, своей  дамы.
[nick]Charles Norrington[/nick][status]граф Фэнтон[/status][icon]https://d.radikal.ru/d25/2001/06/215a87173a42.gif[/icon]

+1

15

[indent] Чарльз ошибался, даже не подозревая, насколько, полагая, что Симона по настоящему охвачена чувством, пусть даже таким неприглядным; если бы он ей об этом предположил вслух, она бы громко рассмеялась, потому что это был азарт, а не страсть. Хотя, конечно, кто-то поспорит, утверждая: что есть азарт, как не страсть? Но она была не согласна с таким мнением, потому что азарт – чувство, знакомое охотнику, идущему по следу. Разве можно описать как страсть то, что испытывает хищник, настигающий добычу, чувствующий, как все короче и короче становится временной интервал между следами, на которых он ощущает волнующий запах скорого ужина? Запах горячей, пульсирующий по венам крови, которая скоро заструится меж его зубов, отнимающих жизнь, частично соскальзывая по языку прямо в горло, дразнящим предвкушением наполняя желудок. То же самое ощущала итальянка, словно сам Дьявол подталкивал её под руку, призывая преступить границы христианских добродетелей, впустить Зло в мир, любезно отворив ему еще одну дверку.
[indent] Милостиво взглянув на Норрингтона, она, сама не понимая того порыва, который целиком овладел её разумом, вдруг выпрямилась, садясь, и серые глаза сверкнули, как отблеск молнии на запотевшем от дождя стекле. Чуть улыбаясь приоткрытыми губами, за которыми в темноте рта белел край зубов, она, склонив голову набок, долгим взглядом посмотрела на графа. Вдруг освободив одну руку из его, поднесла ту к его лицу, фиксируя меж пальцами острый упрямый подбородок, заставляя отвлечься от занятия и смотреть в ответ в её лицо.
- Верующие так много говорят о спасении душ, - вкрадчиво произнесла Симона, смакуя каждое слово, - но так мало готовы ради этого сделать; страдания пугают их, а не очищают, и страх неизменно толкает в пропасть. Они придумали столько заповедей, столько правил, чтобы держать низменную часть своих душ в узде, - женщина улыбнулась широко, саркастично, обнажая зубы, немного запрокинув голову назад, а телом, напротив, подавшись вперед. – Разве хоть у кого-то это вышло? Разве доблесть в победе над пороками, когда ты лишен искушения ими? Когда надежно спрятан в свой выстроенный коробок, где можно так долго, о, так долго разглагольствовать о том, как падки на слабости те людишки, там внизу, забывая, что эти несчастные живут в болоте из этих слабостей, в мерзкой трясине из грехов, в которой тонут, лишь пытаясь выжить, их тогда легко порицать, возвышая себя.  Какой соблазн, не правда ли, уверовать в свою неискушенную святость и назначить самого себя посланником Бога на земле, взяв власть судить и карать? Чудесная миссис Джонсон из таковых, уж я знаю, и её дитя, такое невинное, очаровательное и безобидное для Вас, нет сомнений, уже считает себя выше всех вокруг, прикрываясь своей святостью. Я не хочу ей зла, мой дорогой, если вы находите, что потому я ужасна, я лишь хочу задать равные условия и посмотреть, останется ли чистой эта святость, когда окажется во власти настоящего искушения, сможет ли противостоять испытанию так же стойко, как проповедует. – Перестав держать подбородок мужчины и откинувшись обратно, облокотившись той же рукой о спинку дивана и поджав к себе ноги, она иронично прищурилась.
- А ваша чудесная супруга, граф Фэнтон, не из того же ли племени? Наказывая прислугу, она замаливает грехи у Господа? Подает нищим у паперти и гордится этим? А потом штрафует портниху и, наверно, этим тоже гордится? Ведь работу надо делать хорошо и не прибедняться… - женщина хищно оскалилась, - и мне вот интересно, ваши грехи она тоже замаливает? Взывает к вашей совести? Просит задуматься о спасении души, Чарльз?  - вновь внезапно сменив позу и подсев почти вплотную к графу, приобнимая рукой его за шею, перебирая пальцами черные как вороново крыло кудри, она вдруг перестала усмехаться, сделавшись серьёзной. – Что вы тогда чувствуете? Злобу? Или стыд? Задумываетесь ли, как на самом деле ваша жена проводит свои дни в столь долгом отсутствии мужа? – и вот теперь она снова ухмыльнулась, щуря серебристо-серые глаза, зрачок в которых стал совсем крохотным.
[nick]Simone Rinaldie[/nick][status]экс-прима[/status][icon]https://a.radikal.ru/a19/2001/f8/6945ecfa5ce9.jpg[/icon]

