Ghostbusters
Walk the Moon

Счастливого Дня Всех Святых!
Мистер Броули задумчиво изучал пожелтевшую от дыма эмалированную решетку вентиляции на потолке. Наверное стоило заказать здесь генеральную уборку, пусть и стены почистят. Мысли вальяжно плыли с одного предмета на другой
[читать дальше]

The Capital of Great Britain

Объявление

ИТОГИ ОТ
25.10
Лондонский
инстаграм
ЧЕЛЛЕНДЖ
Хэллоуин
Акция ко Дню
Всех Святых
Опрос
про мафию
Сладость
или гадость?
Киновикторина
ужасов
Прятки
с монстрами

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » Have a Heart!


Have a Heart!

Сообщений 1 страница 19 из 19

1


Have a Heart!
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
https://i.imgur.com/0DGJGbJ.gif

Ethan Wright & Evelyn Wright
Октябрь 2020. Pub Shakespeares Head, 29 Great Marlborough Street

Когда человек имеет дело с запутанной мелодрамой событий, относительно которых не знает, происходят ли они в действительности или придуманы, представляют ли они сами себя или отсылают к чему-то другому, он может вовлечь себя в процесс, который лишит его нацеленности в будущее и возможности интегрировать это будущее в настоящее.

Отредактировано Evelyn Wright (24 Мар 2021 18:48:13)

+2

2

[indent] И вот уже волей циничного случая второй день рождения подряд проходил мимо привычного плана. Говоря более очевидно – он попросту не состоялся в торжественном понимании значимости мероприятия, так как настроение отмечать застольтем у доктора Райта пропало окончательно и бесповоротно уже за неделю до праздничной даты, когда стало понятно, что Кэрри и Джим к ней не вернутся. Иному человеку должно было быть тревожно, но торжественно и радостно от осознания глубочайшей привязанности к нему близкого родственника, ради которой тот мог решиться совершить поистине героический поступок, но Итан не испытывал и близко подобных чувств. Если угодно углубляться в подробности, он совершенно не восхищался согласием Джеймса отправиться по сомнительному следу тех, кто угрожал Кэрри, вместе с ней, чтобы пресечь вопрос раз и навсегда. Наоборот – с момента их отъезда с каждым днём доктором всё сильнее овладевала необъяснимая злоба, терзающая смутными мыслями, черными и гнетущими, но не имеющими облика формы, пока сегодня ночью не явился дурной сон. В нем Джим Райт умер и – порывисто подняв веки и глядя в сумрачный потолок – самое жуткое заключалось в том, что Итан – сидя перед барной стойкой – никак не мог забыть.
[indent] Во сне брат умер. Ускользнули подробности, была ли это злодейская пуля, случайное сочетание неблагоприятных факторов или нелепица судьбы, исчезли очертания фигур на шахматной доске вокруг, но постоянным было чувство – как будто замкнутый в водяной пузырь, на последней крупице воздуха, утекающей из сведенных спазмом удушья лёгких, доктор вдруг вынырнул на поверхность в миг, когда понял, что Джим испустил дух. Чувство дикой, необузданной в торжестве свободы протекло по венам и оставило свой ядовитый след уничтоженными клетками совести. И тогда Итан решил, что необходимо напиться.
[indent] Он сидел перед барной стойкой, облокотившись об неё и не спеша потягивал третий или – не считал – четвертый дринк виски. Бармен наливал порцию стандартно и напиться с этого до бессознательного хирургу было бы крайне трудно, зато отрешиться от толпы в собственном мирке в подсознании, вдали от родственников – перед которыми надо соблюдать галантность – и сфокусироваться на янтарном мерцании напитка в стекле бокала совершенно точно можно было, чем Райт и занимался.
[indent] Вопреки обыкновению – как заведено – Итан не попадал на взгляд обывателю вызывающе официальным видом привычного ему костюма, так как сидел – удивляя бармена своим отрешенным философским видом – в обычных джинсах, футболке и коричневой кожаной куртке. У Джима была подобная и издалека кому-то, кто не предполагал, что нечто подобное есть в гардеробе доктора Райта, но знал о наличии её у подполковника Райта, могло показаться, что это именно старший из братьев наведался в бар пропустить стаканчик или бутылку. Если присмотреться внимательнее с более близкого расстояния, то разница станет очевиднее, так как на левой руке – которая держала бокал – не только не свойственные Джиму часы на кожаном ремешке, тогда как тот предпочитал лишь свои массивные армейские, которые ему подарили сослуживцы на сорокалетний юбилей, но и крупное светлого золота кольцо, красующееся на безымянном пальце, хотя всем близким было так же хорошо известно, что доктор Райт не женат так же, как не женат и подполковник Райт.
[indent] Хотя много раз за лето Итан повторял, что устал от длинной шевелюры, с её устранением он тянул довольно долго для обычно решительного в вопросах собственного комфорта человека. Ему казалось, вдруг такое привыкание возникло к ней, что появлялся легкий озноб непредсказуемости от помысла укоротить стрижку, но в день рожденья - прошедший два дня назад – он это сделал на мгновенном импульсе, проходя мимо парикмахерской и зайдя внутрь. Но голове до сих пор было непривычно свежо, рука – отправляясь неосознанным жестом провести по волосам, чтобы поправить их порядок, встречала только немного удлиненный центр от лба до макушки и короткий волос по бокам и ниже. Зато без бороды ничто не могло случайно пощекотать неудачным положением волоска губы или нос.
[indent] Милли осталась в квартире с няней. Дочь совершенно очевидно была не в восторге и это негодование было легко понять – в последние месяцы отец стал интересоваться ею значительно меньше чем всю её прежнюю жизнь. Сначала переезд, потом непонятные ей проблемы, потом странная одержимость каким то загадочным домом, который отец никому не показывал, лишь неохотно и коротко упоминал, что хочет его отремонтировать и продать, и надо следить за ходом ремонта, поэтому он часто уезжает. Она пыталась требовать привычными ухищрениями желаемого, но доктор оставался глух, чего прежде за ним тоже никогда не наблюдалось. Цепь событий, на первый взгляд лишь отдалённо связанных, запустила необратимые изменения в нескольких жизнях, и Миллисент Райт не стала исключением. Она была центром орбиты, по которой вращался отец и вдруг траектория вращения изменилась и стала уходить от неё. Когда-то раньше – еще совсем недавно – Итан измучил бы на втором уже бокале свою совесть мыслями о том, что дочь, любимая и обожаемая дочь, дома без него, скучая, пока он расслабляется и пьёт, вместо того чтобы наполнять её жизнь чудесами и теплом, но сегодня он и об этом не думал. Серо-голубые глаза были полны отрешенности, равнодушного спокойствия и – если присмотреться – за отражением света ламп с зеркал можно было увидеть в них затаенную злобу в темноте вокруг зрачков, но любви, сожаления или самоедства там не наблюдалось.
- Повтори, - допив последним глотком остатки содержимого, он пододвинул бокал по стойке к бармену.

Отредактировано Ethan Wright (13 Янв 2021 17:50:22)

+2

3

За всю пасмурную неделю в Лондоне ни разу не выглянуло солнце, и его жители, включая туристов, могли ощущать, как осенняя хандра заключает их в крепкие дружеские объятья. Этим вечером так же обещало штормить. С Темзы дул порывистый ветер, разбрасывая редкие капли влаги. Между домами гудело. Люди толпами шли навстречу и исчезали за спинами друг друга под шелест такси и хриплые разговоры, с утробным гулом подземки под ногами, а над всем этим стояло круговращение огней, рассыпающихся будто жемчуг и вновь сплетающихся в сияющие полосы и круги.
Эвелин свернула в тишину, которая веяла как темный ветерок из переулка, миновала закусочную, в окнах которой на автоматическом вертеле безостановочно вращалась цыплячьи тушки. Следом была аптека, дышавшая ароматом лекарств и пролитой содовой. Потом прачечная, все еще открытая, душная и парная. И крошечный, но уютный паб с самим Шекспиром в натуральную величину, где у скульптуры отсутствовала одна рука — как последствие бомбардировки во время Второй мировой войны, едва не сровнявшей заведение с землей.
Эвелин была удивительно забавно одета. То ли в силу призвания, то ли это вышло случайно, но, так или иначе, первым что могло броситься в глаза - были её ноги, обутые в жёлтые сапоги из мягкой резины. Помимо сапог был такого же цвета длинный зонт-трость, чьи капли то и дело мягко падали вниз, будто созревшие маленькие лимоны. И лишь розовый плащ до колен мог отвлечь от созерцания  пар желтого, дав глазу увидеть, как тёмно-зелёные брюки ныряют в сапоги, а нежно-голубой джемпер и пиджак из серого твида выглядывают из-за плаща. Выразительные черты и нежные линии вкупе с волнистыми светлыми волосами были завершающими украшениями Эвелин. Ее глаза казались огромными, губы пышными, а лицо разрумянившимся от ходьбы, — одним словом, не девушка, а само очарование, сошедшее с одного из полотен Бугро... разве что одетое по-современному, и чье пёстрое обличье могло обезоружить любой дождь, превратив его в красочный праздник жизни. Но, откровенно говоря, за своей одеждой Эвелин старалась отвлечься от настойчивых мыслей, из разряда тех, которые она не любила, потому что они мешали ей существовать так, как она считала нужным, и которые заводили ее в тупик. От которых проще было сказать себе «не думай» и отвернуться к стенке, когда пробуешь засыпать.
Они были связаны с тем, что на протяжении двух месяцев от Джеймса и Кэрри не приходило новостей. В начале сентября каждый из них уехал по своим делам, и до сих пор не давал о себе знать. Даже на 39-летие Итана.
Казалось, в ту пятницу ни он сам, ни Эвелин ничем не могли отвлечься. И если ее брат еще справлялся с собой, то Эвелин не без внутреннего трепета ходила из одной комнаты в другую, отмеряла шагами всю квартиру, всматривалась в потолок, стены, обклеенные светлыми обоями в мелкий цветок, ожидая, что вот-вот — ключ в замке повернется, входная дверь распахнется, и в прихожей раздадутся два голоса, от которых пространство вокруг накалится, расплавится, расплещется в солнечном сплетении и завяжется вокруг сердца узлом... Но ничего такого не происходило... Эвелин даже успела обидеться и рассердиться (ведь все выходило таким странным и неправильным). И лишь когда ее нервы окончательно сдались, она заключила себя в ванной, потерла лицо ладонями, заглянула в зеркало, сочувственно улыбнулась своему отражению и встала под холодный душ, который хоть немного привел ее в чувства.
Наутро выяснилось, что она простудилась. Итан зашел отдать почту и застал сестру, совершенно обессиленную, в постели. Он потрогал ее лоб, недовольно поморщился и пошел за градусником.
- Почти 38,9! – он с горечью вынес вердикт, сидя у кровати Эвелин.
- Неудивительно, я чувствую себя в невесомости. Знаешь, так даже спокойнее.
- Позвоню матери.
- Не нужно, — вспыхнула тонкая струнка женского голоса, — она станет беспокоиться. Ведь ничего серьезного не случилось, всего лишь температура.
- Очень высокая.
- Бывает. Сейчас выпью чая с лимоном, и все пройдет. Я просто обязана выздороветь до среды.
- А что в среду?
- Заказчик ждет свою картину, — Эвелин вздохнула.
- Деваться некуда, — Итан развел руками, — пойду, приготовлю тебе чай и принесу таблетки.
- Спасибо, — поблагодарила Эвелин и укуталась с головой в одеяло.
Стоит признаться (и устыдиться), что те пару дней, когда она болела, ей немного мешал бодрый голос Миллисент. Ей любые лица и голоса мешали. Они не давали ей спать. Спать, спать, спать… Если она тогда и могла что-нибудь хотеть, чего-нибудь любить, чего-нибудь ждать, так это был сон. Сны… Нет, все-таки сон. Потому что он был один, просто многосерийный. Одна серия заканчивалась — и Эвелин просыпалась. Она засыпала — и начиналась следующая серия. Она покорно пережидала периоды бодрствования, в мельчайших подробностях вспоминая предыдущую серию этого многосерийного сна, и, как только ее оставляли в покое, тут же засыпала, робко ожидая продолжения. Она заранее знала, что ей будет сниться, но все-таки немного побаивалась: а вдруг что-нибудь не то? Но всегда снилось то. И тот. Говорящий что-то легкое, непринужденное, необязательное, но в то же время очень уместное, что заставляло смотреть на него и улыбаться...
Эвелин сложила зонт. В пабе, где все должно было отвечать изысканному вкусу завсегдатаев, знающих толк не только в напитках, но и в способах их поглощения, и где со всех сторон смотрела старина: старинная картина, старинный буфет, старинная утварь, - сидело человек десять посетителей и у самого входа, за отдельной стойкой и на высоких скамьях — двое не молодых мужчин типичной ирландской внешности. Они обратили взгляды на Эвелин, произошел обмен приветствиями, впрочем, это не имело какого-либо значения, ведь главное - ее заметил бармен, чье внимание гарантировало быстрое появление согревающей рюмочки и бутерброда с необыкновенной твердости салями, ибо что еще нужно девушке, получившей свой первый гонорар.
Но какого же было ее удивление, когда в этом пабе она столкнулась с тем, с кем было уготовано столкнуться дома, а еще (из-за экипировки) она чуть было не приняла его за другого, кто явился бы словно из ниоткуда, из пустоты, «из пены пивной», из желтого света лампы, из незнания, из ожидания — просто формой, готовой определить свое же содержание!
- Итан? - сипло прокомментировала свое опознание Эвелин, при этом напряженно замерев. Ее лицо тут же странно осело, тогда как было совершенно не понятно, с чего бы. Ну, столкнулись в одном пабе и столкнулись. Подумаешь, тайны мадридского двора! Однако... - Так вот где ты пропадаешь, Итан Фрэнсис Райт, - ее хрусткий тон сделался более теплым.

