Ghostbusters
Walk the Moon

Счастливого Дня Всех Святых!
Мистер Броули задумчиво изучал пожелтевшую от дыма эмалированную решетку вентиляции на потолке. Наверное стоило заказать здесь генеральную уборку, пусть и стены почистят. Мысли вальяжно плыли с одного предмета на другой
[читать дальше]

The Capital of Great Britain

Объявление

ИТОГИ ОТ
25.10
Лондонский
инстаграм
ЧЕЛЛЕНДЖ
Хэллоуин
Акция ко Дню
Всех Святых
Опрос
про мафию
Сладость
или гадость?
Киновикторина
ужасов
Прятки
с монстрами

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The Capital of Great Britain » Листы безумия [AU] » Schwarze Flamme des Deutschen Reiches


Schwarze Flamme des Deutschen Reiches

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

https://a.radikal.ru/a19/2011/b0/199001758bfc.jpg https://d.radikal.ru/d08/2011/74/64b28f66eda6.jpg https://a.radikal.ru/a41/2011/3e/161b814d4be7.jpg


Schwarze Flamme des Deutschen Reiches
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .


Рудольф фон Штейгер, Эльза (фон Штейгер) Вебер
Германия, 1941 год

Черное пламя охватило треть мира, погружая целые города в хаос и забвение, оставляя после себя только слезы и кровь, пропитывающие досыта иссохшую под взрывами землю. Но разве все спокойно было в самой стране, выпустившей под рев голосов и гром аплодисментов это пламя?
Сражения вышли на Восточный фронт, но даже в самой столице Германии перестало быть спокойно. Фюреру везде видятся предатели, его верные псы готовы выискивать их не только в лицах евреев, поляков, но даже самих немцев. Ужас заползает в сердца обычных жителей, которые уже давно разочаровались в громких обещаниях, но боятся даже подумать о чем-то подобном, настолько велика опасность, что и у стен есть уши....
Мы не историки, не свидетели, мы лишь люди, ощутившее эхо отголосков войны, попытавшиеся проникнуть в те эмоции, что дошли до нас чужими рассказами губ свидетелей и детей свидетелей. Поэтому эпизод не претендует на абсолютную историческую достоверность, наша цель обрисовать ситуацию и показать её изнутри.

[lz]Эльза Вебер, в девичестве фон Штейгер, 35 лет[/lz][icon]https://a.radikal.ru/a32/2011/a3/7790733df1a2.jpg[/icon][nick]Elsa Weber[/nick][status]вне партии - вне стабильности[/status]

Отредактировано Rebecca Menger (14 Ноя 2020 15:48:24)

+4

2

[indent] Знает ли кто-нибудь, есть ли предел человеческому злодеянию? Сколько грехов способна набрать душа, не растворившись под их гнётом? Сколько крови можно пролить, чтобы не утопить в ней собственное сердце?
[indent] Я стою на мосту, глядя на темную воду далеко внизу, но в моих ушах грохочут канонадой орудия, а перед глазами догорают тела; мимо проходят люди, ссутуленные, охваченные ужасом, они спешат по своим домам, точно там,  в четырех родных стенах, можно спрятаться от черного пламени, охватившего наши судьбы. Наивные, хочется крикнуть, неужели вы не понимаете до сих пор, что наша свобода умерла под марш тысяч ног по мощеным площадям? Неужели вы не осознаете, что больше нет ни одного безопасного места, даже наши дома стали нам тюрьмой?
[indent] Шпрее несет свои голубые воды мимо меня, как несла много лет, унося за собой годы и века, и она безучастна к горю своих берегов, бесстрастна и лишена сострадания, ей нет дела до того, что творится вокруг даже тогда, когда её покой нарушается. Фрау Сюзанна вчера отсюда, с этого самого моста, шагнула вниз, но даже тогда река лишь сомкнула над её головой потоки, поглотив и унося, помимо всего прочего, за собой и женское тело. Я смотрю туда, вниз, пытаясь представить, почему наша соседка это сделала, как решилась на этот шаг, но вижу только свое отражение, подернутое рябью. На меня смотрит средних лет женщина, с короткой стрижкой, спрятанной под шляпкой; оказывается, я зачем-то прижимаю к себе ридикюль так, что он весь сплющился. Мое любимое серое пальто по подолу в темно-красных пятнах, словно меня обрызгало кровью….
[indent] Я стою и смотрю, но уже не на воду, с момента, как взгляд зацепился за сумочку, он переместился с воды на мои ноги. Смотрю, пытаясь вспомнить, откуда на моем подоле эти пятна, но разум далеко не сразу вспоминает, что произошло: кажется, я шла домой, когда мимо прошла колонна арестованных. Кто-то, какой-то парень, дернулся неудачно в сторону, и солдат из конвоя ударил его наотмашь прикладом по лицу…. Брызнула кровь…. Да, брызнула кровь, и попала на мое пальто. Я отшатнулась и споткнулась, потом упала, подвернув лодыжку… это все туфли, не надо было надевать эти неудобные новые туфли… вот почему у меня грязные перчатки.
[indent] Я стою на мосту, в том самом месте, откуда вчера фрау Сюзанна бросилась вниз, а до неё, может, кто-то еще, потому что это удобное и самое высокое место. Я вспоминаю по кусочкам, что было еще пять минут назад, но в моей душе угнетающая пустота, соседствующая лишь со страхом, поэтому я мучаю руками свой ридикюль. Мне ужасно, ужасно страшно, я не знаю, что будет еще через пять минут. Позавчера с утра забрали моего любимого, когда он собирался уйти на работу, просто пришли и забрали, не оставив никаких объяснений; соседи шепчутся, что наш фюрер одержим врагами внешними и внутренними, считая, что не все в верхах согласны с его политикой и мечтают его устранить.
[indent] Я до сих пор ничего не знаю о судьбе своего Изаака, как и его родители; они смотрят на меня странно, с какой-то неприязнью, смешанной с боязнью, но все время, когда я прохожу мимо, пожилая фрау Брумиль, выглядывая из-за ворот, осторожно спрашивает меня, когда отпустят её сына, будто  я могу контролировать. Но я понимаю её вопросы, как понимаю и то, почему вся наша улочка, все наши милые и добрые соседи, которых я знаю с детства, боятся лишний раз взглянуть на меня. Я точно проклята, не совершив никакого зла, просто потому, что принадлежу к роду фон Штейгер. Откуда им понять, что я боюсь еще сильнее, чем все они, потому что моя мама не была чистокровной немкой, а сейчас такое время, когда самая ничтожная капля французской или польской крови может стоить так же дорого, как и еврейской.  Я, дочь барона Карла фон Штейгера, больше не чувствую себя в безопасности, потому что моя мать была наполовину француженкой, а мой дорогой Изаак, как оказалось, никак не может доказать чистоты своих кровей от еврейской заразы. Скоро придут и за мной, и все, о чем я молюсь, глядя на воду Шпрее, это чтобы моих детей не тронули за наши грехи.