+1

16

[indent] Светло-голубые глаза графа  холодно блеснули в темноте, возникшей из-за такого положения головы, в котором свет падал ему наискосок в затылок и погружал лицо в тень, но мужчина покорно подчинился пальцам, сжавшим его челюсть довольно ощутимо. И с сузившимся от недовольства зрачком  в темноте под верхним рядом ресниц ставшей еще более глубокой молчаливо смотрел на собеседницу, пока та размышляла вслух, потому что для ответов он не задавал ей повода.
[indent] Симона не пыталась откровенно – подобно многим женам или любовницам его компаньонов – подмять графа под свой каблук, диктуя неприкрыто и властно свою волю в любом её проявлении, и только это обеспечивало удивительным образом желание Чарльза ей потакать, потому что поступи она иначе, он бы рассвирепел и обозлился. Слишком много было за последние пять лет людей вокруг, которые желали навязать свою волю Норрингтону, не спрашивая его мнения и желания на этот счет, их список начинался от матушки, прочих родственников и продлевался до всех, с кем приходилось иметь дело, особенно – английских высокомерных ублюдков, находивших поступок предыдущего графа Фэнтон с этим странным завещанием на имя дальнего родственника дурным тоном. 
[indent] Ничего, ничего. Им всем пришлось подвинуться, запихать себе в глотки свое хваленое себялюбие, потому что война или ломает людей, или учит добиваться своего любой ценой. Любой. Вокруг меня все отныне и всегда будет только так, как угодно мне, чего бы это не стоило. И вы, моя дорогая Симона, тоже подчинитесь моим правилам – однажды. А если не захотите добровольно, оценив наконец по достоинству мое к вам расположение, в конце концов, я вас заставлю, любовь моя. Любой ценой.
- Я имею замечание, что моя любезная супруга вас, Симона, занимает много чаще мыслями о ней, чем меня. – Весь порыв страсти улетучился, как унесенный от костра ветром дым, и Норрингтон, насупившись недовольно, ответил довольно сухо и без приветливого энтузиазма. Тем более, что  одно прикосновение сменилось другим, но оба они больше походили на ласку породистой собаки, чем приятного к обществу мужчины,  и это – вкупе с тяжелыми мыслями – злило.
[indent] Симона действительно слишком часто вспоминала миссис Норрингтон, до которой графу не было дело ровно пока она самолично не нарушала его покой своим появлением и тоненьким голоском, будто вечно погруженным в горечь и печаль.  Вероятно ей нравилось наслаждаться своими страданиями и потому их пестовала, возносила, преумножала и отыскивала даже там, где легко могло отыскаться подобие счастья и радости, чем жутко утомляла мужа, который не понимал этой потребности. Поэтому стоит ли удивляться тому, что  с каждым месяцем их брака в поместье Чарльз старался проводить все меньше времени, чем огорчал еще и матушка, которая без устали уговаривала его о христианским добродетелях южан, согласно которым свою супругу полагается любить и уделять ей внимания,  не унижая доброго имени нехорошими слухами о своих возможных связях с иными, не такими добропорядочными, женщинами. 