Отредактировано Evelyn Wright (26 Янв 2021 14:03:09)

+2

4

[indent] Голос за спиной – как нырок в оглушающе холодную воды с высоты пятиметрового трамплина. Несколько секунд словно необходимы на его идентификацию, хотя часть рассудка совершает опознавание моментально. И вот доктор Райт медленно поворачивает голову в сторону, через плечо в мрачный прищур ледяных в своей светлой серости голубых глаз ища внезапный раздражитель, пока не встречается с взглядом Эвелин – её словно тоже поймали врасплох – и не задерживает на её бледном лице внимания. Он смотрит на неё так долго, что впору ожидать фразу – кто вы? – но в конце концов произносит низким, утомленным голосом:
- Эвелин. – Нет вопросительной интонации как у неё, он константирует факт узнавания и идентификации, прикасаясь подушками пальцев левой руки к верхним граням стакана и проводя ими вдоль безупречных линий.  –В чем дело? Что-то случилось? – в этих деловых опросах сразу по существу возможных бед легко узнать доктора Райта, но что-то звучит иначе, совершенно не сразу можно догадаться, что причина в том, как он это говорит. Его голос должен быть полон флёра тревоги, но вместо этого пуст, лишен всех чувств мира разом. Как машина, транслирующая заложенный в программе вопрос.
- Что желаешь выпить? – точно такой же интонацией задает он тут же следующий вопрос, по лицу сестры читая ответ на предыдущее. Будь виной некая беда, в которой срочно нужен Итан Райт, она вошла бы совершенно иначе, совершенно иначе бы отражало эмоции её лицо. Нет. Он почти убежден, что Эвелин пришла сюда по простому зову души к принятию горячительного напитка вместо того, чтобы лежать дома и долечиваться к своей вожделенной встрече с заказчиком. Его должно бы это возмутить, пробудить привычную всей семье дотошность и последующее командное ворчание, так как всем хорошо известно отношение Итана к бессмысленному вызову, бросаемому в лицо любому вирусному заболеванию. Нет  - любому заболеванию. Должно бы – но он удивительно ничего по этому поводу не ощущает. Ему всё равно – вот что кроется под поверхностью душевных вод. И тем страшнее от того, что осознание своего равнодушия его тоже совершенно не трогает.
[indent] Он приподнимает бокал над столешницей, подносит неторопливо к губам и делает размеренный глоток. Крепкий алкоголь в чистом виде легко проносится по горлу, обжигая рецепторы и оставляя тончайший отголосок спирта в области гортани. Итану не ведомы страдания сердца сестры, он – обычно вовлеченный эмпатическим соучастием во все трудности и радости – максимально отстранен в этот миг. Вместо мыслей о том, что тяготит Эвелин, он полон поглощающих все внимание образов Лангефордовского особняка, чьи очертания – словно грифелем на бумаги – в его разуме не отступают в тень второстепенного.
[indent] Она сказала, что он ей не нужен – дорого и глупо. Но что-то внутри знало наверняка, как абсолютно лживы эти утверждения. И Итан последовал своей интуиции, этому несуществующему голосу внутри себя, когда принимал решение, но ремонт затягивал как трясина тех болот и по мере того, как поднимался из забвения Лангефорд, он перестал ощущать самого себя живым. Терялся  в лабиринте туманных образов, таял как предрассветный сон с восходом солнца, словно не краску и побелку использовали мастера, а его собственную кровь. Но сфокусироваться на злосчастном особняке было лучше, лучше – чем изводить себя бесконечными мыслями о том, что где то там далеко делают его брат и невеста и почему так долго не возвращаются назад. И гнать прочь тягостные формирования самых темных участков разума, предрекающих подобно Кассандре, что совершенно очевидно так долго не возвращаться лишь один повод – смерть.

+2

5

Казалось, он облачился в непроницаемую броню молчания, от которой все могло померкнуть, истончиться и пропасть, как сонмы смутных отражений в тусклом глянце пола, но потом зал сомкнулся голосами, лицами, движениями,  сверкание ламп над головой сделалось осязаемо реальным, ощутилось дыхание, - тот медленный физиологический процесс вздымания и опадания грудной клетки, - и Итан ответил едва ли более приветливо, чем темнота непроходимых пространств. Эвелин истолковала этот жест по своему, решив, что своим появлением нарушила одно из тех одиночеств, которое не приносит облегчения, и в котором предметы вокруг делаются  частью меблировки, а близкие —  людьми, живущими и двигающимися в каком-то своем параллельном мире, где нет ни мягкого барного стула, ни вкуса выдержанного виски, тогда как сам мир скроен из прямых углов и обложен пластинами шумоизоляции. И в этом положении она и Итан были похожи на двух рыбок в банке, из которой вылили всю воду. Они не могли даже подплыть друг к дружке, потому что вслед за недоверчивым разглядыванием Эвелин задалась вопросом, с какой стороны она должна сесть от брата — справа или слева? Ее глаза и губы засвидетельствовали о серьезности выбора, и, если бы Итан захотел того, он мог бы задуматься, как странно выглядел этот жест, а потом бы задался вопросом, когда — когда же! - эта белокурая обожательница собственных грез, извлекающая остроту из памятных моментов жизни, начала относиться ко всему будто бы так, словно должна постоянно что-то выбирать и оценивать?
- Ром с тоником, - произнесла Эвелин, присаживаясь с права от его локтя. Влажной от дождя рукой она поправила выбившуюся из прически прядь светлых волос и оглянулась по сторонам, - я раздумывала, отправиться ли сразу на квартиру или как-то отметить мой успех — событие, что ни говори, неординарное — и тут мне вспомнился этот паб, - сообщила она, словно отвечая на немой вопрос «что ты здесь делаешь» и как-то упуская момент, что Итан еще не знает о ее досрочном завершении работы по реставрации картины. - Какая неожиданная встреча, - она решила попытаться оправдать себя и единственным её средством защиты стал рассказ, как всё случилось на самом деле. При этом она сохранила то странное ощущение, которое нельзя было назвать ни умственным, ни физическим, ни смесью этих двух, но решила не торопиться с выводами и дождаться объяснений, лелея в душе надежду, что ее брат вкладывает в свое отстранённое (бесцветное) поведение еще и иной, только ему понятный смысл. «Должно было случиться что-то серьезное, если он так выбит из колеи и выглядит как ефрейтор из черно-белого фильма про войну. Основываясь на последнем, не удивительно, что он напомнил мне Джеймса».
- А ты... кхм, - розового цвета плащ, от которого пахло сладковатыми  духами,  лег на соседний стул, прежде чем послышались слова, срываемые на лёгкий кашель и переходящие в лёгкую улыбку. Руки, будто готовые броситься наутек, опустились на колени. Ей было глупо надеяться получить какую-либо информацию с наскока: за последний год Итан стал скрытным. И от ответов он умел уходить гораздо лучше, чем она доискиваться до истины.  - Сегодня у тебя тоже особенный день? - при всей своей видимой оптимистичности и легкости Эвелин тоже была натурой, склонной к самокопанию, а отсюда и все эти  «побеги в трудоголизм», отвлекающие, успокаивающие возбуждённую нервную систему и не позволяющие ей раскиснуть от неутешительных выводов.
Хотя здесь, в Лондоне, перед ее глазами находился самый положительный пример кошачьей невозмутимости и мудрости. Этим примером служила Кэрри. Было в ней это замечательное качество — даже самую безнадежную ситуацию она умудрялась повернуть так, что начинало казаться, будто ничего особо страшного не произошло. Однако против этого в Эвелин располагалось нечто такое, к чему собственное сознание относилось как к утомительному комплексу, не втискивающемуся в рамки логики. И знала бы она, какие не легкие испытания стерегли саму Кэрри, провоцируя поступать именно так, а не иначе.

Отредактировано Evelyn Wright (26 Янв 2021 15:04:53)

+2

6

- Успех? – на этом вопросе доктор как будто вынырнул из поглотившей его меланхолии, посмотрев на сестру пристальнее. – Какой же успех побудил тебя искать компании алкоголя? – тонкие губы немного улыбались, но это было ничтожно мало для предположения о том, что Райт полностью вернулся душевно к привычной форме восприятия действительности.  – Потому что я не знал такого успеха, который побуждал бы зайти в бар в одиночестве, - улыбка изменилась в усмешку. В этом фразе сразу прятался и ответ на её вопрос, в открытости слов который Итан просто не мог из себя выдавить, но таким образом давал понять о том, насколько особенный у него день.
[indent] Он скучал по брату, беспокоился за него, но это все не шло ни в какое сравнение с тем, как сильно было волнение о Кэрри. Оно водило сознание кругами вокруг одной точки и изматывало, подобно жаре в пустыне для путника, лишенного благодатной тени и утешительной влаги. И в выпивке не лежало ни одного способа действительно помочь проблема, но и вне выпивке их тоже не было. Отравленный же алкоголем организм быстрее уставал и требовал отправиться в спасительный сон без образов и видений, точно человека выключили к ночи и включили только к утру. А дальше следовал долгий рабочий день, заполненный пациентами и операциями, и срабатывала годами выработанная система, не позволяющая на работе думать о личном. Так что сложность состояла лишь в необходимости пережить тягостные долгие вечера от одной точки опоры до другой.
[indent] Итан ощущал себя брошенным и сразу двумя людьми, которыми дорожил. Они оставили его одновременно, без предупреждения скрывшись за пространством  и временем совершенно неприемлемо надолго и не подавая никакой весточки о том, что с ними, чтобы сгладить порождающее домыслы ожидание. Могло быть – он их никогда не увидит уже, и сколько пройдет часов, дней – может, лет? – до точки осознания безнадежности ожидания, когда мозг будет пытаться вспомнить последние часы рядом, но будет выдергивать из корзины лишь нескончаемую боль ожидания и бесполезной надежды.  Это состояние мучило его, заставляя искать общества, чтобы обмануться в чувстве одиночества, но – оказавшись в искомом – Райта тянуло к уединению, потому что вся эта шумная толпа вокруг мешала его тоске и этим неописуемо раздражала.
[indent] Эвелин его не раздражала, его присутствие им воспринималось более благосклонно, но доктор все равно понимал наличие в себе скованности, созданной как ответ на появление сестры. Странная ирония – последний раз все душевно и весело они собирались только в тот день, когда Джек вытащил в тот ресторан на крыше. А теперь мировые проблемы сотрясают Британию, народ легко отдается панике и домыслам, и невозможно представить, что они снова все вместе сидят в общественном месте, пьют и обсуждают бессмысленные вещи.  У сестры – вне всякого сомнения – полно своих хлопот, так же как он не видит никакой разумности в том, чтобы делиться с ней собственными переживаниями.
- Повтори, - пальцы снова пододвигают бокал бармену, а когда тот отходит, Итан – помявшись – вяло поясняет сестре, хмуря брови. – Не подумай, что я не рад тебя видеть, потому такой, просто. – Он нахмурился еще сильнее и покачал головой. – Нет никакого настроения. – И вдруг совершает еще более бессмысленный поступок, из тех о которых неизменно жалеют сразу после, но вполоборота сев к сестре, доверительно сообщает. – А я ведь ездил к Кэрри на конюшню, Эвелин. – Голубые глаза внимательны и глубоко печальны. – Никакой командировки за лошадью ей не поручали. Как оказывается. – Фразы звучат короткими обрубками, потому что сбитый ритм требует чаще брать паузу для вдоха и выдоха. Но уже на этом Райт и в самом деле начинает жалеть, что начал говорить на подобную тему, потому что сказанное требует продолжать, обнажая истину до каких то выводов, а он не имеет никакого представления о том, каковы они, потому что лезущие в голову нелепы до безобразия и подходят больше подростку, чем взрослому человеку. К счастью, паузу скрашивает бармен, приносящий заново наполненный бокал и ставящий его к руке доктора.

