LaurenAliceEvangeline
AndreiDara
Прыгну со скалы
Король и Шут

От Эвелин для ностальгирующих
Если бы Стивен только мог предположить, чем закончится этот вечер, то он... Никогда бы не пошел в дом Гриров? Или наоборот, сделал бы это намного раньше?
Они были друзьями, которых связывало почти семнадцать лет дружбы, да такой, когда один пойдет за другого и сделает все, что в его силах, чтобы спасти, помочь, на дать упасть в грязь лицом, причём не только в фигуральном смысле.
[читать дальше]

The Capital of Great Britain

Объявление

ЧЕЛЛЕНДЖ #5
ИГРОВОЙ
ЧЕЛЛЕНДЖИ
ИТОГИ и НАГРАДЫ
ИТОГИ ОТ
12.04

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » И немножко нервно


И немножко нервно

Сообщений 1 страница 7 из 7

1


И НЕМНОЖКО НЕРВНО*
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
https://forumstatic.ru/files/0010/f9/8d/88200.gif https://forumstatic.ru/files/0010/f9/8d/61459.png https://forumstatic.ru/files/0010/f9/8d/70879.gif

Diana Carrington & Stephen Milligan
4 марта 2021, четверг, вечер; рабочий кабинет психотерапевта

Иногда внешнее благополучие - не более, чем обманчивая обертка, скрывающая гематомы и царапины на невидимом теле души. Стоит сорвать ее, и обнаружатся прежде тщательно скрываемые, упакованные в социально приемлемые формы симптомы. Что будет, если вывернуть их наизнанку?

* аллюзия на стихотворение В.В. Маяковского "Скрипка и немножко нервно"

Текст стихотворения

Скрипка и немножко нервно
Скрипка издергалась, упрашивая,
и вдруг разревелась
так по-детски,
что барабан не выдержал:
"Хорошо, хорошо, хорошо!"
А сам устал,
не дослушал скрипкиной речи,
шмыгнул на горящий Кузнецкий
и ушел.
Оркестр чужо смотрел, как
выплакивалась скрипка
без слов,
без такта,
и только где-то
глупая тарелка
вылязгивала:
"Что это?"
"Как это?"
А когда геликон -
меднорожий,
потный,
крикнул:
"Дура,
плакса,
вытри!" -
я встал,
шатаясь, полез через ноты,
сгибающиеся под ужасом пюпитры,
зачем-то крикнул:
"Боже!",
бросился на деревянную шею:
"Знаете что, скрипка?
Мы ужасно похожи:
я вот тоже
ору -
а доказать ничего не умею!"
Музыканты смеются:
"Влип как!
Пришел к деревянной невесте!
Голова!"
А мне - наплевать!
Я - хороший.
"Знаете что, скрипка?
Давайте -
будем жить вместе!
А?"

