Ладно, хоть в чем-то их с Джеком вкусы совпадали - Джоди тоже предпочитала черное белье. Конечно же, ее начальнику об этом знать было совершенно не обязательно, поэтому этот пассаж она оставила без комментариев. Все же, в том Джеке, с которым она имела дело за пределами офиса, каждый раз открывалось нечто новенькое. То чувство юмора, то крайняя степень милости, перед которой совершенно невозможно было устоять, если вы женщина без супруга, детей, котов и бабушек.[читать дальше]
саунд от Ло для Джастина:
Wildways - Нью скул
#reallife #эпизоды #NC-21 #Лондон

The Capital of Great Britain

Объявление

Выселение
Часть 1
Итоги от
еще живой Лоурен

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » Have a Heart!


Have a Heart!

Сообщений 1 страница 5 из 5

1


Have a Heart!
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
https://i.imgur.com/bCCcqEK.png https://i.imgur.com/hbWleXT.png https://i.imgur.com/IbLEUca.png

Ethan Wright & Evelyn Wright
Октябрь 2020. Pub Shakespeares Head, 29 Great Marlborough Street

Когда человек имеет дело с запутанной мелодрамой событий, относительно которых не знает, происходят ли они в действительности или придуманы, представляют ли они сами себя или отсылают к чему-то другому, он становится симулякром и полностью вовлекается в безостановочный, экспоненциальный процесс, который лишает его нацеленности в будущее и возможности интегрировать это будущее в настоящее.

Отредактировано Evelyn Wright (30 Дек 2020 09:54:20)

+2

2

[indent] И вот уже волей циничного случая второй день рождения подряд проходил мимо привычного плана. Говоря более очевидно – он попросту не состоялся в торжественном понимании значимости мероприятия, так как настроение отмечать застольтем у доктора Райта пропало окончательно и бесповоротно уже за неделю до праздничной даты, когда стало понятно, что Кэрри и Джим к ней не вернутся. Иному человеку должно было быть тревожно, но торжественно и радостно от осознания глубочайшей привязанности к нему близкого родственника, ради которой тот мог решиться совершить поистине героический поступок, но Итан не испытывал и близко подобных чувств. Если угодно углубляться в подробности, он совершенно не восхищался согласием Джеймса отправиться по сомнительному следу тех, кто угрожал Кэрри, вместе с ней, чтобы пресечь вопрос раз и навсегда. Наоборот – с момента их отъезда с каждым днём доктором всё сильнее овладевала необъяснимая злоба, терзающая смутными мыслями, черными и гнетущими, но не имеющими облика формы, пока сегодня ночью не явился дурной сон. В нем Джим Райт умер и – порывисто подняв веки и глядя в сумрачный потолок – самое жуткое заключалось в том, что Итан – сидя перед барной стойкой – никак не мог забыть.
[indent] Во сне брат умер. Ускользнули подробности, была ли это злодейская пуля, случайное сочетание неблагоприятных факторов или нелепица судьбы, исчезли очертания фигур на шахматной доске вокруг, но постоянным было чувство – как будто замкнутый в водяной пузырь, на последней крупице воздуха, утекающей из сведенных спазмом удушья лёгких, доктор вдруг вынырнул на поверхность в миг, когда понял, что Джим испустил дух. Чувство дикой, необузданной в торжестве свободы протекло по венам и оставило свой ядовитый след уничтоженными клетками совести. И тогда Итан решил, что необходимо напиться.