+2

7

Нам редко приходит в голову, что другие люди не менее сложны, чем мы сами. И как, заглянув в свою душу, мы всегда видим больше тьмы, чем света, точно так же другой человек обычно бывает полон тьмы, и теней, и прошлого, и ошибок. И мы приближаемся к нему на свой собственный страх и риск.
- Я поняла. Это был сейчас тонкий намек на мою непокладистость, которая дала о себе знать, - прозвучало и задумчиво, и доброжелательно. Пару раз быстрая улыбка скользнула по лицу Итана, но потом оно стало сосредоточенным, а когда он развернулся вполоборота, создав маленькую инсценировку (при этом тело его выглядело каким-то негибким, будто сделанным из дерева, а не плоти и крови) -  Эвелин легко представила себе степень его концентрации. Он явно хотел что-то сказать ей, но сомневался. И этим напомнил того самого мальчика, который, чем более самостоятельным становился, тем сложнее ему было соответствовать своему возрасту. Итан никогда не залезал на колени к отцу, не требовал, чтобы его обнимали и целовали, не закатывал истерик из-за недостатка внимания, а вел себя как очень маленький взрослый, которого одиночество не смущало. Наоборот, без груза чужого сочувствия ему становилось... легче?
- Но я чувствую себя насквозь поздоровевшей и пришла сюда после того, как передала отреставрированную картину ее владельцу. Я была уверена, что мне не помешает восстановить физические и душевные силы в одиночестве, - объяснилась Эвелин, не избегая мимолетного скрещения взглядов. Сидя на стильном, но в то же время не совсем удобном, высоком барном стуле, обитом шоколадного цвета кожей, она находилась довольно близко от брата и могла спокойно дотронуться до него, если бы ей потребовалось дать понять ему, что он в безопасности и может рискнуть открыть то, что так ревностно в себе охраняет. Она уже знала его таким, но снова будто бы брела по неизведанной территории, заново осваивая роль близкого человека. Хоть он и поделился о том, что разузнал о Кэрри, он все еще не осмеливался дать мыслям свободно вылиться наружу. Это как любовных отношениях, где последний, освобождающий крик всегда робко остается внутри. - Погоди, - только  сейчас Эвелин убедилась, какой намек прятался в открытости его слов. До ее прихода в паб Итан действительно пытался, как кусочки мозаики, собрать воедино все знакомые ему части и разобраться, отвоевать маленькую территорию суши, которая не была затоплена тем количеством дринков, что она успела засечь под вопросительным взглядом внимательных глаз. И названием этой мозаики служило имя Кэрри. - Если не было никакой командировки, то где она? - последовал само собой разумеющийся вопрос. После случая в больнице, она принципиально не хотела требовать от Итана больше, чем ей требовалось знать, но это не значило, что она осталась равнодушной и не возмутилась внутри себя.

Отредактировано Evelyn Wright (9 Фев 2021 13:26:10)

+2

8

- Одиночестве? – Итан усмехнулся. – Мы все ищем одиночества, утомленные толпой, но – когда его находим – оно быстро становится невыносимым, сестра. – В каждом слове сквозило подтекстом, но продолжения в расшифровывание его не последовало, вместо этого Райт взял бокал и качнув им в пределах дозволенного  в воздухе в сторону Иви, сделал один, но большой глоток. Виски неприятен на вкус для рецепторов языка, обжигая их, поэтому истинная прелесть напитка раскрывается, если – обходя язык – лить напиток сразу в горло. Там раскрывается послевкусие подобно дивному цветку и не рождает импульса сморщиться от крепости.  – Поздравляю тебя с своевременным исполнением работы, конечно же. – Он не спешил отвечать на её изумление, потому что отвечать было нечего.
[indent] Доктор запоздало понял, что затронул тему, в которой все стояло на зыбучих песках и одно неловкое движение могло привести к катастрофе. Он напомнил себе, что вся история в Банфе на озере подана семье – и Эвелин соответственно – совершенно иной от правды, начать выстраивать свои догадки вслух перед сестрой означало так же подвергнуть в её умной головке сомнению и рассказ Джеймса.
Если бы я умел так виртуозно врать на ходу, как Джим, сколько неприятных ситуаций по жизни удалось бы избежать.
[indent] Медленный и глубокий вдох после очередного глотка и взгляд, сосредоточенный на зеркальном отражении. Пальцы, задумчиво вращающие бокал по столешнице, подрагивают в соматическом признаке подавления некоего действия.
- Понятия не имею, - наконец доктор переходит к вопросу, волей его языка который становится заботой разума сестры в той же мере, что и его. – Но это так странно… она лжет о цели своей поездки и уезжает куда то в то же время, как это делает Джеймс. Что если он тоже солгал? – голубые глаза в этот момент больше кажутся серыми, холодными светло серыми с легким оттенком синего в глубине, придавая сходство  с старинным портретом в Лангефорде, который Райт никогда не видел – как и его сестра. Обертонами – которые ему обычно не свойственны в мягком или даже строгом звучании голоса – он словно толкает сестру к какой то крамольной мысли, о которой вслух даже говорить немыслимо, настолько она неприятна. Жестокая, ревнивая злобная желчность в далеком звучании прячется за напускную наивность, но её все равно слышно – она как персиковый сироп, попавший в горячую воду, не заметна глазу, но ощутима на аромат и вкус.
[indent] Он выводит сестру на ложный след, но – говоря – сам сомневается в том, насколько тот ложный. Догадки беспощадны, разумом Итан понимает, куда скорее всего могла направиться женщина, убежденная в том, что должна решать проблемы сама, не вынуждая рисковать чужую семью. Тем же разумом он понимает, что – даже если Джим солгал – брат мог настоять на своем присутствии, потому что тоже считает, что должен оберегать младших. И в этом нет совершенно точно ничего для провоцирования такой желчи, напротив – должно быть лишь светлое доброе тепло, обволакивающее мыслью о том, что через всю ложь – как их с Иви и Милли любят, что отдаляют от беды даже ценой обмана. Но – словно каким то другим разумом – одновременно Райт не может и не думать ядовито о том, что заботой о ближнем очень легко прикрыть иной смысла обмана.
Сколько мне лгали? Я помню каждое напоенное ложью слово, помню отравляющий разум поток нескончаемой лжи, и туман – бесконечный туман – в котором брожу, измученный всей той неправдой. Открываясь – она убивает все лучшее в тебе. Открываясь – она убивает тебя. Открываясь  - она превращает тебя в чудовище….
Итан вдруг так резко тряхнул головой, что перед глазами помутнело, потому что сам удивился своим мыслям и – испугался их.
- В общем, я не знаю, Эвелин.  Не знаю, что думать, и в голову лезет всякая ерунда, - взгляд, наполненный искренней растерянностью, снова отражали привычно теплые в своей голубизне глаза, и голос звучал мягко, приятно, полный огорчения, но вся грязь куда то испарилась из его глубины.

+2

9

Ее глаза выразили недвусмысленную пытливость и задумчивый вопрос. При своей привычке молчать, не рассказывать о своих проблемах, а лучше и вовсе не думать о них, Итану было тяжело говорить откровенно, можно сказать, почти не подъемно. Эвелин прекрасно это понимала. Понимала, потому что и сама была в точности такой. Но вот что странно — даже если его напряженные нервы и требовали хорошенькой «смазки», то он, по ее мнению, прочитав множество умных книг, набравшись опыта и мудрости, всегда оставался слишком здравомыслящим, слишком крепким, слишком греком среди афинян, чтобы иметь желание прибегнуть к тому движению мысли, которую она под конец улышала и от чего, с какой-то глубоко припрятанной до поры и не отмеченной на карте недосказанности,  выпрямилась, а ладони рук, до поры покоившиеся на ее коленях, легли на черную, как смоль, очень прочную, будто бы не подверженную бегу времени поверхность лакированной стойки, не имеющей ни одной острой щели. 
- Не могу с тобой не согласиться, выглядит странно, - подала голос Эвелин. Ах, эти шальные качели любви… На них то подбрасывает вверх, и человек пьянеет от полного восторга. То он летит вниз... Резко... Блаженство и удивительный покой, переполняющая сердце нежность, могут вдруг смениться удушливой ревностью и ужасом потери... Если человека охватывает жар, то он радостно пылает и светится от счастья, но если обдаёт замогильным холодом молчания, безразличия и грубых, колких фраз, то... А чем выше взлетает, тем болезненнее его падение. Но счастлив тот, кто в этом полёте сумеет удержать равновесие… И Эвелин вила, усердно вила свой кокон излучающих свет ожиданий относительно Джеймса, и поэтому стоило Итану лишь на йоту подступиться к нему (читай, заставить растерять баланс), как ее защитная оболочка,  изначально похожая на медузу, бесформенную и бесхребетную, вдруг ожила и, казалось, с затаенной силой, черпаемой из пассивного восприятия окружающего, приобрела скелет мезозойского ящера. - Только если говорить так, то, выходит, твои отношения с Кэрри похожи не только на войну с перестрелками, засадами, нападениями, а еще - и изменой родине, - не преминула напомнить она про тот странный момент в Банфе, когда, после «вынужденной» разлуки, полузабытые порывы чувств возвратились к ним как доказательство родства душ и не изжитого душевного волнения. Увы, но Кэрри и Итан являлись друг для друга  слишком сильными людьми, а значит, вступая в отношения, они действительно могли развернуть  настоящую битву. Со своей гордыней и принципами... возможно, эгоизмом... Ведь очень сложно бывает переступить через то, что составляло твою жизнь в течении долгого времени. - Человек — существо социальное, для него противоестественно испытывать одиночество очень долго, - на выдохе произнесла Эвелин, в то время как бармен подал стакан для лонгдринка, внутри которого был смешан ром медного цвета, тоник и цитрусовый сок лайма. Льда он тоже не пожалел – его было так много, что из него можно было бы сделать компресс. - Ему нужны чувства. Истинные, человеческие. Будь то радость, нежность или любовь, - продолжала она, и каждое ее следующее слово произносилось все тише и тише. - Но единственное чувство, властно управляющее человеком, — это тревога. Так на каких же основаниях ты позволяешь себе тревожиться, Итан? -  поинтересовалась она без запинки.