1914

+1

2

Каково это — просыпаться утром без ощущения всепоглощающей ненависти к себе, которая плавно перетекает в ненависть к Генри, к его шлюхам и, попутно, ко всем остальным людям? Честно сказать, я уже успела забыть. Почти месяц назад какая-то наглая дрянь прислала фото изобличающие моего неверного супруга. Нет, для меня совсем не было новостью, что Генри мне изменяет — скорее, я просто старательно делала вид, что ничего не замечаю, потому что мне не хотелось, чтобы глазурь с моего красивого пряничного домика облупилась, открывая неприглядную плесень, проевшую остов. Даже на сеансах со своим психоаналитиком я обсуждала что угодно, только не измены мужа. Мы пытались докопаться до причин моей тяги к контролю, зажатости, закрытости, проблем с доверием и рпп. В общем, мы занимались всем, только не тем, чем следовало бы.
В этом, каюсь, была моя вина. Я никогда в жизни бы не призналась никому, даже своему врачу, что в моем идеально-прекрасном  браке есть проблемы. Я не буду женщиной, которой изменяют, пока она выкладывает семейные фото в инстаграм. Более того, я никогда не призналась бы даже самой себе, что в моем браке есть проблемы.
Всю холодность и замкнутость Генри, всю его отстраненность, всю его нелюбовь я списывала на тяжелое детство, недолюбленность, боязнь быть отвергнутым и многое-многое другое. Я понятия не имею, соответствует ли это действительности хоть каплю, но мне нравилась эта версия и я ее придерживалась. Измены делали мне больно, но я словно бы вписывала их в свою картину мира, созданную изменником-отцом и матерью-монашкой, которая терпела все его похождения, оправдывая их чем угодно — физиологией, Божьим промыслом, магнитными бурями..
После той знаменательной  ночи, когда я орала на Генри, словно безумная, резала и рвала его дрянные вещи, швырнула в него чемоданом, вылила ему в лицо бокал вина.... Я приняла за нас решение — никакого чертового развода. Я мазохистка? Но я думала о том, что развод означает для меня — мой сахарный мир рухнул для меня, но никто кроме меня и Генри об этом не знал. А развод будет означать, что узнают все. Все равно или поздно узнают, что вся идиллистическая картинка была фальшью, что у меня на голове увесистые рога. Еще это означало, что Генри может попрощаться со своей карьерой — шашни со студентками едва ли кого-то доводили до повышения.
И я приняла решение — мы живем, как жили раньше. Мы делаем вид, что все идеально. Я думала, что так будет лучше. Так мне не придется терять лицо. Так у сына все еще будет отец. Бог знает, что еще творилось в моей голове в те дни. Но факт неизменен — мы все еще живем вместе.
И все же, кое-что изменилось. В тот вечер, когда я вернулась со съемки в компании молодого пожарного, одного из тех, что был героем съемки для журнала. Реакция Генри... Она была непонятной, но вызвала во мне исследовательский интерес. Собственническая ревность от человека, который чуть раньше сравнил тебя со стулом. Дикое, непонятное ощущение, но оно требовало изучения.
Где-то внутри что-то надломилось и хорошая девочка покрылась червоточинами и трещинами. Случайное приглашение в закрытый клуб от одной из знакомых из наших кругов. Приглашение, которым я и не думала, что воспользуюсь. Но все же, оказалась на одной из вечеринок. С того момента все закрутилось веретеном. Я не изменяла Генри, я там была не за этим. Мне нравилось танцевать, нравилось ловить эту пульсирующую человеческую энергию, нравилась анонимность, нравилось на какое-то время становиться совсем другим человеком. Человеком, которого никто не знает.
Но была проблема — алкоголь и вечеринки выматывали, а у меня все же была работа. Я перестала выдерживать нервное напряжение — мало сна, Генри, постоянно маячащий перед глазами, злость на него, злость на себя — все это доводило меня до ручки.
Ада предлагала попробовать стимуляторы, когда я жаловалась, что не могу быть достаточно продуктивной. Я отказывалась, считая, что на это я точно никогда не пойду. Мне просто нужно изменить дозировку лекарств или выписать что-то более сильное или... Я не знаю, как это работает, но доктор Миллиган наверняка знает.
Весь этот месяц я переносила наши сеансы, отменяла и не выходила на связь, хотя ранее визиты мои были регулярными.
Я появляюсь на пороге его кабинета как обычно, будто и не было месячного отсутствия, в четверг, на часах около шести часов. Я выгляжу так же, как обычно — несмотря на то, что моя жизнь уже прежней не была, я старательно демонстрировала отсутствие каких-либо изменений. Разве что вид более изможденный и слой тонального крема призван скрыть синяки под глазами.
— Добрый вечер, доктор Миллиган, — Привычно говорю я, приправляя приветствие мягкой вежливой улыбкой. Здесь, кажется, вообще ничего не поменялось за время моего отсутствия. Я устраиваюсь на кушетке с целью продолжить играть по тем правилам, что здесь были установлены, но вместо этого неожиданно для себя выпалила:
— Я бы хотела попросить Вас увеличить дозировку лекарств. — Говорю и тут же проклинаю себя, потому что в моей голове это следовало сделать более изящно и не вызывать лишних расспросов. Впервые за долгое время мне не хотелось говорить. Я здесь была по другой причине.