[indent] Он сидел перед барной стойкой, облокотившись об неё и не спеша потягивал третий или – не считал – четвертый дринк виски. Бармен наливал порцию стандартно и напиться с этого до бессознательного хирургу было бы крайне трудно, зато отрешиться от толпы в собственном мирке в подсознании, вдали от родственников – перед которыми надо соблюдать галантность – и сфокусироваться на янтарном мерцании напитка в стекле бокала совершенно точно можно было, чем Райт и занимался.
[indent] Вопреки обыкновению – как заведено – Итан не попадал на взгляд обывателю вызывающе официальным видом привычного ему костюма, так как сидел – удивляя бармена своим отрешенным философским видом – в обычных джинсах, футболке и коричневой кожаной куртке. У Джима была подобная и издалека кому-то, кто не предполагал, что нечто подобное есть в гардеробе доктора Райта, но знал о наличии её у подполковника Райта, могло показаться, что это именно старший из братьев наведался в бар пропустить стаканчик или бутылку. Если присмотреться внимательнее с более близкого расстояния, то разница станет очевиднее, так как на левой руке – которая держала бокал – не только не свойственные Джиму часы на кожаном ремешке, тогда как тот предпочитал лишь свои массивные армейские, которые ему подарили сослуживцы на сорокалетний юбилей, но и крупное светлого золота кольцо, красующееся на безымянном пальце, хотя всем близким было так же хорошо известно, что доктор Райт не женат так же, как не женат и подполковник Райт.
[indent] Хотя много раз за лето Итан повторял, что устал от длинной шевелюры, с её устранением он тянул довольно долго для обычно решительного в вопросах собственного комфорта человека. Ему казалось, вдруг такое привыкание возникло к ней, что появлялся легкий озноб непредсказуемости от помысла укоротить стрижку, но в день рожденья - прошедший два дня назад – он это сделал на мгновенном импульсе, проходя мимо парикмахерской и зайдя внутрь. Но голове до сих пор было непривычно свежо, рука – отправляясь неосознанным жестом провести по волосам, чтобы поправить их порядок, встречала только немного удлиненный центр от лба до макушки и короткий волос по бокам и ниже. Зато без бороды ничто не могло случайно пощекотать неудачным положением волоска губы или нос.
[indent] Милли осталась в квартире с няней. Дочь совершенно очевидно была не в восторге и это негодование было легко понять – в последние месяцы отец стал интересоваться ею значительно меньше чем всю её прежнюю жизнь. Сначала переезд, потом непонятные ей проблемы, потом странная одержимость каким то загадочным домом, который отец никому не показывал, лишь неохотно и коротко упоминал, что хочет его отремонтировать и продать, и надо следить за ходом ремонта, поэтому он часто уезжает. Она пыталась требовать привычными ухищрениями желаемого, но доктор оставался глух, чего прежде за ним тоже никогда не наблюдалось. Цепь событий, на первый взгляд лишь отдалённо связанных, запустила необратимые изменения в нескольких жизнях, и Миллисент Райт не стала исключением. Она была центром орбиты, по которой вращался отец и вдруг траектория вращения изменилась и стала уходить от неё. Когда-то раньше – еще совсем недавно – Итан измучил бы на втором уже бокале свою совесть мыслями о том, что дочь, любимая и обожаемая дочь, дома без него, скучая, пока он расслабляется и пьёт, вместо того чтобы наполнять её жизнь чудесами и теплом, но сегодня он и об этом не думал. Серо-голубые глаза были полны отрешенности, равнодушного спокойствия и – если присмотреться – за отражением света ламп с зеркал можно было увидеть в них затаенную злобу в темноте вокруг зрачков, но любви, сожаления или самоедства там не наблюдалось.
- Повтори, - допив последним глотком остатки содержимого, он пододвинул бокал по стойке к бармену.