Отредактировано Evelyn Wright (28 Фев 2021 14:53:23)

+1

10

- На основании незнания, - после достаточно долгой молчаливой паузы ответил Эвелин брат, отставив бокал и загибая левой рукой первый из пяти пальцев правой, покоящейся на столешнице от локтя.  – На основании несовпадения данных. Наконец, Иви, на основании того, что характер нашего брата совершенно очевидно является наиболее приятным для Кэрри, чем мой. – Итан посмотрел на сестру, прямо в её почти прозрачные под серебристой прослойкой в ясной голубизне глубины ближе к зрачку. В его взгляде не было совершенно никакого намека на поиск истины, зато сполна хватало прохладного рационализма человека, который не испытывает никакого желания верить  в предполагаемое безоговорочно, но при этом оказывается в положении фактов и доводов, которые не позволяют ему обойти эту неприятную мысль.  – Ты же не собираешься доказывать мне, что это не так? – Отзвучал риторический вопрос, не дав даже паузы для потенциального ответа и тем лишь ясно обозначив суть. – Они похожи, понимают друг друга с половины слова как будто люди, выросшие мирно рядом друг с другом в тесном общении и никогда не расстававшиеся. Они… - с языка рвалось потаенное, едва не вынудив перечислить и то, на что пошел Джим – известный упрямой неподкупностью, если не согласен на уровне моральных принципов – когда прикрыл мисс Хилл после событий на озере в Банфе.  Одного этого аргумента было бы достаточно для выставления жирной точки в доказательствах подозрений для сестры, потому что Райт не просто солгал – он поставил под удар собственную репутацию – и там, где изначально Итану могло звучать убедительно это ради него, теперь что-то засевшее в мозгу – в мрачных черных глубинах сокрытой от мира части натуры – нашептывало, что в том событии категорически нельзя вычеркивать имя женщины как ничего не значащее.  – Сильно сблизились, не находишь? А Джим, в конце концов, одинок…. – он многозначительно приподнял брови, беззвучно выражая мысль в лад озвученному сестрой о том, что не свойственно людям. – Как ты сказала верно, одиночество достаточно противоестественно для людей, чтобы – в желании его прекратить – родственные узы стали стоить меньше.
[indent] Что-то в нём ненавидело Джима, но много больше – ненавидело Кэрри, подсовывая абсурдные в мелькании образы возможных страданий для неё, которые в той мрачной глубине пробуждали двоякое чувство, возмутительную комбинацию из жестокого удовлетворения, но при том не желания это видеть. Он невероятным сочетанием одновременно совершенно точно хотел, чтобы ей было больно – и даже желал воплотить собственными руками, - и не хотел того с равной силой. Подобные мысли истязали его сильнее, чем любые физические нагрузки – увеличенные с целью вышвырнуть из головы все, кроме желания упасть и поспать, - и, покидая сознательную часть разума, начали приходить странными – похожими на накручивающие душу на раскаленный вертел кошмарами – снами, с каждой ночью становясь совсем реалистичными.  Всё началось с Лангефорда, но Итан не верил ни в какие потусторонние явления, чтобы подозревать произошедшее с ними там, намного увереннее склоняясь к тому, что лишь долгое отсутствие невесты, сливаясь с неблагополучным опытом, склоняет его к дурной форме ревности в виде паранойи.
[indent] Распрямив пальцы, он перебором постукивал ими плашмя по поверхности стола, замолчав. Хмурый взгляд сосредоточился на отражении в полированной древесине – знакомое лицо, чьи возрастные изменения тоже хорошо памятны, выглядит усталым и недовольным, и волосы под освещением искусственного толка и игрой теней кажутся намного темнее привычного, но в остальном ничего нового.
Надо просто решиться и переехать. Я совершенно отвык жить рядом с родственниками бок о бок и делать на виду каждую мелочь быта, поэтому устал морально от их присутствия и ищу любой повод поссориться, чтобы обоснованно прервать наше сожительство. В самом деле, Иви ведь права – с чего мне браться подозревать Кэрри в измене?  С чего мне домысливать, что Джим может пойти на такое? Нет – решительно надо немедленно заняться поиском жилья и съехать, пока у меня окончательно не поехала крыша, а такими темпами – недолго осталось. Чем меньше я буду видеть веселые посиделки вечерами Кэрри вместе с Джимом за общими для них комфортными темами, тем меньше вероятность, что мой мозг продолжит придумывать небылицы. Может быть – стоит даже отпуск взять? Провести его тихо и мирно дома, в конце концов, если вспомнить – я ведь ни разу не брал его с прошлого… августа? Даже когда умер отец, продолжил работу, и сюда едва приехав, сразу вышел на новое место.
[indent] Запустив пальцы левой руки в волосы и проведя с нажатием по голове от лба к затылку, Итан вздохнул.
- А впрочем…. – после незначительной паузы между предыдущей фразой и новой, произнес он для сестры, - скорее всего, я несу чушь, подтягивая желаемое под действительное. Я всегда хотел угнаться за Джеймсом, завидовал ему. Оттого – вполне возможно – мне до сих пор кажется, что при близком общении с нами двумя для любой женщины приоритет выбора очевиден.

+2

11

В ее глаза, похожие на голубое небо, наблюдаемое сквозь два круглых окна с переплетами, будто бы попали осколки ледяного зеркала, и задержалось дыхание. - В сущности, ты признаешь, что не до конца веришь в то, что думаешь, - негромко подала голос Эвелин. - Но это не чушь, а побочная реакция разлуки. Результат долгой тоски. Ты так не считаешь? - прозвучало для самоуспокоения и подавления собственной тревоги. Еще Марк Твен шутил: «В моей жизни было много несчастий, и некоторые из них действительно имели место». Но Итану было не до шуток. Обожженный поступком Элизабет, он наверняка думал, что не любить, в принципе, удобнее, чем любить, и шел по пути, где к чувствам надо подходить рациональнее, логичнее, если так вообще можно сказать о чувствах. И в этом он не отличался от Джеймса, то и дело намекавшем ей, Эвелин, что с ним она ухватилась за хвост воздушного змея, взлетела в припудренное снегом небо и застыла там в невесомости поцелуев, не желая опускаться на землю, где обязательно поймает тот, с кем она вспорхнет еще выше, раскроет карту «мира над головой» и вспомнит местоположение неба № 7/7/7. Что есть любовь безбашенная и степенная. Первой, в отличие от второй, отпущено непродолжительное время цветения. Но какой бы ни была любовь, быстро увядающая или долго цветущая, важно суметь пересадить ее из области фантазий, порывов в почву ежедневной осязаемой жизни... («неужели это говорил приверженец безудержной легкости в отношениях и жизни «без болливудских драм»?). И, так или иначе, любовь - самое недолговечное чувство. А ее состав — мгновения, исключения и грусть светлых оттенков, и как бы человечество ни пыталось изменить-дополнить ее содержание, рано или поздно любовь непременно вырождается снова в одиночество. Эвелин было обидно за эти мысли, так как именно они, по ее мнению, заставляли Джеймса смотреть и сравнивать, двигаться, но оглядываться назад, думать о ловушках, последствиях, бояться, но главное - сравнивать. И тут она  ясно видела ту, которая могла заронить в его подсознание страх, ибо как еще объяснить его легкие увлечения, где не он любил, а его, уже на собственном опыте узнав, что томящей тревоги и пронзительной грусти в любви все-таки больше, чем радости?.. Увы, но Джим, как бы они не были близки, никогда не рассказывал Эвелин о жизни «до нее», также как она не рассказывала ему о жизни «до себя», видимо, просто не считая нужным возвращаться туда, где если бы не стужи, то жили бы лужи. Но о чем надо было говорить? О людях, которых они любили, но которые так и не полюбили их? О людях, которых они хотели, легко получали и так же легко забывали? У каждого есть своя история, и она ничем не лучше, не хуже истории ближнего. Главное — научиться уважать истории друг друга. Для этого им не обязательно быть рассказанными… - Выходит, ты завидовал тому, кто может спать в одежде и поглощать джанк-фуд без мыслей о зловредном холестерине? - за обдумыванием конспирации масштаба собственных чувств, рука Эвелин потянулась к рукаву мужской куртки. - И даже оделся как он...  - в глазах отразилась печальная улыбка. В том, с каким нажимом Итан прошелся по волосам, она наглядно убедилась, что натянутая пружина доверия в нем ослабла, и чувства  перевоплотились в отчаяние. - Давай-ка спустим уровень разгона эмоциональности до минимума и приведем метафорическое сравнение на бытовом уровне. Как в школе: когда мы учились понимать математику, нам задавали задачи типа таких: у Кэрри было одно яблоко, Итан дал ей еще одно, а Джеймс дал грушу. Так сколько яблок стало у Кэрри? - разрываясь между врожденной сердечностью и тем фактом, что своими доводами Итан призывал верить в обратное, ей хватило терпения сохранить интонацию голоса ровной, хотя под сердцем собралась низкая снежная пыль, и, одаренный хоть какой-то интуицией ее брат мог разглядеть тот красный флаг, которым она умоляюще принялась размахивать, выражая это в болезненной подчеркнутости позы. - Я хочу сказать, когда-то эта девушка согласилась на тебя нынешнего. Когда-то она согласилась принять твою разбросанность, снисходительность и резкость. Она тебя полюбила таким, каким ты есть. Другим она тебя не знала, и, думаю, не хочет знать. Разве не это ты на самом деле чувствуешь?

Отредактировано Evelyn Wright (25 Мар 2021 14:17:29)

+2

12

- Кто из нас не любил Джима? – уклончиво соскользнул с вопроса в сторону Итан, но без корысти или желания умолчать. Он только следовал за мыслью, порожденную в нем словами сестры. – Лихой, спонтанный, отказывающийся признавать правила, Иви – Джим был не просто школьным лидером толпы, он был нашим божеством. Дети мечтают о свободе, о праве голоса и независимости от догм, которые им кажутся пустыми, но нет сил вырваться из-под давления взрослых. Слишком страшно – знаешь ли. Но только не нашему брату, он умудрялся как Гекльбери Финн бунтовать против всего, что выходило в разрез с его взглядами на мир и не сдаваться, хотя учителя и мать ругали, а отец порол.  Я смотрел на него и мучительно завидовал беззлобной детской завистью, потому что сам так не мог – и очень хотел. – Жестом пригласив бармена к повтору напитков себе и даме, он искоса наблюдал за Иви. – Я то был трусливым притворщиком. Ненавидел уроки музыки, но усидчиво разучивал, чтобы мама мной гордилась и ставила в пример. Ненавидел эти твидовые костюмы, которые она находила совершенно точно представительными…. – Итан хмыкнул. – Обычно ведь люди лучше всех в том, что их увлекает, я не находил смелости духа избежать и притворялся, что не избегаю потому, что мне нравится. И передо мной всегда был Джимми, на чью вредность все только глаза могли закатывать – все равно ничто другое не работало. Со временем, Иви, приходило понимание о том, что даже наши родители любили его больше нас. Я всегда старался быть идеальным сыном, соответствовать их требованиям, а в итоге все равно о Джеймсе они говорили – когда думали, что их не слышат – с гордостью и обожанием. Они восхищались им. Не мной. Не тобой. И вот ты говоришь мне о яблоке… мама говорила, что хочет яблоко, что больше всего ценит яблоко, и я таскал ей целые корзинки из года в год, хотя сам их ненавидел, таскал, пока не поверил искренне, что и я обожаю и ценю их. И где же покой? Где заслуженное вознаграждение? Оказывается тайком мама восторгается этими треклятыми грушами! – он с такой импульсивностью воскликнул, что не удержал движения, взмахнув руками и едва не сбив ударом тыльной части ладони бутылку с подноса официанта, уходящего мимо стойки в зал. Доктор даже не заметил случившегося, хотя всегда отличался наблюдательной предусмотрительностью, а бедняга одарил его сердимым взглядом. – И как при этом мне совершенно спокойно убеждать себя, что конкретно в этом месте именно яблоки необходимы?! – упершись ладони в бедра, он подался вперед – ближе к сестре и уставился в позиции «глаза в глаза» ей в лицо. И вдруг произнес каким-то неестественным – слишком низким, посвистывающим точно в шипении фоном – глухим голосом очень тихо. – Она не знает меня каким я есть. Я сам не знаю, какой я. – Тягучее сглатывание сопроводилось не до конца определяемой с точки зрения визуальной адаптации эмоций гримасой. – А ты уверена, что знаешь, Эдна? - потянуло холодом.
Со спины, подкрадываясь по коже над позвоночником к затылку, коснулась сырость, неприятно пахнущая затхлостью и чем-то еще, знакомым – но все равно разум не мог выхватит из тысяч ароматов необходимый сразу. Голубые глаза, в упор смотрящие на Эвелин, в игре приглашенного света приобрели зловещий серебристый блеск на отражении в зрачках, расширенных и захвативших собой большую часть радужки. И кожа под глазами обрела нездоровый оттенок, прошитый извилинами синеватых капилляров под поверхностью, придающим виду мрачность недосыпа или чрезвычайно дурного сна.
Официант – возвращаясь – подошел к входной двери, ругаясь под нос – и захлопнул её с громким звуком. Сквозняк прекратился, а Итан – моргнув от неожиданности – выпрямился и уставился на сестру с выражением, похожим на растерянность. Он прокручивал в голове последнее воспоминание с домыслом, в котором совершенно очевидно что-то упустил из сказанного. Ему грезилось слишком отчетливо, что он слышал еще что-то – сказанное его же голосом – но не мог вспомнить, что.
- Я начал говорить в обход собственного мозга, - рассмеявшись, доктор пожал плечами, улыбаясь сестре. – Извини, сестра. Должно быть сказывается усталость. Готов еще признать внесенную погрешность за алкоголем, но отказываюсь признавать в причинах старость. – взяв наполненный заново барменом стакан, он приподнял его от столешницы, сделав легкий поклон головой в адрес Эвелин. – За тебя и твое стремление всех успокоить, дорогая Иви.