+2

3

Стрелка часов медленно двигалась с севера, плавно миновав восток, а затем юго-восток и остановившись почти у самого южного полюса. Характерное тиканье гармонично вплеталось прозрачной, неосязаемой нитью в материю атмосферы, наполнявшей кабинет. Помимо, собственно, воздуха в ее молекулы вкраплялась тихая музыка, источником которой была миниатюрная Bluetooth-колонка, расположенная на письменно-компьютерном столе. Индийская флейта и тибетские чаши создавали своеобразный акустический купол, о края которого ударялись и отражались вибрации других звуков, захватывая в свое пространство даже случайно оказавшиеся в пределах слышимости шумы. Так, сквозь этот купол отчетливо была слышна Флит-стрит. Она неустанно гудела, точно была живым организмом, текла и менялась в течение дня, как если бы была рекой. И хотя кабинет был обустроен так, чтобы ничто не мешало происходящему в его стенах, порой в его застывшее спокойствие врывались демоны внешнего мира — например, в форме гомона, просочившегося с улицы в щель приоткрытого окна.
В таких случаях обычно было достаточно плотно закрыть оконную створку и тем самым перекрыть кислород всему мешающему сосредоточиться на процессе. Атмосфера — не менее важный инструмент психотерапевта, чем его опыт и знание соответствующих запросу клиента методик, даже чем его собственная личность. С определенной долей перфекционизма я стремился создать в своем кабинете такой пространственно-временной континуум, который бы наилучшим образом способствовал терапии. Пожалуй, мне это удалось в некоторой степени, но все же оставалось что-то, не позволяющее назвать его совершенным. Было ли это что-то материальное или представляло собой обыкновенную проекцию моего внутреннего состояния — я мог бы сказать наверняка, покопавшись немного в самом себе. Но дело в том, что моя первостепенная задача — копаться во внутренних мирах моих пациентов, помогая им из вселенского хаоса собрать по частям что-то, хотя бы отдаленно напоминающее упорядоченный космос. Для себя остается совсем немного времени и, честно говоря, я предпочитаю проводить его, как самый обыкновенный человек — если бы я круглосуточно был психологом, то вскоре бы оказался пациентом психиатра.
Время традиционного английского чаепития давно истекло, и это означало, что меньше, чем через пятнадцать минут, дверь, которую я сверлил задумчивым взглядом, откроется, впуская последнего на сегодня клиента… вернее, клиентку. С ее появлением в моей практике четверг стал особенным днем недели. Поначалу мне казалось, что она из той породы пациентов, которым надоело заниматься руминацией в одиночку и они решили найти себе для этого компаньона — что ж, порой психотерапевт становится деятельным свидетелем бурной внутренней жизни других людей, в действительности не желающих эту самую жизнь хоть сколько-нибудь изменить. Они готовы платить только за то, чтобы их слушали и время от времени выдавали мало-мальскую обратную связь, желательно в духе «как же я вас понимаю» и «бедные мы, бедные».