Отредактировано Ethan Wright (13 Янв 2021 17:50:22)

+2

3

За всю пасмурную неделю в Лондоне ни разу не выглянуло солнце, и его жители, включая туристов, могли ощущать, как осенняя хандра заключает их в крепкие дружеские объятья. Этим вечером так же обещало штормить. С Темзы дул порывистый ветер, разбрасывая редкие капли влаги. Между домами гудело. Люди толпами шли навстречу и исчезали за спинами друг друга под шелест такси и хриплые разговоры, с утробным гулом подземки под ногами, а над всем этим стояло круговращение огней, рассыпающихся будто жемчуг и вновь сплетающихся в сияющие полосы и круги.
Эвелин свернула в тишину, которая веяла как темный ветерок из переулка, миновала закусочную, в окнах которой на автоматическом вертеле безостановочно вращалась цыплячьи тушки. Следом была аптека, дышавшая ароматом лекарств и пролитой содовой. Потом прачечная, все еще открытая, душная и парная. И крошечный, но уютный паб с самим Шекспиром в натуральную величину, где у скульптуры отсутствовала одна рука — как последствие бомбардировки во время Второй мировой войны, едва не сровнявшей заведение с землей.
Эвелин была удивительно забавно одета. То ли в силу призвания, то ли это вышло случайно, но, так или иначе, первым что могло броситься в глаза - были её ноги, обутые в жёлтые сапоги из мягкой резины. Помимо сапог был такого же цвета длинный зонт-трость, чьи капли то и дело мягко падали вниз, будто созревшие маленькие лимоны. И лишь розовый плащ до колен мог отвлечь от созерцания  пар желтого, дав глазу увидеть, как тёмно-зелёные брюки ныряют в сапоги, а нежно-голубой джемпер и пиджак из серого твида выглядывают из-за плаща. Выразительные черты и нежные линии вкупе с волнистыми светлыми волосами были завершающими украшениями Эвелин. Ее глаза казались огромными, губы пышными, а лицо разрумянившимся от ходьбы, — одним словом, не девушка, а само очарование, сошедшее с одного из полотен Бугро... разве что одетое по-современному, и чье пёстрое обличье могло обезоружить любой дождь, превратив его в красочный праздник жизни. Но, откровенно говоря, за своей одеждой Эвелин старалась отвлечься от настойчивых мыслей, из разряда тех, которые она не любила, потому что они мешали ей существовать так, как она считала нужным, и которые заводили ее в тупик. От которых проще было сказать себе «не думай» и отвернуться к стенке, когда пробуешь засыпать.
Они были связаны с тем, что на протяжении двух месяцев от Джеймса и Кэрри не приходило новостей. В начале сентября каждый из них уехал по своим делам, и до сих пор не давал о себе знать. Даже на 39-летие Итана.
Казалось, в ту пятницу ни он сам, ни Эвелин ничем не могли отвлечься. И если ее брат еще справлялся с собой, то Эвелин не без внутреннего трепета ходила из одной комнаты в другую, отмеряла шагами всю квартиру, всматривалась в потолок, стены, обклеенные светлыми обоями в мелкий цветок, ожидая, что вот-вот — ключ в замке повернется, входная дверь распахнется, и в прихожей раздадутся два голоса, от которых пространство вокруг накалится, расплавится, расплещется в солнечном сплетении и завяжется вокруг сердца узлом... Но ничего такого не происходило... Эвелин даже успела обидеться и рассердиться (ведь все выходило таким странным и неправильным). И лишь когда ее нервы окончательно сдались, она заключила себя в ванной, потерла лицо ладонями, заглянула в зеркало, сочувственно улыбнулась своему отражению и встала под холодный душ, который хоть немного привел ее в чувства.
Наутро выяснилось, что она простудилась. Итан зашел отдать почту и застал сестру, совершенно обессиленную, в постели. Он потрогал ее лоб, недовольно поморщился и пошел за градусником.
- Почти 38,9! – он с горечью вынес вердикт, сидя у кровати Эвелин.
- Неудивительно, я чувствую себя в невесомости. Знаешь, так даже спокойнее.
- Позвоню матери.
- Не нужно, — вспыхнула тонкая струнка женского голоса, — она станет беспокоиться. Ведь ничего серьезного не случилось, всего лишь температура.
- Очень высокая.
- Бывает. Сейчас выпью чая с лимоном, и все пройдет. Я просто обязана выздороветь до среды.
- А что в среду?
- Заказчик ждет свою картину, — Эвелин вздохнула.
- Деваться некуда, — Итан развел руками, — пойду, приготовлю тебе чай и принесу таблетки.
- Спасибо, — поблагодарила Эвелин и укуталась с головой в одеяло.
Стоит признаться (и устыдиться), что те пару дней, когда она болела, ей немного мешал бодрый голос Миллисент. Ей любые лица и голоса мешали. Они не давали ей спать. Спать, спать, спать… Если она тогда и могла что-нибудь хотеть, чего-нибудь любить, чего-нибудь ждать, так это был сон. Сны… Нет, все-таки сон. Потому что он был один, просто многосерийный. Одна серия заканчивалась — и Эвелин просыпалась. Она засыпала — и начиналась следующая серия. Она покорно пережидала периоды бодрствования, в мельчайших подробностях вспоминая предыдущую серию этого многосерийного сна, и, как только ее оставляли в покое, тут же засыпала, робко ожидая продолжения. Она заранее знала, что ей будет сниться, но все-таки немного побаивалась: а вдруг что-нибудь не то? Но всегда снилось то. И тот. Говорящий что-то легкое, непринужденное, необязательное, но в то же время очень уместное, что заставляло смотреть на него и улыбаться...
Эвелин сложила зонт. В пабе, где все должно было отвечать изысканному вкусу завсегдатаев, знающих толк не только в напитках, но и в способах их поглощения, и где со всех сторон смотрела старина: старинная картина, старинный буфет, старинная утварь, - сидело человек десять посетителей и у самого входа, за отдельной стойкой и на высоких скамьях — двое не молодых мужчин типичной ирландской внешности. Они обратили взгляды на Эвелин, произошел обмен приветствиями, впрочем, это не имело какого-либо значения, ведь главное - ее заметил бармен, чье внимание гарантировало быстрое появление согревающей рюмочки и бутерброда с необыкновенной твердости салями, ибо что еще нужно девушке, получившей свой первый гонорар.
Но какого же было ее удивление, когда в этом пабе она столкнулась с тем, с кем было уготовано столкнуться дома, а еще (из-за экипировки) она чуть было не приняла его за другого, кто явился бы словно из ниоткуда, из пустоты, «из пены пивной», из желтого света лампы, из незнания, из ожидания — просто формой, готовой определить свое же содержание!
- Итан? - сипло прокомментировала свое опознание Эвелин, при этом напряженно замерев. Ее лицо тут же странно осело, тогда как было совершенно не понятно, с чего бы. Ну, столкнулись в одном пабе и столкнулись. Подумаешь, тайны мадридского двора! Однако... - Так вот где ты пропадаешь, Итан Фрэнсис Райт, - ее хрусткий тон сделался более теплым.