+2

13

Неудачник и баловень судьбы оба в душе верят, что у каждого из них верный взгляд на жизнь. Счастливец верит, потому что преуспевает. А неудачник — потому что именно ему все время не везет. И, слушая Итана, который будто бы удерживал сейчас не стакан с виски, а осколки зеркала, где отражалось изменчивое лицо любви, Эвелин невольно задавалась вопросом, говорит ли он не столько то, что думает (ибо помыслы, когда ощущаешь растерянность и разочарование, подталкивают человека - вопреки самому себе - к обжигающим уголькам иносказания), а то, что должен думать и веря в то, что говорит?.. Она слушала его, боясь пропустить мимо ушей хоть слово, будто попугай, на клетку которого накинули одеяло. Сдержанная и ранимая. Но у ранимых женщин — это не сложно заметить - взгляд смелый и проникновенный. С блеском, который вырабатывается годами, и который изо всех сил пытаются сохранить, потому что... только бы не размякнуть, только бы не допустить «непозволительной роскоши» (в первую очередь, себе), тогда как та - всегда риск: если единожды опустишь руки, то, быть может, они не поднимутся. Поэтому лучше не рисковать. И Эвелин потребовалось два месяца, чтобы удержаться от немедленной паники и собрать всю силу воли, еще не предполагая, что в один ноябрьский вечер, перешагнув порог дома, Джеймс вернется, - и все те долгие часы, которые принесут с собой знакомую радость, она будет прижимать их к своей груди, будто бы баюкая иллюзию счастья и покоя, возвращения которой уже не чаяла дождаться.
А Итан не останавливался. Подбирал новые аргументы. Перебирал в памяти накопившиеся истории. Воспоминания. Только вот... верить воспоминаниям, конечно же, можно - это ведь твое, прожитое, пережитое. Но обращения к ним сбивают с новой дороги. Разве не так? И если бы ее брат спросил себя, не отрекаясь от образа сутяжника: «что  меня держит «там»?» - он бы получил ответ: «да ничего». Лишь груз отношений. Жалость к потраченным силам за твидовые костюмы, за уроки музыки, за «яблоки» - ведь так не хочется оставлять на пляже замок из песка, который ты целый день строил под палящими лучами солнца. Однако, какие бы сложности ни пролегали между Итаном и матерью, Эвелин чувствовала, что та его любит. По-своему. Но любит. А еще он никогда не был недолюбленным благодаря бабушке, буквально топившей его океаном тепла и внимания. Она постоянно напоминала ему: «Мама у тебя умница. Когда ты спал, она звонила и спрашивала, как ты. Я ей сказала, что ты не подводишь меня, что ты тоже умница», - и потом прижимала его к себе и целовала в затылок. Видимо, она знала, что если бы не второй сын, то Кейтлин и Джон Райт могли разойтись, заставив собственных детей судить родителей и признавать виноватыми. Отец некогда рассказывал Эвелин о своих смелых планах, которые он строил в молодости, и обо всем том, что он мог бы сделать, если бы встречал больше понимания и поддержки со стороны их матери. Эвелин не могла удержаться от мысли о том, что он сам виноват, что не достиг большего, и что если он не смог найти лучшее применение своему разуму и способностям, значит, ему приятно было верить, что ответственность за это лежит на маме. Она не сомневалась в том, что он страдал от ее исключительного практичного (ограниченного?) ума, но думала, что он все-таки рад, что у него была возможность сказать: «Ваша мать не хочет... Ваша мать не думает...» - и успокаивался на этом. Затем он упомянул о том, что не знает таких супружеских пар, союз которых был бы настолько совершенен, чтобы один из супругов никогда не сожалел о том, что связал свою жизнь с другим. Эвелин не протестовала, так как отец очень не любил, когда ему противоречат, но эта мысль показалась ей кощунственной, и она не могла с этим согласиться.
- Как, по-твоему, можно узнать, что человек является именно тем, каким он должен быть? - следуя привычке пользоваться чужими мыслями, поворачивая их по-своему, она предпочла не торопиться отвечать, а понять как можно больше из того, что было сказано. И, что самое удивительное, Итан напомнил ей Джеймса даже тем, что в  нем  тоже начали жить два человека. Один, который отчаивается и защищается. Второй, который отбивается, тщательно маскирует следы поражений и, сломя голову, несется по встречной как отверженный сын матери-реальности, в любую минуту способный превратиться в озлобленного демона. И никак не сведет их в одно целое! При этом сам Джеймс никогда не называл ее вторым именем... Он всегда улыбался, а она, влюбленная, смотрела на него, такого вольного и естественного, желая сказать: «Отпусти себя. Не бойся, я поймаю...»
Эвелин втянула воздух, сбросив оцепенение, вызванное внезапной близостью, и освещение, занятое своей извечной работой по маскировке лиц, опрокинуло отсвет на ее лоб и скулы. Вместе с этим она ощутила, как какая-то точка (возможно, в глазах Итана, расширенных и захвативших собой большую часть радужки), словно бы обратилась в дикую пустоту, перекинулась на нее и начала заполнять  изнутри... а потом с ней произошло то, что никак не должно было случиться: прикасаясь к стакану и отводя взгляд, она попыталась разглядеть картину на противоположной стене, но не увидела ее, потому что собственные глаза наполнились слезами, и мир, колыхаясь, куда-то поплыл перед ними. Эвелин бы убедила себя, что все дело в туши, но нет — это ее чувства оказались слишком глубоки, слишком потрясены, чтобы их удовлетворило такое простое утешение.

Отредактировано Evelyn Wright (18 Апр 2021 23:46:02)

+2

14

- Никак, - поглаживая пальцами основание бокала, подвел резкую черту под вопросом сестры доктор Райт, взявшись наблюдать за своим собственным отражением в зеркальной вставке полотна за спиной бармена.  Двойник в бликах ярких лап за спиной расплывался границами, терял резкость  и постоянно – в мутнеющих глазах – искажался, переставая быть похожим на самого Итана. Но мгновением спустя, как губы снова сомкнулись – погружая мысли в молчание – на него взглянул настолько странный персонаж, что обладающий недюжинным самообладанием, без которого невозможен хирург, доктор вздрогнул всем телом  - и бокал дернулся в онемевших пальцах по стойке, едва не свалившись за её пределы.
[indent] Бивший в спину свет и до того погружал лицо отражения в тень, а волосы делал темнее, но – в тот миг – Итан был готов поклясться, что видел существо, которое нельзя назвать человеком. Черные как смоль волосы свисали вдоль черепа, входя в неприятный контраст с настолько белой кожей, что такую он видел прежде лишь у трупов, а глазницы казались провалившимися, с темными жилками, расползающимися вокруг к скулам. Но не это пугало – а то, что в глубине самой истинной черноты глазных провалов холодным блеском светились глаза. И почерневшие губы, частично и без того обнажающие удлинившиеся на фоне усохших десен зубы, оскалились – и тогда контроль над демонами внутри Итан утерял, дернувшись и как испуганный ребенок поспешно – и постыдно – зажмурившись.
[indent] Укорив себя меньше чем за секунду, доктор с некоторым опасением – в котором бы никому не сознался – снова открыл веки и настороженно всмотрелся в отражение, но на него взирало с естественной настороженностью косым взглядом знакомое – приятно – лицо. Обычное лицо, не искаженное дьявольской гримасой неописуемой циничной злобы, характерно для подвыпившего человека разрумяненное, с мутным блеском в зрачках.
[indent] Оставив бокал в покое, Райт наклонил голову и – упираясь локтями в стойку – погрузил пальцы обеих рук в собственную шевелюру, ненадолго жестко стиснув податливые пряди из более длинной в передней части стрижки, точно это могло позволить протрезветь и вернуться в реальность, не изуродованную кошмарными иллюзиями воспаленного дурными мыслями рассудка.
[indent] Что это было? Наука до сих пор не научилась выигрывать в турнирах к человеческим разумом, который – подобно самым темным глубинам Мирового океана – был полон тайн. Но Итан намеревался склониться к предположению, что подобная галлюцинация не более, чем визуализирование накопленных переживаний и страхов. В глубине подсознания он – вероятно – страшится сделаться чудовищем, уступив бушующим внутри эмоциям, и натворить непоправимых дел, которые потом совершенно не представляется возможным поправить. И в то же время тревоги требуют от него предпринять некие решительные действия, чтобы успокоить подозрения и дать нервной системе покой.
- Никак, - глухо повторил он, отпуская безвинно пострадавшую шевелюру и опуская руки перед собой на столешницу, позволив недопитому бокалу покоиться между ними.  – Даже сам человек не знает наверняка, сколько демонов в нём скрывается. Каких-то он прячет сознательно, каких-то не замечает, какие-то отказывается признавать. Если мы сами не знаем этого, как может знать кто-то еще? – понимая, что сестра не смотрит на него, он поднял руку и прикоснулся пальцами к аккуратному подбородку Эвелин, несильным нажимом заставляя её повернуться и взглянуть ему в лицо. А – добившись своего – с печальной нежностью улыбнулся, и, отпустив подбородок девушки, провел большим пальцем вдоль её нижнего века, мягка подбирая на кожу подушечки навернувшиеся  - неожиданно, но ожидаемо отчего-то каким-то нелепым предчувствием внутри – слезы.
- Мы все меняемся, сестра.... ты тоже чувствуешь это?