Но чем больше я узнавал ее, тем становилось понятнее, что она относится к другой категории клиентов. Вообще заниматься классификацией людей бывает увлекательно — это сродни коллекционированию, скажем, бабочек — они все разные, уникальные, но в то же время принадлежат тому или иному таксону, то есть могут быть сгруппированы. Миссис Кэррингтон переходила у меня из одной группы в другую — я никак не мог определиться с ее местом в своей «коллекции». Ее запросы достаточно типичны, по крайней мере обширно представлены в практике и многократно пережеваны популярными изданиями, а в последнее время ими пестрит виртуальная среда — ютуберы, инстаграмеры и тиктокеры наперебой учат, как нужно жить и быть счастливыми. Мне остается лишь театрально и в то же время совершенно искренне закатывать глаза, видя все это мракобесие, прикрытое славным именем психологии. К счастью, моя пациентка не вошла в категорию всезнающих и всепонимающих, нахватавшихся великолепных знаний у интернетных гуру. С такими тоже время от времени приходится иметь дело, но они быстро разочаровываются, узнав, что настоящая психотерапия — это, вообще-то, больно, долго и снова больно. Иногда, конечно, случаются эпизоды просветления, но это своего рода ментальная хирургия. Без наркоза.
Миссис Кэррингтон не была похожа и на ту, кто пришел за диагнозом — ярлыком, который многие сами наклеивают себе на лоб и с болезненной гордостью демонстрируют окружающим. В общем, она представляла для меня определенную загадку, мне все казалось, что она что-то недоговаривает на сеансах, хотя мы и достигли некоторого успеха в тех запросах, с которыми она ко мне обращалась.
Еще больший интерес представляло мое собственное отношение к ней. Однажды во время очередной сессии я поймал себя на мысли, что Диана — очень привлекательная женщина, а ее психологические проблемы даже как будто подчеркивают эту привлекательность, во всяком случае придают особого очарования. Если бы она избавилась от них полностью, возможно, притягательность ее бы поблекла. В то же время мне действительно хотелось ей помочь скинуть ненужный багаж убеждений, который она повсюду таскала с собой, как чемодан без ручки — и нести тяжело, и выбросить жалко. И все чаще мне хотелось сделать это иначе, чем следует в психологической работе. Мне хотелось показать ей, как она красива и привлекательна, как если бы наши отношения не были ограничены жесткими, бескомпромиссными рамками этического кодекса. Но каждый раз я одергивал самого себя — если хочешь быть хорошим доктором, держи свои подсознательные влечения при себе. И я продолжал работать, как ни в чем ни бывало, скрывая обнаруженные чувства даже от своего супервизора — а уж ему, по-хорошему, следовало доложить об этом в первую очередь. Я знал, что так нужно сделать. Но не сделал этого.
– Добрый вечер, Диана, - тем же ровно-доброжелательным тоном, что и всегда, я приветствовал ее и, пока она устраивалась напротив, выключил музыку. Медитативный фон разом рухнул, оставляя после себя еще звенящую эхом тибетских чаш тишину.
Не успел я задать обыкновенный вопрос, с которого начинался почти всякий терапевтический диалог — Как вы себя ощущаете сегодня? - как с порога получил весьма неожиданную просьбу, которая вызвала мимику внимательного удивления на моем лице.
– Вас не было целый месяц, - я словно проигнорировал ее фразу об увеличении дозировки, но на самом деле вопросы, которые я намеревался задать, так или иначе были связаны с попыткой понять причины этой внезапной просьбы, – У вас что-то случилось? Может быть, произошло что-то, о чем вам бы хотелось рассказать?
Профессиональное чутье и обыкновенный здравый смысл подсказывали, что избегание сеансов и просьба выписать более высокую дозу антидепрессанта являются связанными событиями. Между ними было что-то, объясняющее и то, и другое.