- К чему все это, миледи? – почти сквозь зубы прорвалось сердитое. – Вы к чему-то желаете меня подтолкнуть? Убедить сделать что-то? Вы ничего не говорите просто так, Симона, это я уже постиг сполна, но не могу уловить четкой картины, что на этот раз кроется в ваших дьявольских устах за этими едкими словами. Чего вы хотите, чего? – не удержав импульса в теле, остро потребовавшем движения от мысли, пронзившей разум, Норрингтон резко вскочил на ноги и почти пробежался по комнате, так быстр был его шаг, пока не остановился в глубокой тяжести раздумья возле камина, опершись через выставленную руку всем весом на мраморную полку над ним и опустив взгляд в пол. 
- Я понял, кажется, ваш посыл, леди.  Ваше непомерное тщеславие не уживается с положением любовницы – я прав? – через плечо он ненадолго покосился помрачневшим взглядом на женщину позади себя.  – Вас злит, что вы – такая яркая, прекрасная, неповторимая – не обладаете теми полномочиями, которыми награждена в обществе несчастная миссис Норрингтон, графиня Фэнтон, милостью формального обряда? Ох! – неуместно и саркастично рассмеявшись коротким злобным смехом и скрещивая руки на груди, Чарльз повернулся, но остался на месте, прямо взирая на Симону из-под сдвинутых бровей, не сочетающихся с этим смехом, который – впрочем – быстро прекратился. – А может, милая Симона, вы просто ненавидите эту мисс Джонсон за то, что её происхождение, чистота и непорочность в самом скором времени обеспечит ей то, что никогда не предложат уже вам, - законный брак с уважаемым и состоятельным человеком из хорошей семьи, в которой её примут ласково и радушно, потому что она этого достойна? Бедная миссис Диккенсон, у всех этих леди, на которых вы скалите ваши жемчужные зубки, есть то, чего никогда не будет у вас, вот и вся причина вашей желчи в их адрес.
[indent] Где то уже в самом начале этой тирады проблеск здравого разума в паническом ужасе кричал своему владельцу заткнуться, пока вся его злоба не вылилась необратимо. Но Чарльз ничего не мог с собой поделать – его подстегнуло так сильно внутреннее беснование, что было слишком поздно пытаться с этим совладать. Причиной же этому стало совсем не то допущение, что Симона могла завидовать его жене и желать занять её место, на это обстоятельство Норрингтон бы самодовольно порадовался, но как было снести с завидным спокойствием тот нюнс, что желала Симона не его получить в полную и закономерную свою власть, а лишь те преимущества, что давал бы официальный статус жены.  И с этого осознания граф взбеленился, дав волю языку.
[nick]Charles Norrington[/nick][status]граф Фэнтон[/status][icon]https://d.radikal.ru/d25/2001/06/215a87173a42.gif[/icon]