+2

15

В пабе становилось вроде бы жарко, и, вместе с тем, почему-то очень холодно - как после долгого пребывания в ледяном погребе, когда его температура успевает пробрать до самых костей, затаиться там и уцепиться коготками, никак не желая выходить.
- Быть может, Кэрри только нам сказала, что разобралась с тем расследованием, которое заставило ее приехать в Банф и взять имя, к которому мы все привыкли, - внезапно задалась вопросом Эвелин, почувствовав прикосновение прохладных пальцев к своему подбородку. «Вот ведь переволновался, даже руки похолодели, - подумала она». Ее лицо почти не изменилось, только прозрачная тень сделала его более задумчивым. Как же ей хотелось успокоить его сознание, убаюкать, сказав, что все это — демоны, яблоки, груши, - мелочи, и всем бывает трудно. Что тяжелые времена пройдут, и все обязательно будет хорошо. Сказать, что нужно прекратить самокопания и позволить себе немного расслабиться. Рассмешила бы его. Посоветовала бы обсудить хорошую книгу и обязательно выпить чая с мелиссой или съесть бутерброд с форелью, а не расстраивать печень очередной порцией алкоголя. Но... все-таки правы те, кто говорит, что любовь -  как бабочка, порхает с цветка на цветок, перебирая мужчин и женщин, ложится на плечи груза страха за любимых, сушит ревностью, мучит расставаниями, застилает глаза слезами, и нет с ней покоя. Особенно тогда, когда не хочется сдерживать свою нежность, которая так и рвётся наружу, словно дикий зверь, запертый в клетке, а надо. Когда не хочется молчать, а хочется прокричать всему свету о том, что до краев переполняет каждую твою вену, каждый капилляр, что разрывает каждый атом твоих клеток. Когда хочется касаться любимых губ, дотрагиваться до волос, проводить пальцами по коже и останавливать дыхание, не боясь нарушить зону комфорта, просто протягиваешь руку и только регулируешь силу этого касания. Оно может быть легким, едва ощутимым, а может заключаться в настолько крепкой хватке, что после себя обязательно оставит след. Любовь — это уважение, искренность, доверие, благодарность и ответственность? Да чепуха это все по факту. ЧЕ-ПУ-ХА. Можно жениться или выйти замуж за человека, которому ты благодарен, которому  ты доверяешь, уважаешь, чувствуешь свою ответственность, но это ничто, когда ты не хочешь касаться его. Это не та любовь, о которой каждый-каждый-каждый грезит в самых глубоких и самых потаенных своих мечтах. Это не то чувство, когда хочешь растворяться. Когда хочешь падать в пропасть и успеть схватить того самого, с кем этот полет можно разделить. Отбросим все эти благодарности и уважения, что — да! — важны, как колеса автомобилю: без них он естественно не поедет. Но ведь можно просто проделать дыру в днище, просунуть ноги и идти вместе. Не это ли самая настоящая любовь? Когда без этих чертовых колес, которые всем так нужны, чтобы автомобиль поехал. Когда все эти правильности в шоке переминаются с ноги на ногу, а люди просто касаются друг друга и понимают, что без этих прикосновений их разломает на части. Нет, это не похоть. Не сиюминутное желание, которое следует немедленно удовлетворить. Это все аккуратно и бережно. К кончику носа, к краям глаз… Именно так и на целую вечность. - Ты не думал об этом? - голос Эвелин звучал непривычно — мелодичный и печальный, в нем, казалось, застыла тоска по… кому?
Рядом проплывали люди, мелькали чужие лица, а их с Итаном здесь словно не было. За улыбкой он  прокручивал в голове то, что не давало ему покоя, и пытался найти злополучный ответ на вопрос «что делать дальше». В каждом его жесте читалось, что он истощен морально, что он расшатан. Так ощущает себя ребенок, у которого забрали игрушку, с которой были связаны его главные увлечения. Так чувствует себя взрослый человек, у которого рушится  жизненный уклад. В Кэрри он нашел то, что должно быть в женщине, с которой ему хотелось связать жизнь — сочетание трех «китов»: единство тела, разума и сердца. Ему казалось, что он совпадает с ней на всех этих трех уровнях, а раз совпадает, значит ему не нужны никакие другие девушки. Только слепой мог не заметить, как он светился рядом с ней. И Эвелин искренне радовалась за него, желая одному из  дорогих во всём мире существ — обычного человеческого счастья. Да и в жизни Кэрри, как она рассказывала, никогда не было легких дорог и путей. Она постоянно сталкивалась с трудностями, испытаниями воли и характера. Но, вероятно, плохую карту играло то, что Итан так и не смог добиться от нее окончательного согласия относительно их помолвки, а это говорило о том, что она пока не рассматривает его в качестве мужа, тогда как для него это являлось... унижением мужского достоинства? Да. Была бы его воля, он бы уже был для нее законным мужем. Но его воли (как и желания) не хватало. Эвелин почему-то была уверена, что Кэрри свяжет себя узами брака не раньше, чем через год, два. И то, если ее брат очень постарается. Для этой девушки свобода, радости жизни и независимость была превыше всего. И это было как раз то, что роднило ее с Джеймсом, а тот, сблизившись с Кэрри, пожалуй, мог считать ее единственным человеком, с которым удавалось делиться  своими чувствами, переживаниями, проблемами и, конечно, радостями, не боясь, что растолкуют превратно.
Тут Эвелин вспомнила, как однажды (еще до Дня Рождения Итана) попыталась написать ему. Из соседней комнаты время от времени доносился смех Миллисент. Эвелин подперла голову рукой и устремила взгляд на экран. Потом, без всякого обращения, начала: «Я не могу понять, что происходит, Джеймс. Мы не получаем от тебя ни слова и беспокоимся», - но тут же удалила сообщение и начала заново: «Тебе стоило бы позаботиться о...» И снова стерла смс. Пытаясь понять мотивы Джеймса, размещая в себе его мир со всеми его сложностями, его мыслями, чувствами, и виня себя, что не находит таковых, она не могла вложить в свои строки ни крохи тепла. Ее сердце будто скукожилось в маленький измученный неизвестностью комок подозрений. И в таком состоянии ей было очень сложно пребывать в состоянии успокаивающего, уверенного в себе человека, которым она часто являлась, а не его оболочкой, под которой гулял промозглый ветер. Однако, чтобы согреть холодное сердце, солнце должно взойти в душе самого человека, и, спустя час, она все же набрала короткое: «Если бы ты знал, как я нуждаюсь в тебе», -  и приписала о долгом отсутствии Кэрри. Но Джеймс не ответил... и тогда в Эвелин укрепились вереницы сомнений, в свою очередь обвинявших ее в том, что у нее плохой характер, и что она делает из мухи слона. Ее нельзя было назвать монстром в тех ссорах, которые успели произойти между ними, но она была обидчива и ревнива к вниманию на столько, что даже ей приходилось быть начеку. - А что касается демонов, - сдерживаемые до того момента слезы покатились по щекам, орошая их и скользя между пальцами Итана. Его слова, выражения и детали вынуждали в ней шевелить тот ком чувств, который она прятала от близких. И она не удивилась бы, если бы «там» («наверху») ангелы делали сейчас ставки на ее решения, выигрывая супер-полироль для своих нимбов, чтобы те сверкали еще ярче. - Ты знал, что их цветок лилия? - невнятно заговорила Эвелин, стараясь  хоть с чего-то начать. - Поэтому у того же писателя как Дюма, да и во многих источниках Европы — прописана борьба с ним. То есть, борьба с демонской волей внутри каждого человека. Забавно, да? -  она наспех растерла слезы по лицу, но холод и волнение внутри нее как будто замутили какой-то зажигательный микс, заставив зябко повести плечами. - Итан, мы должны доверять тем, кого любим. И если ты сдашься, мне будет не с кого брать пример, - перехватив ладонь, ее худые пальцы сжали пальцы брата, – отчасти чтобы успокоить, а отчасти – чтобы попытаться скрыть то, что рвалось наружу. - Пожалуйста, не толкай нас на этот путь. Он не правильный.

Отредактировано Evelyn Wright (3 Июн 2021 10:07:31)

+2

16

[indent] Сестра не представляла – скользя мыслью по гладью озера с немыслимой, но скрытой глубиной – насколько верно оценивает его состояние, но и этому попаданию не доступен центр мишени. Итан был не просто расшатан и растерян, не измучен собственными играми разума – он начинал задумываться над вероятностью утраты ясности рассудка. Где бы он не находился, спиной и плечами ощущал как сгущаются тени и морозят затылок чужеродным дыханием – хотя никого вокруг нет.  Он стал бояться темных углов и комнат в доме – в котором жил – чего никогда не было, потому что доктор Райт никогда не боялся темноты, даже в детстве, когда любимым развлечением ребят оказывались страшилки. Но он стал – потому что ему то и дело казалось, что там – во густоте мраке, которую не пронзить взгляду без спецоборудования – видит чей-то силуэт. В доме начал мигать свет – пустяк, который легко исправляется новой проводкой или счетчиком – но каждый раз, как это происходило, ему казалось, что слышны шаги. Без причины падали вещи, а в спальне – несмотря на хорошее отопление – иногда становилось настолько холодно, что он просыпался – дрожа – потому что замерз, хотя кутался в одеяло. Нервная система Итана доходила до состояния постоянного напряжения, что не могло не начать сказываться на прочих проявлениях характера – усилилась мнительность, расцвела раздражительность, начались вспышки злобы, совершенно необоснованной при том. Он потерял доверие к собственным ушам, глазам, ощущениям и даже к собственному рассудку – о каком сохранении доверия к другим людям можно было вести речь?
[indent] Из самой глубины души Итан ловил признание в том, что испытывает страх – жуткий, ослабляющий решимость и волю страх – и невольно перекладывает ответственность на Кэрри. Будь она дома, её циничное отношение ко всему на свете давно бы разогнало воспаленные фантазии, а демоны скрылись, пренебрежительным смешком осмеянные. Нет – Итан не трусил. Он готов был сражаться – только не понимал, с чем должен вести битву. И хотел просто почувствовать её рядом, поддавшись панике – пожаловаться слабовольно – и услышать насмешливым тоном данный ответ, в которым нет и ноты сомнения. Как она сказала там – в этом мрачном доме в лесу – однажды? Что-то про пришедшую белочку и обещание отдать весь запас алкоголя Джиму.
[indent] Кэрри умела разгонять тени  - и Кэрри не было. Повинуясь каким-то своим делам – о которых он не достоин быть в курсе – она уехала, оставив его наедине с пустотой и ту быстро заполнил совершенно привычный страх, а потом к нему добавилось что-то еще. Что-то настолько постороннее и неправильное, чему нельзя найти внятного объяснения – не закрыв глаза на половину нюансов. Если бы Итан был религиозен – он бы неистово молился, но он всегда жил рациональным мышлением и опирался лишь на факты, а потому пол уходил из под ног и не было догадки, почему, кроме единственной – доступной врачу.
Я схожу с ума.
[indent] Она обречена бегать за ним – услышал он в голове не свой голос, переполненный насмешкой и скрытым ядом злорадства. И не в голове как будто – а где-то возле уха, из-за спины, настолько явно, что дернул головой, ожидая увидеть наглеца, который подошел шепнуть гадкое словцо о женщине, подслушав лишь часть разговора и ничего не поняв. Но ни периферийным зрением, ни повернувшись, он не увидел никого достаточно близко, кто мог бы оказаться в подозреваемых, если бы не в виноватых.  За кем – за ним? – чувствуя себя идиотом, спросил он мысленно сам у себя или кого-то, кто шепчет там, в тени, но – конечно – ответом получил только тишину.
Не страшно разговаривать с Богом, доктор Райт, страшно, если Бог начинает отвечать, как говорил наш добрый доктор Джиммерсон, достопочтенный лектор по психиатрии.  К беседам с Господом я не стремился и не собираюсь, но здорово ли разговаривать сам с собой, не понимая, что ответы дает твое же сознание?
[indent] Пока Итан Райт – поджав в сомнении губы – копался внутри, не спеша дать ответы сестре, чье красивое лицо уже окрасили полосками слезы, его лицо – сначала погрузившись мимически и выражением глаз в состоянии отрешенности от мира – вдруг осунулось, но глаза приобрели холодно-стальной оттенок и впились в Эвелин с неприятной цепкостью. Тонкие губы – в нестабильности движения пробыв около секунды – приподнялись уголками, придавая улыбке саркастичный окрас. Рука, касавшаяся её лица и оказавшаяся в тисках женских пальцев, дернулась – и в ответ стиснула нижнюю челюсть мисс Райт, заставив – на грани с болью – ту запрокинуть голову и смотреть прямо на него. Взгляд, изучающий её подмоченные черты, не выглядел сострадательным или озабоченным, он совершенно немыслимым сравнением впитывал её переживания, с наслаждением ценителя поглощал страдания, и там – в глубине зрачка – не отражалось ничего, кроме черноты, хотя они с сестрой были достаточно близки по положению в пространстве и освещения хватало – Иви должна была видеть там свое отражение.
- Доверие убивает, милая сестрица. – Выдохнули на неё, почти не двигаясь, чужие губы холодом. Облачком пара забелело – пока не рассыпалось – дыхание, как будто они не в баре сидели, а стояли посреди белеющей рождественской улицы.  – Разве ты не знала? - Зрачки, не дающие отражения, расширились настолько, что любой полицейский обязан был заподозрить этого посетителя в нахождении в состоянии сильного наркотического опьянения.
- Ой, простите, - в ту же секунду официант, проходя мимо, немного зацепил Райта за плечо и, тотчас извинившись со всей искренностью, поспешил дальше. Зрачки нервозно дрогнули и сузились до нормального для такого освещения и степени возбуждения организма состояния, в них заиграли блики, а Итан в растерянности смотрел на свою руку, пытаясь вспомнить, когда их разговор дошел до таких необходимостей и – не сумев – вздохнул и отпустил лицо сестры, другой рукой вытащив из подставки по соседству несколько бумажных салфеток разом и начал аккуратно вытирать влагу с кожи Иви.
- Прости, - покаянно повинился он, не понимая толком, в чем виноват, но всем нутром ощущая дисгармонию. В голове плавали какие-то отголоски темы о доверии. – Возможно ты совершенно точно права, а я просто чертовски устал. Так нелепо, - доктор скованно улыбнулся, перестав приводить щеки женщины в приемлемый вид, - я ведь совсем не так давно был убежден, что не смогу забыть Элизабет. Семь лет пестовал трагедию брошенного мужа, выстраивал жесткую политику взаимодействия с внешним миром. Был убежден в том, что уж теперь то мой разум непоколебим и никогда не позволит эмоциям взять верх. И что же? Вот время,  в котором имя и образ Элизабет перестали вообще хоть что-то значить, зато это лживое, - он, стараясь немного развеселить сестру, взял немного интонаций, которыми нередко жонглировал Джим, и порывистости его движений, говоря так, что в голосе слышен смех над самим собой, размашисто хлопнул ладошкой в области чуть левее солнечного сплетения, - сердчишко, уверявшее восемь лет назад, что невосстановимо разбито, обеспечивает мне по семь раз на дню готовность впасть в истерику, потому что совершенно другая женщина не изволит по расписанию часов и минут возвращаться домой. Раз собственное сердце нагло врет, Иви – как тут вообще кому то верить? – широкая добродушная улыбка сделала выражение лица доктора весьма забавным, но совершенно точно добрым и располагающим.