+2

4

Психотерапевт — это как аксессуар у любой уважающей себя дамы полусвета. Нет ничего зазорного в том, чтобы обращаться к специалисту, когда тебя что-то беспокоит. На самом деле, в моем окружении почти все хотя бы раз в жизни обращались за консультацией к специалистам. Не было ничего зазорного подсунуть знакомой визитку доктора и расхвалить его на все лады, рассказав, как он спасает твою жизнь каждую пятницу в шесть часов вечера. Впрочем, доктор Миллиган, насколько мне было известно по его забитому графику работы и статьям в сети — не нуждался в рекламе по сарафанному радио. Иначе бы я к нему не пошла.
Я обратилась к нему, когда эмоциональные качели, на которых я каталась почти всю свою жизнь, стали казаться опасными. Я не помню, когда это случилось конкретно, может быть, я шла к этому всю свою жизнь. Просто в какой-то момент состояние стало пугающим. Где-то в глубине подсознания я понимала, что это совсем не нормально. Я понимала, что мое эмоциональное состояние точно отразиться на моем ребенке и из него вырастет очередной эмоциональный калека. Это меня пугало. Даже без консультации специалиста, я чувствовала, что многие мои сложности — из детства, а со временем они лишь усугублялись. Или я сама их усугубляла. Порочный круг, из которого самостоятельно было нельзя вырваться. И подсознательно я хотела оградить от этого Алекса — я даже сократила до минимума его общение с бабушкой и дедушкой, на что те обижались и недоумевали. Но от себя я его оградить не могла, а у меня было достаточно инструментов для того, чтобы расшатать ребенку нервную систему.
Мне было сложно начать говорить. Просто по той причине, что тогда о моих проблемах станет известно не только мне. От этой мысли по позвоночнику прокатывалась волна ледяных игл. Это казалось неправильным. Противоречивое желание найти помощь и остаться при этом идеальной фарфоровой статуэткой сводило меня с ума. Но противоречивые состояния были мне знакомы и привычны.
И мы начали издалека. Я говорила себе, что так правильно. Ведь правильно начинать с самого начала? Все мои трудности, все мои жалобы исходят из того, какая я сейчас. А что бы понять, почему я такая, нужно отследить путь с самого начала. Именно потому путь был долгий, а чувствовала я себя порой, как у священника на исповеди. И это не хорошее сравнение — ненавижу все, что связано с религией с самого детства.
В какой-то момент я поняла, что могу говорить о чем угодно и меня будут слушать. И даже делать из моих слов какие-то выводы. Порой мне эти выводы не нравились, порой было болезненно вспоминать что-то из прошлого, иногда хотелось запустить в доктора Миллигана чем-то тяжелым, вроде тех толстых книг на его полках. Но после становилось легче. Иногда. А иногда не становилось.
В общем-то, вот и все причины, по которым я появлялась в кабинете психотерапевта как по часам — он хотя бы слушал меня внимательно и уж точно не сравнивал с предметом мебели. Хотя бы вслух. Хотя интересно, бывают ли моменты, когда его до зубного скрежета бесят его пациенты? Может быть, глядя на меня, он испытывает одно желание — взять меня за плечи, хорошенько встряхнуть и наорать? Сколько обеспеченных курочек просиживают часами в его кабинете, пережевывая свои проблемы, начиная с малолетства?
Понимая, что все пошло не по плану, я судорожно соображаю, как бы так вырулить на нужную мне дорожку и при этом не вызвать подозрений. Если мы не сойдемся во взглядах на назначение лекарств, то мне придется искать другого врача, а я не хочу проходить весь этот путь, который уже был пройден. Отказаться от посещения специалиста полностью я не могла. Пусть я давно не была на сеансах. Дело сейчас было не в том. Прекрати я посещать специалиста, лекарства будет сложно достать. А то, что выписывал мне доктор Миллиган помогало мне удерживать мое психоэмоциональное состояние в узде. По крайней мере до того, как я выплеснула мужу в лицо бокал вина.
Препараты стабилизировали мои перепады настроения. Когда я принимала таблетки, то я не скакала от восхищения собой до полнейшей ненависти и неприятия. Пропадала тревожность и чувство глобального одиночества. Без этих «стабилизаторов» я запросто могла свалиться в депрессию и апатию, а мне этого совсем не хотелось. Пусть одна часть моей жизни и разваливалась на части, мне еще хватило ума для того, чтобы попытаться сохранить все остальное. А в моем понимании для этого мне нужны чуть более действенные лекарства.
Хотелось ли мне о чем-то рассказать? Нет. Я думаю, что не хотелось. Пришлось бы рассказывать слишком много того, что я хотела удержать в секрете.
— Нет, — Я сжимаю ладонь в кулак, впиваясь ногтями в кожу, начиная нервничать — мне хотелось просто получить то, зачем я сюда пришла, — Ничего не случилось, доктор Миллиган, — Снова улыбка, призванная показать, что у меня все в порядке — отрепетированная, отточенная, — На самом деле... навалилось много работы и последнее время мне кажется, что я не справляюсь, — Отчасти, это правда — я и впрямь не справляюсь. Только работа тут не причем. Точнее, не она первопричина, — Возможно, я взвалила на себя слишком много сразу — открытие выставки и съемки и это меня выматывает. Но я не могу все бросить, потому мне нужно что-то.. что поможет продержаться, — Я произношу это так, будто бы выбор слов — всего лишь шутка, но на самом деле, мне действительно нужно что-то, что поможет продержаться.