+1

17

[indent] Южане вообще были консервативным и очень деспотичным народом;  даже сейчас, когда по всей цивилизованной Европе женщины разных сословий пытались получить права, уважающие их личность так же, как совсем недавно получили те, что уважают их возможность финансово себя страховать, их леди сидели тише воды, ниже травы, разумеется, во имя своей гордой добродетели делая вид, что это лишь оттого, что семья для них главное, а авторитарность мужа им по нраву.  И Чарльз Норрингтон не был исключением, достаточно вспомнить несчастную Эдну, которая была буквально вышвырнута из лона семьи только за то, что пожелала при мысли  о браке выбрать того, кого могла бы любить, а не того, кого одобрил брат.
[indent] Симона, не первый день имея дело с самыми разными от состояния до характера мужчинами, прекрасно знала, что они все в своей породе честолюбивые собственники, для которых женщина, в сущности, просто одушевленная вещь. То, чем они владеют так же, как лошадьми, экипажами, домами или участками земли; даже если в кармане у них всего один цент, возлюбленная или жена все равно вещь, так же, как этот кусочек железки. В браке все века женщина всегда обязана, без конца и края, обязана исполнять предписания, которые даже не сама себе выбрала, и некому пожаловаться на тяжелую долю, потому что все вокруг, даже соседки и подруги, скажут, что нечего роптать, такова твоя доля. Мы терпим, наши матери терпели, наши бабушки терпели, так почему ты должна быть особенной?
[indent] Когда-то давно, еще совсем юной девушкой, с вбитыми в голову матерью классическими ценностями, Симона, конечно, мечтала однажды выйти замуж за человека, не важно, какого достатка, лишь бы он безмерно её любил, а уж вместе, двумя сердцами в унисон, они бы преодолели любую беду. Но, окунувшись в жизнь успешной примы, которая лишь делает вид, что подчиняется, но сама выбирает, по какой дороге пойти, как распорядиться деньгами или кому улыбнуться, при всей нестабильности положения, она сделала определенные выводы. А, побывав дважды замужем после, окончательно в них убедилась. Разве кто-то из её мужей смог её защитить? Один, наивный, думал жить вечно, обнимая молодую красавицу, но даже не предусмотрел вариант, как ей будет, когда его не станет, хотя бы в финансовом плане. Итог: все состояние ушло к брату, который и участью вдовы распорядился со всем мужским деспотизмом. Второй муж, увлекшись погоней за собственными демонами, позабыл и про жену, и про сына, потерял все деньги, и, помимо своей дурной головы с капризами, без зазрения совести возложил на плечи супруги, помимо уже лежавшего там малолетнего ребенка, перспективу униженной борьбы с нищетой в ближайшем будущем. О, будь она так свята, как несчастная миссис Норрингтон, то, конечно, с показной гордостью держа голову, приняла бы эту участь, ибо Церковь требует слепое «и в горе, и в радости»!
[indent] Возможно, сын однажды её осудит, но Симона не желала играть в эту пьесу. Иронично, но именно своей неспособностью защитить семью её второй муж и толкнул свою же супругу вынужденно во власть постороннего человека. Если бы все не развивалось так стремительно, если бы она сидела не на задворках цивилизации, потеряв влияние на все прежние связи, то Норрингтон никогда бы в жизни не заполучил её в свои руки, сколько бы денег у него не было. Когда-то давно, в лесах Банфа, ей даже нравился Чарльз, вызывая нечто похожее на искреннее сочувствие: ей ли не знать, каково честолюбивому, образованному человеку быть зажатым в тиски общественных догм, требующих от него определенного, соответственно статусу, поведения, которое не исполнимо в виду того, что с другой стороны еще более жестко зажимает безденежье.  Тогда ей действительно хотелось поддержать его, приободрить, дать понять, что не всем людям на свете важны лишь деньги, а личность не значит ничего. Бабушка однажды сказала ей: милая, никогда не гладь бродячую собаку, если не готова забрать её с собой. Нужно было шире осмыслить полезные бабушкины изречения, но теперь уже поздно. Теперь Норрингтон имеет стоическую убежденность в том, что в приоритете у всех все таки деньги.
- Такая пламенная тирада, граф, посвящена чему именно? – в сладчайшей полуулыбке изгибая уголки губ, елейно поинтересовалась Симона, удобно откинувшись на спинку дивана и, как прилежная ученица, сложив руки на бедре, одна поверх другой.  – Цели осудить мои корыстные устремления или матримониальные? Признаю, звучит очень впечатляюще, но, увы, милый Чарльз, вы опять не угадали. Мне совсем не интересно больше быть ничьей женой. А хотите знать, почему? – Выражение лица из-за еще сильнее изогнувшихся уголков губ стало куда хитрее. - Вашу несчастную супругу мне жаль, она не может выбирать, кому дарить свою любовь, ведь, если отважится, её ожидает позорная участь, которой она, конечно, как все ей подобные леди, не вынесет. А вот у меня такой выбор есть. – И, разомкнувшись, губы окончательно разошлись в широкой, ехидной улыбке превосходства, обнажая ровный ряд верхних зубов.
[nick]Simone Rinaldie[/nick][status]экс-прима[/status][icon]https://a.radikal.ru/a19/2001/f8/6945ecfa5ce9.jpg[/icon]