+2

17

Проглотив предательство близкого, боль бывает так сильна, что сердце автоматически отключается, чтобы не разорваться в клочья от немыслимых ударов судьбы. Какое-то время человек так и живёт: без чувств и реакций. Его не тревожит ни плохое, ни хорошее. Словно во сне, он продолжает заниматься делами, общаться с людьми и даже улыбаться. А внутри у него - пусто и холодно. Все замерло. Он не ощущает себя несчастным, он просто себя не чувствует… Иногда так продолжается довольно длительное время. И человек этого не замечает. Для него мало что имеет значение. Но вот однажды… Однажды он  встречает кого-то особенного. И, словно луч солнца, попадающий морозным утром в окна, чтобы озарить светом холодные комнаты, этот особенный проникает в замёрзшие покои его души. Он появляется неожиданно и отогревает сердце. Он светит своей любовью до тех пор, пока оно снова не начинает стучать в груди. С каждым новым ударом человек начинает оживать. А все воспоминания, которые он так долго держал взаперти, внезапно вырываются на волю, и человеку становится значительно легче: он освобождается от них и постепенно обретает внутреннюю свободу. Он получает давно забытую способность радоваться. И тот, кто держит его так крепко за руку, становится для него источником тепла и невероятного счастья.
«Только бы не отпустили…»
Миллисент многое значила для Итана, но она не могла занять место своей матери, чей уход был равносилен маленькой смерти большой Вселенной. Разве мог он забыть, как раскрывалась его  душа в ответ на женское доверие и доверчивость? Как окрепшие чувства, помноженные на ответный порыв доброты, рождали в нём чувство любви к другим людям и окружающему миру во всей его красоте, которую он, слепец, не мог без этого разглядеть?..  Не мог. Не забыл. И если у Эвелин и возникали сомнения относительно Кэрри, когда та появилась в судьбе ее брата, то она всегда вспоминала, как та «отряхнула пыль с его серых одежд»  и надела на него «все яркое». Пусть вызывающе, с истериками матери, усиленными самоуверенностью личного опыта, но зато с эмоциями, от которых кровь побежала по венам  - и Итану захотелось жить не для одной лишь дочери. Да, бывало так, что, ютясь в одной квартире, Эвелин наблюдала, как ее брату было нелегко с этой девушкой. Но что-то подсказывало ей (вероятно, с тех самых исчезновений для которых всегда находился повод), что она никогда не обещала ему спокойной жизни, заискивающих взглядов и полного послушания. Что она так не могла или не умела. Итан был сильным, но и ее характер нельзя было поставить на колени. И если она   задевала этим, то, вероятно, сама страдала от тех царапин, которые невольно наносила на его сердце. Она не была домашним котёнком, она была дикой кошкой (о чем даже Джеймс скажет, когда они соберутся праздновать Рождество), привыкшей гулять сама по себе. Была не мастер печь пироги и не могла посыпать их ванильной пудрой. Кажется, она вообще не выносила «ваниль». Была прямолинейная. Но это потому, что совсем не умела притворяться. Такие люди как Кэрри умеют очень хорошо скрывать свои чувства и эмоции. Даже нежность. Они как бы говорят: «Ты можешь оставить меня. Я не умру, не заплачу и даже не покажу вида, что мне тяжело. Просто знай, что ни одно сердце на свете, не сможет любить тебя сильнее». И это все снова говорило в пользу того, на сколько она и Джеймс имели схожие черты в своем поведении, будь то речь не о б отношения мужчины и женщины, а семейных связях в целом. И если обращаться к словам Итана, то, по всей видимости, выходило, что с ними жил не один Гекельберри Финн - их было двое. А этот малый слыл весьма суеверным, и поэтому было бы забавно наблюдать, как Джеймс и Кэрри сыпят за левое плечо соль, если бы в квартире Виндзоров вновь замигал свет, или разбилась очередная фарфоровая статуэтка.
Между тем, поведение Итана стало казаться жутким и странным, но, не прогибаясь под невидимое, бесформенно разлитое в воздухе нечто, Эвелин решила, что это ее слова могли вызвали тот отклик, которого она не ожидала. Вкупе с меланхолией и количеством выпитого, оно напоминало собой разноцветные огни домов, что были напротив их квартиры. Свет в них иногда поначалу расплывался, затем становился всё более чётким, ярким, и всё же был крайне далёким, чужим и холодным. «Разве так можно?» - промелькнуло в голове Эвелин, после того, как она ощутила неприятный укол боли. Ей надо было родиться с атрофированным или притуплённым чувством, но и в тот момент, когда она смотрела на Итана, она делала это его глазами, думала его мыслями, чувствовала его сердцем. Будь на его месте Джеймс, с которым чуть не спутала, перейдя порог паба, то кто знает, как бы повернулась ситуация. Ведь Эвелин не раз ловила себя на мысли, что для него она никогда не пыталась стать своего рода «жилеткой». Почему? Казалось, Джеймсу этого не требовалось вовсе. Напротив, в нём была заложена особая пружина, при которой следовало быть стойким, сильным и независимым. Жалость могла лишь сбить с пути, расслабить, навредить, увидев в нем чуть ли не того самого Гамлета, протягивающего флейту со словами: «Сыграй, пожалуйста! Ах, не умеешь? Так если не умеешь извлекать звуки из этого куска дерева, как же ты берешься разыгрывать, что вздумается, на струнах моей души?». Эвелин только вчера ночью перечитывала Шекспира и, как смертельно больной, не веря больше в медицину и готовый поверить в снадобья знахарей, зацепилась бы мыслью, что паб «Голова Шекспира» был выбран не по одному лишь желанию, но этого не произошло.
С Итаном складывалось как-то иначе. Вероятно, главным образом потому, что то, что он ощущал, было близко к ее собственным переживаниям.
Как и он, сердцем она была поглощена лишь одним человеком и понимала, какие страхи могут шевелиться, если ты не знаешь, где он и что с ним. Однако повседневная жизнь брала верх, а сама Эвелин пришла к мысли, что ей надо  найти для себя противоядие в слове «доверие». Она шла к этому, как тот индеец, про которого им рассказывали в походе «Сердце гор», и чью лодку унесло в Ниагару. Сперва он с силой, которую придает человеку отчаяние, боролся с мощным течением, а когда понял, что спасения нет, бросил весла, растянулся на дне лодки и начал петь. Попавшему в Ниагару, конечно, было хуже, чем Эвелин: всем известно, что этот водопад, если кого подхватит, то в муку смелет. Но в других случаях его волны могут выбросить человека на песчаную отмель... И Эвелин стремилась к этой отмели, думая, как хорошо знает Джеймса. Ошибалась ли она?
- «Хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах», хочешь бросить вызов жизни, расскажи о том, что никогда не сделаешь, - раскатисто прозвучало за спиной Итана, после того как он, жонглируя интонациями, хлопнул себя по груди. Это были слова мужчины, на висках которого не было ни одного черного волоса, и где седина покрывала всю его голову. Ирландец, судя по произношению. Вероятно, успел быстро захмелеть, а с хмелем выросла досада, раз ему вдруг захотелось заявить о себе столь откровенным образом и потом уже уйти. Улучить минуту и показать себя — пусть же скажут: хоть и смешон, да умен… и… и… одним словом, черт с ними! Erin Go Bragh, Erin go Braugh! (Да здравствует Ирландия! Ирландия навсегда!). Этот посетитель паба не  мог слышать разговор между Итаном и Эвелин, так как находился в другом конце зала, но, «попав в струю», оказался как никогда прав. Жизнь тут же подбросит человеку такие ситуации, которые покажут ему наглядно, что слово «никогда» лучше не произносить. Поэтому все эти «я никогда не оставлю тебя», «никогда не предам» очень пугают, ведь, как правило, после них люди всегда поступают прямо противоположно. Зарекаться глупо — этого жизнь очень не любит, или будто ждёт, когда человек произнесёт что-то с особой уверенностью, чтобы тут же поймать его на слове. Стоит ей услышать: «Я никогда так не поступлю», и человек поступит именно так, потому что выбора у него просто не будет. «Я никогда больше не влюблюсь», — скажет он и влюбится по самые уши.
- Твое сердце не врет, оно лишь грубеет и делается твёрдым, тогда как я бы  пожелала, что бы ты оставил его в покое, облив лишь достаточным количеством дринков, - сориентировалась Эвелин, с неловким пожатием сопроводив руку брата к столешнице. Она посмотрела в сторону ирландца. Часы над его головой показывали начало десятого — время, когда из всей их семьи только Миллисент полагалось спать. - Вы с Джимом можете меняться, тренировать тело, укреплять дух, работать над сознанием, но сердце оставьте, пожалуйста, в покое. Оно вам с рождения далось таким, каким вы должны донести его до самой своей старости — нежным. И всё, что вам надо с ним делать — это прислушиваться к нему и доверять, не ожесточать его, не запирать в толстую броню из страхов и сомнений, а держать открытым, не бояться и понимать, что в этом мире, полном зависти и злобы, главное — не дать себе очерстветь, ожесточиться, отгородиться высоким забором от людей, которые вас любят и готовы дать если не все, то многое, - казалось, слова Эвелин были пронизаны каким-то тайным намерением, которое она захотела непременно исполнить. В них она выражала то, что творилось в ней, те желания, что были заложены в ее любви к двум родным людям и неотделимы от нее. - Спросишь, сказала бы я эти слова Кэрри, иногда замечая, как она не осторожна с тобой? Нет, - взгляд голубых глаз вновь сосредоточился на лице Итана. Когда что-нибудь гнуло его сестру к земле, она неожиданно распрямлялась и жаждала попрать все те зависимости, уводящие людей с намеченного ими пути. И он знал об этом ее свойстве. - Прежде всего потому, что она принимает тебя таким, каким ты есть, -  заметила она еще раз, - а ты, в свою очередь, словно художник портретист, тщательно дорисовываешь ее образ, работая над оттенками и деталями, влюбляешься в созданный персонаж, который должен появляться дома, согласно твоему расписанию, а потом сам же обижаешься, что она этому твоему идеалу совсем не подобна. Сколько было таких моментов с того самого времени, как мы живем в Лондоне? И почему я это хорошо знаю? Наверное потому, что такая же. Кровь от крови. И наша самая большая беда в том, Итан, что мы не умеем любить просто человека. Не умеем. Ты говоришь, мы с тобой криво росли. Были недолюблены. Выходит, и любовь наша, на которой мы выросли, какая-то искривленная. А они - Кэрри и Джеймс - живые, у них могут быть свои личные неприятности, трудности, вопросы, на которые они ищут ответы, и какие-то свои срывы, в которые мы не будем посвящены до определенного времени. Вспомни, сколько лет ты хранил мой секрет, который я умоляла никому не рассказывать? Разве я вправе требовать, чтобы Джеймс был честен со мной в наших с ним отношениях? Нет. Но при этом я готова сердиться на него, требовать понимания, не пытаясь даже понять его. И, клянусь тебе, когда он появится, единственное, что я сделаю, так это разобью статуэтку, а потом просто обниму, крепко-крепко, потому что люблю этого человека больше, чем себя, и  в моих силах дать ему то убежище, где его поймут и примут. И тебе я советую поступить точно также, иначе ты потеряешь свою девушку раз и навсегда, - уши у Эвелин запылали так сильно, что ей пришлось накрыть их, дабы скрыть смущение. Монолог вырвался из нее совершенно искренно, но то, что послужило его толчком, походило, как если бы она вскочила на необъезженного коня, в любую минуту пожелавшего ее сбросить. Не много ли чувств она вложила? - Я не оправдываю их поступки, я лишь... Бармен, еще два виски! -  внезапно выкрикнула она, с замиранием сердца вскинув руку.