+1

5

Когда миссис Кэррингтон вошла в кабинет, меня словно слегка ударило током — не столько от неожиданности ее визита, сколько от того, насколько я сам оказался не готов к нашей встрече. Несколько месяцев мне сверлили мозг навязчивые мысли и фантазии, с которыми даже с моим опытом психологической работы было непросто совладать. Хотя, по правде сказать, я недостаточно старался — сложнее, чем успокоить взыгравшую кровь, было —  захотеть это сделать. Я теперь отдаленно понимал, что испытывают зависимые, вернее, почему им так трудно справиться со своей зависимостью — они не могут захотеть избавиться от влияния того, что одновременно стало их жизненной необходимостью и тем, что эту жизнь отравляет.
Мои чувства, которые следовало экологично упаковать во что-нибудь социально приемлемое и тихонечко утилизировать, чтобы они не мешали терапевтическому процессу, причиняли мне одновременно удовольствие и страдание. К сожалению, я не настолько увлекался экзистенциальной философией, чтобы рассматривать эту двойственность под воображаемым микроскопом, отыскивая в ней признаки великого смысла и следы присутствия извечной дихотомии хорошего и плохого. К счастью, мне доставало понимания человеческой природы, чтобы просто признавать наличие того, что именно я чувствую. Я не играл сам с собой в любимую игру взрослых, которых бесконечно стыдили в детстве и устанавливали нелепые и жестокие запреты на те или иные переживания. Теперь они поголовно отрицают наличие у себя вообще каких бы то ни было эмоций, а стоит в их израненных душах зародиться чему-нибудь эдакому — катастрофа.
Я пытался встать в позицию «сам себе психолог», но мой пациент из меня вышел так себе. Он все кидался фразами наподобие «да я и сам знаю», «и вообще это не проблема», «да это же обыкновенный контрперенос» и прочими. Временами я злился на самого себя, но нам, психотерапевтам, злиться на клиентов не положено. Казалось, именно сейчас я нуждался в мистере Уэсли больше, чем когда-либо. Он точно смог бы мне помочь, и только ему бы я рассказал как на духу, какая катавасия творится в моей голове. Мистер Холлуорд хотя и был сертифицированным супервизором, одним из лучших в городе, не смог бы понять меня так, как мне было нужно, чтобы поняли. Он бы, конечно, подсказал рабочий инструмент и выкатил бы тысячу и одну рекомендацию на тему «что делать», но это вовсе не то, что мне сейчас нужно. Я знал что и даже как нужно делать. Но во мне пробудился странный, хищнический интерес к происходящему, словно я испытывал самого себя — насколько далеко я способен зайти, насколько управляемыми вообще могут быть чувства.
Исчезновение Дианы на месяц лишь обострило это внутренне противоречие — мне начало казаться, что она то ли почувствовала мое тщательно маскируемое влечение к ней, то ли… испытала что-то подобное по отношению ко мне. Впрочем, даже в зеркале моего тщеславия не отражалось ни намека на какой-либо превратный интерес со стороны миссис Кэррингтон. Потерять ее насовсем из поля зрения и пределов ментальной досягаемости мне совершенно не хотелось — не только потому, что я вложил в ее терапию больше личных ресурсов, чем в других пациентов, но и потому — в первую очередь поэтому — что она давала мне нечто такое, от чего трудно было отказаться.
Словно в доказательство псевдозакона «отпусти и оно само к тебе вернется», моя драгоценная пациентка вернулась именно тогда, когда я почти был готов отдать наш заветный час кому-нибудь другому. Я мысленно ликовал, но внешне вел себя так, словно естественнее хода событий и быть не может.
– Замечаете противоречие в ваших словах? – часто, пытаясь скрыть истинные причины, люди спутывают слова в клубок, но стоит ухватиться за правильную нить, как начинает проступать что-то действительно важное, – Сначала вы говорите, что на вас навалилось много работы, следом — что вы сами взвалили на себя слишком много. Но вы не можете все бросить и вам нужно… продержаться. Не означает ли это, что работа — такое же лекарство для вас, как таблетки? Дозу в работе вы уже увеличили себе сами, теперь просите меня назначить вам большую дозировку препарата. Как вы думаете, Диана, это об одном и том же?
Я выдержал недолгую паузу, которой, по моим расчетам, должно было хватить, чтобы немного обдумать сказанное. Тем временем я переместился из-за стола в классическое английское кресло напротив кушетки-оттоманки, на которой расположилась Диана. Отсюда ее напряжение, которое я почувствовал сразу же, как только она появилась, ощущалось еще сильнее. Я замечаю, как побелели ее пальцы, стиснутые в кулак.
”Значит, ничего не случилось?” – озвучивать недоверие ни в коем случае нельзя, ведь моя задача не поймать клиента на лжи, а помочь ему принять правду. Зачастую для этого приходится идти витиеватой тропинкой, осторожно обходя топи и кочки, а иногда — лезть в брод. В том и состоит искусство психотерапии, чтобы выстраивать правильные вербальные маршруты, ориентируясь скорее на невысказанные, скрытые «засечки», оставленные потерявшимся путником.
– Поясните, что значит — продержаться? Сколько времени вы готовы выдерживать? – некоторые, вообще говоря, живут всю жизнь в подобных состояниях. Вопрос только, насколько хороша такая жизнь.