+1

18

- А! – невнятно воскликнул граф, чувствуя, что губы неподвластно его разуму трясутся мелкой дрожью, и лишь сильнее, до белизны в пальцах вцепившись в мраморную облицовку полки. Пораженный едкими словами любовницы в самое сердце, он едва не сотрясся весь от обуявшей его ярости. При всей неприступной для посторонних жестокости нрава любовь к Симоне в нем достигала безумства на грани одержимости и одна мысль о том, что она могла параллельно рассматривать в толпе окружения кого-то еще на смену, едва не лишала Норрингтона чувств от переизбытка в котле души клокочущих в кипении страстей.  Он давно убил бы её – если бы смог представить в том исцеление.
- Вы все еще искренне верите, что обладаете правом выбора? – побледневшие губы презрительно изогнулись. Отпустив полку, он сложил – с видом обманчивого смирения – руки на поясе, склонив голову и исподлобья глядя на женщину. В глубине глаз серебристыми искрами плескалась злоба. – Нет, чудесная моя, несравненная Симона! – он язвительно фыркнул, покачав головой и медленно двинулся в её сторону. – У вас больше нет выбора – забудьте о этих фантазиях! Взгляните в лицо истине! У вас больше нет выбора, ибо мы с вами заключили договор и вы принадлежите мне.  – Под эти речи, в обертонах голоса при которых звучала холодная властность, лишенная угрозы, Чарльз подошел к дивану, на котором сидела Ринальди, и под конец тирады, замолчав на мгновение, внезапно опустился перед нею на корточки, легко балансируя на половине ступни, а руки положил на колени Симоне так, что практически обхватил те. И ледяной взгляд светло-голубых глаз замер на её лице.
- Так же как и я принадлежу вам, ибо люблю вас – и вы это прекрасно знаете.  – После небольшой паузы под испытующее наблюдение за выражением Симоны, продолжил граф, печально вздохнув и несколько сумев обуздать гнев. – Я люблю вас. – С жесткостью в интонации с нажимом повторил он, при том как будто задумчиво. – Но знайте – знайте и помните! – если придет желание меня предать, что я убью вас. Но прежде того уничтожу всех, кто вам дорог. – Зловещий отблеск в глазах сделал их подобными двум кускам горного хрусталя.
[indent] В руках Норрингтона без труда угадывалась дрожь волнения, над которой он со всей своей великой волей был не властен, а щеки приобрели лихорадочный румянец, но не стоило и допускать мысли, что мужчина мог блефовать, надеясь обрести влияние в пустых угрозах. Он никогда и ничего никому не обещал из того, чего не собирался исполнить – непреложное правило, уже известное Симоне как лично, так и по наблюдениям за его взаимодействием с партнерами по торговым делам. Говоря это, он был преисполнен решимости исполнить сказанное, чего бы оно ему после не стоило.
[indent] Но едва ли не сразу после выражение лица графа приобрело заметно несчастное, скорбное выражение. Брови приподнялись внутренними краями вверх над переносицей, а внешними опустились ближе к глазам. Широко раскрытые глаза казались еще больше обычного и – увлажнившись – слегка блестели в тусклом освещении, а губы грустно изогнулись уголками вниз. Обладая богатой от природы мимикой, Норрингтон нисколько не брезговал её пользоваться, с мастерством опытного лицедея изображая в необходимой насыщенности любую эмоцию, которая была ему необходимо и сейчас был лишь наполовину искренен. Конечно, едва гнев был притуплен, на первое место вышла печаль и сожаление о том, что очередной день нелепо портился, но он доводил в выражении лица эту гамму до предела.
- Помилуйте, Симона, к чему вам постоянно необходимо доводить меня бессердечными речами до пробуждения самого омерзительного во мне? Неужели без этого вовсе нельзя обойтись? К чему вам так необходимо, чтобы я непременно являл миру – и самое главное вам -  чудовище? Вы же знаете… я этим не горжусь. Но и поделать ничего не в силах! Все, чего бы я хотел, в чем отчаянно искал спасения, это в возможности быть рядом с вами и нежно любить вас, но отчего же вам так необходимо постоянно заставлять меня верить, что вы в ответ меня нисколько не любите вовсе?
[nick]Charles Norrington[/nick][status]граф[/status][icon]https://d.radikal.ru/d21/2011/42/1792c72beb48.jpg[/icon][lz]Чарльз Норрингтон, граф Фэнтон, уроженец американского Юга, родился в 1850 году; свидетель войны, наследник английского дядюшки, продавший свою свободу за фунты стерлингов. [/lz]

+2


Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » Незавидный день для мисс Джонсон