Отредактировано Evelyn Wright (29 Авг 2021 11:51:19)

+2

18

[indent] То, что произошло дальше, бармен списал на случающиеся в непогоду перепады электричества, а ирландец – как все представители своего рода не умеющий заткнуться вовремя – перекрестившись, после прихода в себя решил – оправдывая убеждения нетрезвого разума логикой – что перепил и померещилось. Эвелин рассуждала, её приятный голос лился неспешным потоком, под зеркальной гладью которого едва уловимо извивались эмоции, но доктор Райт как будто оцепенел. Сначала казалось, он полностью внемлет словам сестры и сфокусирован на них как человек  нацеленный на глубокое осмысление. И только уголок правого глаза задергался – нервный тик, ничего необычного.
[indent] Потом медленно – как только что закончив какой-то непонятный анализ – его корпус  и шея пришли в движение. Через плечо поворачиваясь так, чтобы найти взглядом ирландца, волей или её отсутствием влезшего в их разговор, он – придерживаясь одной рукой за край стойки, другой упираясь в собственное бедро – демонстрировал завидную гибкость позвоночного столба, пока – наконец – стремительно холодеющий взгляд голубых глаз не вычленил из массы посетителей одного.  Веки замерли, не мигая, с вызывающим ощущение агрессии прищуром взгляд вцепился в мужчину – и каждое слово, которое произносила Иви, сквозь накрывшую рассудок пелену капало, звонко разбиваясь о поверхность плотного тумана, похожего на стекло.
[indent] Ирландец – в какое-то из утекающих под носом мгновений времени – почувствовал прикосновением морозных снежинок к коже чужой взгляд и посмотрел в ответ. Сначала его лицо отразило толику пьяного недоумения, потом брови хмуро сошлись к переносице и загорелась во взгляде поколениями выпестованная через молоко и воспитание родителей ненависть. Итан не был британцем полнокровно, но типаж его внешности – безусловно – вполне подходил для образа извечных врагов Ирландии, и пьяница – совершенно очевидно – пошуршав мыслями, склонился к удобной ему – поганый бриташка решил осудить его за слишком громкие слова.
- Ты чо, а? – зычно подал он голос, вызывающе задирая массивный подбородок. – Чот мне сказать хочешь, а?
[indent] Внезапно замигала лампа, висевшая над их с Иви головами – нервное дрожание света перекинулось спустя секунду и на все осветительные приборы. Бармен – досадливо цокнув языком – поставил перед братом и сестрой две заказанные порции и вновь принялся протировать прежде отставленный пивной бокал, под нос досадуя на то, что хозяину давно надо поменять проводку.
- Хочу, - медленно, с трудом ворочая внезапно отяжелевшим языком – а ведь не так много выпил  - произнес Райт и на губах его проступила жестокая, отдающая привкусом цинизма, усмешка.  Виртуозом исполнения знаменитого номера – нарваться на пьяную драку – в семье испокон веков был Джеймс, его брат, но – воистину – Джим был маэстро мордобоя и драку зачинал, не начиная. Его тончайшие лиричные подколы и бесподобное владение словесным запасом для витиеватых двусмысленных провокаций приводили к тому, что соперник – озверев от ощущения тупости по причине невозможности понять сказанное – бросался на старшего Райта, как бык на тореадора. Итан же – нехарактерно для себя – сполз со стула и оскалился еще шире – не отводя ни на секунду взгляда от ирландца. – Спросить хочу, с каких пор ирландским свиньям разрешили встревать в разговоры благородных джентльменов?
- Ах ты пес! Ну щас я…! – желающих стоять на пути осатаневшего – по причине и без того длительного ожидания повода – ирландец, оставив свой напиток с гулким стуком на столик, двинулся к Райту, закручивая на ходу манжеты рубашки повыше.
[indent] Лампочки снова сошли с ума, подача электричества в них сбоила с такой интенсивностью, что свет угрожал полностью вырубиться в любое мгновение и вот на этой едва уловимой глазом границе с темнотой бравый сын своей земли вдруг увидел, как лицо врага расплылось – и плоть начала сползать с костей, отслаиваясь. Гниющими, покрытыми слизью ошметками они облезала с висков и скул, неровно отваливалась от щек – в провалах позволяя рассмотреть белые пятна зубного ряда.
[indent] Ирландец остановился так резко, словно налетел на препятствие и норовисто потряс головой, подобно человеку, который не верит глазам. Окружающие  - разойдясь загодя полукругом – смотрели на него с жадным ожиданием обещанного зрелища, их – он бросил несколько взглядов по сторонам – ничто не смущало.
[indent] Мужчина снова посмотрел на бросившего вызов  - пересилив разум, поддавшийся необъяснимому страху – и увидел нагло ухмыляющееся лицо британца. Только глаза его – в красном ободке налившихся капилляров – пробуждали неестественное желание перекреститься.
[indent] Видя его нерешительность, британец – не переставая гипнотизировать чудовищным взглядом и дразнить оскалом – с нарочной размеренностью синхронно приподнял обе руки предплечьями и кистями в его сторону, развернув ладони вверх в жесте, издевающемся над промедлении. Как будто сказал этим – и что же мы медлим, струсили? Поза уверенная, с широко расставленными для устойчивости ногами и расслабленными, расслабленными плечами добавляла издевки.
[indent] Ни один ирландец никогда не позволит назвать себя трусом – тем более пьяный ирландец! – и, загнав противоестественный страх под ноготь, он ринулся вперед, на крейсерской скорости преодолевая последние метры.
[indent] Звонкий звук – как будто лопнул до предела натянутый трос – и лампа, находившаяся над ним на одном из шагов в этом векторе движения, под собственным весом стремительно ринулась вниз. Кто-то вскрикнул – но запоздало – и эхо вопля прокатилось по пабу, когда бедняга уже распластался на полу, накрытый обломками.
[indent] Кто-то завизжал – и этот визг резанул по ушам. Итан почувствовал сильную – обжигающую – боль в глазу и – охнув – схватился ладонью за лицо, пряча глазницы. А потом тепло и влажно стало в носу – и потекло с слишком большой скоростью к верхней губе, соскользнуло с неё и густо капнуло на пол.
[indent] Он качнулся назад, пытаясь перетерпеть боль и не грохнуться от помутнения сознания и налетел на собственный стул. Ему невдомек было, что прошло всего-то минута или две, потому что его сознание их пропустило – по какой то причине – и доктор понять не мог, когда успел слезть со стула и зачем, ведь они с Эвелин вели разговор по душам. Когда вспышка угасла и перестала бурить без наркоза его глаз, Райт понял, что не за то хватался. По какой-то причине капилляры в его носовой полости решили дать слишком большое давление и прорвать тонкую границу дозволенного, начав заливать алой жидкостью не только нижнюю часть его лица, но и одежду на груди. То, что весь его правый глаз превратился в кровавое зарево вместо привычного окраса склеры, ему  видно не было и никак не выдавало себя, кроме легкого зуда.

Отредактировано Ethan Wright (1 Окт 2021 18:33:30)

+3

19

После того, как Эвелин заказала виски, ее ладони сжались в кулаки так крепко, словно этим жестом она хотела выразить все, что запретила себе говорить. Она тоже могла сомневаться, тоже могла стесняться скрытого несовершенства ситуации с Джеймсом. Но однажды утром как-то по иному взглянула на значимость происходящего и решила: ей надо продолжать чувствовать, а не думать — надо видеть, а не смотреть и не строить стены своим мыслям, поэтому происходящее могло послужить хорошим знаменателем. До некоторой степени он даже распутал клубок запутанных переживаний Эвелин, которыми она успела себя скрутить; и ей было бы ужасно жаль утратить возможность находиться с ним рядом, не учитывая важный фактор. Раз он проигнорировал день рождения брата, то значит его мысли все еще походили на одышку после забега (вроде успел, но всё ещё нельзя перевести дыхание). Ведь он так и не объяснил никому толком, что не от желания жить лучше прилетел в Лондон, а к желанию, у которого нет понятия границ. И значит столь значимое для себя решение, как поездка за границу, он принял, будучи не туристом, а авантюристом, готовым всё оставить ради того, чтобы начать строить свою жизнь с чистого листа. В этой ситуации Эвелин оставалось только ждать. Не с мечом, а со всем встречным пониманием; и если бы она вдруг вздумала объяснять кому-нибудь, как именно дошла до этого, то объяснения наверняка прозвучали бы смешно и, наверное, старомодно. Но она, конечно, ничего такого не могла объяснить. Никому не могла.
Сейчас же ей нечего было добавить — она все сказала и теперь хотела увидеть реакцию Итана. Испуганный неизвестным и потому остающийся жертвой непобедимой страсти копаться внутри себя, он застрял на бездорожье своих чувств к Кэрри, чье отсутствие вновь было связано с конфиденциальностью, и никак не мог выбраться на верный путь. Он любил ее, горячо любил, однако это же начало создавать для него ложное положение и заколдованный круг, в котором портился его характер и исчезала вся тонкость чувств. Олицетворяя собой машину яростных эмоций, казалось, он мог многое пустить под гусеницы тяжёлого мышления. И даже пришел к такому состоянию, где было достаточно любого нелепого движения, которое воспринималось бы им как  агрессивное нападение.
Свет замигал, потом стабилизировался, но стал совсем мерклым. Удивленные и встревоженные лица присутствующих обратись вверх.
В легких Эвелин похолодело. Неподдельный ужас в зрачках перешел в застывший остекленевший взгляд.
- Ах ты пес! Ну щас я…!
- Остановитесь! - узкий проход между рядами столов помешал нападавшим ринуться в атаку одновременно, и по этой же причине ирландец оказался лишен возможности маневра. Из красного его лицо превратилось в синее, потом побелело и наконец приняло зеленоватый оттенок. Медленно стравив воздух сквозь зубы, он чуть отступил назад, выбирая место для схватки. Итан же расценил его поведение как страх и принялся провоцировать. Глаза его блеснули при усмешке, но совсем иначе, чем обычно, — угрожающе и… потусторонне как-то. Как у волка, или тигра, или еще какого-нибудь опасного зверя, который много лет живет среди людей, и чья природа от этого совсем не меняется. Он был настроен серьезно... Но всё закончилось  незакономерным для него образом - ирландец был оглушен от падения расколовшейся лампы; полнотелый, он лежал так, что казался не просто неподвижным, а мертвым. Его осмотрели и ощупали; попробовали пульс, наклонив голову, как бы затем, чтобы лучше чувствовать биение артерии,  пощупали лоб и виски. 
- Нет бы чтоб как у людей, день был похожим на другой, скучный, однообразно-безопасный, с надоедливым будильником в начале и вечерним телевизором в финале, - когда Итан попытался сесть, кровь потекла еще сильнее. Сопроводив жест руки судорожным глотательным движением, Эвелин вытерла ее салфеткой. - Похвалить? - нервозная ироничность слетела с побелевших губ, как пушинка с одуванчика. - Запрокинь голову. Подержи вот так, - обратилась она на родном наречии. Раз разум ее брата уже отказывался принимать взвешенные и рассудительные решения, значит им пора домой. - Я вызову нам такси.

Отредактировано Evelyn Wright (25 Окт 2021 12:23:29)

+1


Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » Have a Heart!