+1

6

Мы хотим разобраться в том, что происходит в наших жизнях и творится в голове. По крайней мере, мы так себе говорим. Я знала, что терапия действительно помогает. И еще знала, что если бы я последовательно прорабатывала все проблемы, то, наверное, сейчас была бы гораздо счастливей. Возможно, я была бы похожа на ту женщину, чей образ так старательно транслирую в своих социальных сетях и демонстрирую знакомым. Однако я этого не делала. Сосредотачивалась на чем-то, что казалось мне наиболее безопасным.
Быть может, о делах давно минувших, но еще отзывающихся эхом, говорить было гораздо проще, чем ворошить то, что и без того никак не заживает. Или мне было удобно делать вид, что ничего не происходит,  а если бы я заговорила о своих проблемах с кем-либо, да хоть и с доктором Миллиганом, который, в общем-то и призван для того, чтобы помочь мне разобраться в своем болоте, они стали бы реальными.
Но уже как месяц мне пришлось снять со своего носа розовые очки и взглянуть реальности в лицо. Мне пришлось смириться с тем, что моя жизнь далеко не такая сладкая и сахарная, как мне хотелось бы. Смотреть правде в глаза бывает очень больно и очень страшно. Еще страшнее осознавать, что с этим нужно что-то делать. Пока что все, что я делала — постаралась закрыть глаза и заняться чем-то другим, чем угодно, лишь бы не думать о реальности. Подходило все — алкоголь, вечеринки, работа. Все, что угодно, лишь бы не останавливаться и не думать над тем, что уже произошло и над тем, куда все это приведет.
Правда в том, что я стояла на пороге какого-то решения, которое принимать не хотела. Либо нужно было подавать на развод и жить дальше — так бы поступила женщина со здоровой психикой. Либо же сделать вид, что ничего не произошло и продолжать изображать из себя счастливую жену и маму — так поступала моя мать. Я же болталась где-то между, не в силах выбрать что-то одно. И я получала от этого какое-то извращенное удовольствие. Точнее сказать, я не могла охарактеризовать это как «удовольствие», но что-то в этом определенно было. Ведь если тебе больно — то ты отдергиваешь руку, если приятно — просишь продолжать. Так это работает?
Я же испытывала гамму чувств, которую не могла разложить в своей голове по полочкам. Я ненавидела Генри и хотела вырвать его печень голыми руками. Но отпустить? Дать ему уйти? Нет, мне претила мысль просто взять и отпустить его. Я называла это любовью. Или неумением жить без него. Или эгоистичным желанием обладать чем-то. Генри никогда не был моим, хоть я и носила его фамилию, потому сейчас я иногда думала о том, что просто не дам ему дернуться.
— Я.. Не совсем понимаю, о чем Вы? — Наверное сейчас мой мозг вообще не способен воспринимать что-то сложносочиненное, потому что единственная мысль, которая в моей голове звучала совершенно четко оформленной — мне нужны мои лекарства. Все остальное — это кисель из эмоций, обрывков каких-то размышлений, воспоминаний о прошлом, слова Кэррингтона, которые он бросал мне в лицо в ту ночь, сравнивая меня то с мебелью, то еще с чем-то  не намного более приятным. — Я немного переоценила свои силы, только и всего, — Я невольно облизываю пересохшие губы, думая, что наверное, выгляжу странно — почти как наркоманы, которые просят дать им дозу. В общем-то, мы не сильно отличались и, наверное, сидя на антидепрессантах почти всю свою жизнь, я могла бы посоперничать с любым наркоманом. — Когда пройдет выставка, я приду в норму, — Я все еще надеюсь, что смогу выдать какую-то внятную легенду, которая позволит мне сохранить лицо в его глазах. В моей голове была вполне приемлемая картинка: у меня напряженный рабочий график, который необходимо выдержать. Ранее работа не вызывала у меня такого напряжения, напротив, я люблю то, чем занимаюсь и если бы не выкрутасы моего муженька, то поводов для срыва бы не было. Точнее нет, не так — у меня и без того часто случаются перепады настроения, периоды самобичевания и упадок сил, но того, что прежде выписывал  доктор Миллиган обычно хватало.
Сейчас все не так — все пошло по наклонной. Или я сама все пустила с горы. Как бы там ни было — я уже не справляюсь.
Но это хороший вопрос, доктор Миллиган — сколько я еще готова выдерживать? Я была бы рада знать на него ответ, но я не знаю. Более того, я вообще не знаю, что будет завтра. Не знаю даже, что я буду делать, когда выйду из вашего кабинета.
Я сползаю на самый край кушетки так, чтобы оказаться ближе к Миллигану и протягиваю руку, касаясь его ладони. Я вообще не понимаю, почему я это делаю, но последнее время это мое нормальное состояние. Наверное, просто кипящие в голове мысли рано или поздно находят выход, даже пусть и несколько странным способом.
Я привлекательна? — Впиваюсь взглядом в его лицо, — Забудьте  на минуту, что я плачу Вам деньги, что Вы мой врач, а я Ваша пациентка.. Выкиньте это из головы. Вы считаете меня красивой?
Если он не считал меня свихнувшейся до этого дня, то после сегодняшнего приема точно будет. Но меня это сейчас мало волновало, что само по себе странно — обычно это первое, что меня волнует — что подумают люди. Сейчас я хотела услышать ответ. Будто бы это помогло бы как-то исправить ситуацию и изменить тот факт, что моя самооценка болтается где-то на дне гниющего пруда.