Отредактировано Evelyn Wright (26 Янв 2021 14:03:09)

+2

4

[indent] Голос за спиной – как нырок в оглушающе холодную воды с высоты пятиметрового трамплина. Несколько секунд словно необходимы на его идентификацию, хотя часть рассудка совершает опознавание моментально. И вот доктор Райт медленно поворачивает голову в сторону, через плечо в мрачный прищур ледяных в своей светлой серости голубых глаз ища внезапный раздражитель, пока не встречается с взглядом Эвелин – её словно тоже поймали врасплох – и не задерживает на её бледном лице внимания. Он смотрит на неё так долго, что впору ожидать фразу – кто вы? – но в конце концов произносит низким, утомленным голосом:
- Эвелин. – Нет вопросительной интонации как у неё, он константирует факт узнавания и идентификации, прикасаясь подушками пальцев левой руки к верхним граням стакана и проводя ими вдоль безупречных линий.  –В чем дело? Что-то случилось? – в этих деловых опросах сразу по существу возможных бед легко узнать доктора Райта, но что-то звучит иначе, совершенно не сразу можно догадаться, что причина в том, как он это говорит. Его голос должен быть полон флёра тревоги, но вместо этого пуст, лишен всех чувств мира разом. Как машина, транслирующая заложенный в программе вопрос.
- Что желаешь выпить? – точно такой же интонацией задает он тут же следующий вопрос, по лицу сестры читая ответ на предыдущее. Будь виной некая беда, в которой срочно нужен Итан Райт, она вошла бы совершенно иначе, совершенно иначе бы отражало эмоции её лицо. Нет. Он почти убежден, что Эвелин пришла сюда по простому зову души к принятию горячительного напитка вместо того, чтобы лежать дома и долечиваться к своей вожделенной встрече с заказчиком. Его должно бы это возмутить, пробудить привычную всей семье дотошность и последующее командное ворчание, так как всем хорошо известно отношение Итана к бессмысленному вызову, бросаемому в лицо любому вирусному заболеванию. Нет  - любому заболеванию. Должно бы – но он удивительно ничего по этому поводу не ощущает. Ему всё равно – вот что кроется под поверхностью душевных вод. И тем страшнее от того, что осознание своего равнодушия его тоже совершенно не трогает.
[indent] Он приподнимает бокал над столешницей, подносит неторопливо к губам и делает размеренный глоток. Крепкий алкоголь в чистом виде легко проносится по горлу, обжигая рецепторы и оставляя тончайший отголосок спирта в области гортани. Итану не ведомы страдания сердца сестры, он – обычно вовлеченный эмпатическим соучастием во все трудности и радости – максимально отстранен в этот миг. Вместо мыслей о том, что тяготит Эвелин, он полон поглощающих все внимание образов Лангефордовского особняка, чьи очертания – словно грифелем на бумаги – в его разуме не отступают в тень второстепенного.
[indent] Она сказала, что он ей не нужен – дорого и глупо. Но что-то внутри знало наверняка, как абсолютно лживы эти утверждения. И Итан последовал своей интуиции, этому несуществующему голосу внутри себя, когда принимал решение, но ремонт затягивал как трясина тех болот и по мере того, как поднимался из забвения Лангефорд, он перестал ощущать самого себя живым. Терялся  в лабиринте туманных образов, таял как предрассветный сон с восходом солнца, словно не краску и побелку использовали мастера, а его собственную кровь. Но сфокусироваться на злосчастном особняке было лучше, лучше – чем изводить себя бесконечными мыслями о том, что где то там далеко делают его брат и невеста и почему так долго не возвращаются назад. И гнать прочь тягостные формирования самых темных участков разума, предрекающих подобно Кассандре, что совершенно очевидно так долго не возвращаться лишь один повод – смерть.