Отредактировано Diana Carrington (22 Мар 2021 18:31:55)

+1

7

Когда пройдет выставка/я заработаю n-ую сумму/выйду замуж/разведусь/вырастут дети/сделаю еще тысячу дел/нужное подчеркнуть — все станет лучше. Как часто мы обманываем сами себя всего одним лишь словом - «когда». Увы, обычно этим, на первый взгляд, разумным объяснением маскируется другое слово, которое мы боимся произнести вслух. Да и признаться самим себе тоже страшно. Никогда. Если в жизни что-то идет не так и вы чувствуете, что когда-то свернули не на ту дорожку, не нужно ждать окончания этого пути, чтобы начать новый. Можно в любой момент свернуть направо, налево или развернуться вокруг своей оси и возвратиться назад. Вроде бы просто, но на деле оказывается под силу далеко не каждому. Без волшебного пинка, импровизированной индульгенции — в некоторых направлениях терапии есть даже такое официальное понятие как разрешение — сложно что-то взять и изменить. Но вообще — да, так можно было.
– Хорошо, вы просто немного переоценили свои возможности, - иногда приходится делать вид, что согласен с тем, что говорит клиент, какой бы вздор между тем не изрекали его уста. У нас, психологов, это называется терапевтической позицией. Смысл ее в том, чтобы подвести собеседника к самостоятельным выводам об абсурдности ранее сказанных им слов. Магия психотерапии в том и состоит, что человек как будто бы сам принимает решение смотреть на свои проблемы под другим углом зрения.
– Вместе с тем вы просите увеличить дозировку антидепрессанта, но в ситуации повышенной нагрузки больше уместны ноотропы. Все-таки вам нужно продержаться до окончания выставки или… вас волнует что-то другое?
Мне казалось, что за длительное время работы с Дианой нам удалось достигнуть достаточного уровня доверия и откровенности, без которых эффективная терапия весьма затруднительна. Прежде мне не приходилось часто прибегать к словесным уловкам, чтобы получить важную для лечения информацию. Сегодня было похоже, что между нами вдруг выросла невидимая стеклянная стена, и нужно прикладывать дополнительные усилия, чтобы разговаривать через этот фильтр.
Но для рефлексии на тему изменений в наших терапевтических отношений еще будет время, а пока я старался помочь своей пациентке осознать истинную причину ее переживаний, а для этого мне необходимо выяснить ее самому. С сопротивлением я встречался, конечно, далеко не впервые, но почему-то именно с Дианой эта особенность психики воспринималась как камушек в огород моей эгоистичной привязанности к нашим отношениям. Мне хотелось быть для нее тем, кому она доверяет всецело и безусловно, от кого не станет прятать даже самые темные уголочки души.
Стеклянная стена столь же внезапно исчезла, как и возникла. Я даже будто слышал, как с характерным звоном разлетаются ее осколки. Хотя в действительности никакого стекла не было, слова Дианы полоснули так же остро. От неожиданности я не сразу нашелся, что ответить, хотя прекрасно знал ответ на ее вопрос. Но имею ли я право на искренность, которую так жаждал получить от своей пациентки?
Едва ее ладонь накрывает мою, хочется послать к черту все принципы и предписания. К черту этику, к черту формальность! Но призвав на помощь все свое самообладание, я выбираю поступить как следует, как правильно. В моей голове со скоростью молнии проносятся слова, которые просятся на язык, но которые я не произнесу. В воображении стремительно возникают действия, которых я не совершу, и события, которые не произойдут. Внешне я остаюсь почти таким же бесстрастным, спокойным, как и несколько минут назад.
– Диана, если я «выкину из головы», что вы — моя пациентка, а я — ваш врач, наша работа будет в лучшем случае бесполезной.
Затянувшееся прикосновение следовало бы прекратить, но я не могу высвободить руку и ловлю себя на мысли, что в действительности хотел бы, чтобы это продолжалось как можно дольше.
– Если вы сомневаетесь в своей привлекательности, мы можем поговорить об этом. Почему вам важно мое мнение? И важно ли на самом деле?
Конечно, я не надеюсь услышать в ответ что-то вроде «потому что вы мне нравитесь, и я хочу узнать, нравлюсь ли я вам». Вернее, мое Ид, пустившее корни в Эго, ожидает именно этого, но пока полномочия управления моим поведением находятся в руках адекватного сознания, я не позволяю чувственным фантазиям увлечь меня на глубину, из которой впоследствии будет очень трудно выбраться.

0


Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » И немножко нервно