+2

5

Казалось, он облачился в непроницаемую броню молчания, от которой все могло померкнуть, истончиться и пропасть, как сонмы смутных отражений в тусклом глянце пола, но потом зал сомкнулся голосами, лицами, движениями,  сверкание ламп над головой сделалось осязаемо реальным, ощутилось дыхание, - тот медленный физиологический процесс вздымания и опадания грудной клетки, - и Итан ответил едва ли более приветливо, чем темнота непроходимых пространств. Эвелин истолковала этот жест по своему, решив, что своим появлением нарушила одно из тех одиночеств, которое не приносит облегчения, и в котором предметы вокруг делаются  частью меблировки, а близкие —  людьми, живущими и двигающимися в каком-то своем параллельном мире, где нет ни мягкого барного стула, ни вкуса выдержанного виски, тогда как сам мир скроен из прямых углов и обложен пластинами шумоизоляции. И в этом положении она и Итан были похожи на двух рыбок в банке, из которой вылили всю воду. Они не могли даже подплыть друг к дружке, потому что вслед за недоверчивым разглядыванием Эвелин задалась вопросом, с какой стороны она должна сесть от брата — справа или слева? Ее глаза и губы засвидетельствовали о серьезности выбора, и, если бы Итан захотел того, он мог бы задуматься, как странно выглядел этот жест, а потом бы задался вопросом, когда — когда же! - эта белокурая обожательница собственных грез, извлекающая остроту из памятных моментов жизни, начала относиться ко всему будто бы так, словно должна постоянно что-то выбирать и оценивать?
- Ром с тоником, - произнесла Эвелин, присаживаясь с права от его локтя. Влажной от дождя рукой она поправила выбившуюся из прически прядь светлых волос и оглянулась по сторонам, - я раздумывала, отправиться ли сразу на квартиру или как-то отметить мой успех — событие, что ни говори, неординарное — и тут мне вспомнился этот паб, - сообщила она, словно отвечая на немой вопрос «что ты здесь делаешь» и как-то упуская момент, что Итан еще не знает о ее досрочном завершении работы по реставрации картины. - Какая неожиданная встреча, - она решила попытаться оправдать себя и единственным её средством защиты стал рассказ, как всё случилось на самом деле. При этом она сохранила то странное ощущение, которое нельзя было назвать ни умственным, ни физическим, ни смесью этих двух, но решила не торопиться с выводами и дождаться объяснений, лелея в душе надежду, что ее брат вкладывает в свое отстранённое (бесцветное) поведение еще и иной, только ему понятный смысл. «Должно было случиться что-то серьезное, если он так выбит из колеи и выглядит как ефрейтор из черно-белого фильма про войну. Основываясь на последнем, не удивительно, что он напомнил мне Джеймса».
- А ты... кхм, - розового цвета плащ, от которого пахло сладковатыми  духами,  лег на соседний стул, прежде чем послышались слова, срываемые на лёгкий кашель и переходящие в лёгкую улыбку. Руки, будто готовые броситься наутек, опустились на колени. Ей было глупо надеяться получить какую-либо информацию с наскока: за последний год Итан стал скрытным. И от ответов он умел уходить гораздо лучше, чем она доискиваться до истины.  - Сегодня у тебя тоже особенный день? - при всей своей видимой оптимистичности и легкости Эвелин тоже была натурой, склонной к самокопанию, а отсюда и все эти  «побеги в трудоголизм», отвлекающие, успокаивающие возбуждённую нервную систему и не позволяющие ей раскиснуть от неутешительных выводов.
Хотя здесь, в Лондоне, перед ее глазами находился самый положительный пример кошачьей невозмутимости и мудрости. Этим примером служила Кэрри. Было в ней это замечательное качество — даже самую безнадежную ситуацию она умудрялась повернуть так, что начинало казаться, будто ничего особо страшного не произошло. Однако против этого в Эвелин располагалось нечто такое, к чему собственное сознание относилось как к утомительному комплексу, не втискивающемуся в рамки логики. И знала бы она, какие не легкие испытания стерегли саму Кэрри, провоцируя поступать именно так, а не иначе.

Отредактировано Evelyn Wright (26 Янв 2021 15:04:53)

+1


Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » Have a Heart!