- Фрау Эльза!  - звонкий девичий голос откуда-то со стороны вынудил женщину, стоящую на самом краю моста, нервозно пошатнуться, словно её застали врасплох и этим сильно испугали. Прижав свой бархатный ридикюль еще сильнее к животу, она спешно огляделась, пока не заметила спешащую к ней девочку лет тринадцати. Признав свою маленькую помощницу по дому, женщина заметно расслабилась, даже улыбнулась напряженно сжатыми губами, выкрашенными алой помадой, и поправила волнистую прядь  под шляпку.
- Марта? Что ты здесь делаешь? Где дети? – тревожно дыша, поспешно уточнила фрау Вебер у прислуги.
- Дома, - честно ответила девочка, добравшись ближе и остановившись, теребя передник. Её большие голубые глаза искренне смотрели на хозяйку, пока, видимо, бежавшая всю дорогу, Марта пыталась отдышаться. – Герр фон Штейгер прибыл и велел мне срочно вас отыскать, а сам остался с детьми.
[indent] Эльза заметно побледнела, словно услышала что-то нехорошее, но, совладав с собой, степенно кивнула.
- В таком случае, Марта, пойдем скорее домой, не будем заставлять себя ждать, это, как минимум, неприлично для достойной дамы. – Но, когда они двинулись с моста, выдержать размеренный шаг у фрау Вебер не выходило, её все время хотелось сорваться на бег. Сорвать с головы эту неудобную шляпу, выкинуть пальто, скинуть туфли, лишь бы быстрее, как можно быстрее добежать до своих дверей. Но показать панику было равносильно признанию в недостойном, так что весь путь она прошла не спеша, обычным прогулочным, может, немного ускоренным, шагом, им же подошла к своим воротам, отворив которые, шагнула внутрь, стараясь делать вид, что вовсе не заметила на противоположной стороне приметного своим лакированным блеском черного автомобиля.
- Рудольф! – нарочно бодрым и приветливым тоном, входя в квартиру, приветствовала она гостя. -  Какой приятный сюрприз! Отчего же ты не предупредил нас? Мы бы накрыли обед на четверых. – Снимая перчатки, она топталась в коридоре, словно боясь зайти в гостиную, хотя через открытую дверь и так все было хорошо видно.
[lz]Эльза Вебер, в девичестве фон Штейгер, 35 лет[/lz][icon]https://a.radikal.ru/a32/2011/a3/7790733df1a2.jpg[/icon][nick]Elsa Weber[/nick][status]вне партии - вне стабильности[/status]

Отредактировано Rebecca Menger (15 Ноя 2020 19:20:14)

+4

3

[indent] Рудольф фон Штейгер считался в определенных кругах одним из любимчиков фюрера и у этого было большое количество оснований. Достаточно было начать с того, в котором молодой барон фон Штейгер отличался исключительным соответствием идеалам фюрера о чистоте арийской расы, и продолжить тем, в котором он славился почти фанатичной преданностью каждому слову Гитлера, помнил речи наизусть и ловко цитировал их полностью или фрагментарно, чем приводил в восторг фюрера и прочих лизоблюдов главного стола, порождая злобную зависть у чинов не столь успешных в продвижении. Поговаривали в особо приближенных кругах о том, что совсем недолго осталось до присвоения ему звания штурмбаннфюрера, но барон с неизменно обаятельной улыбкой столь элегантно уходил от подобных тем, что многие готовы были признать в нем редкую в аристократической породе скромность перед восхвалениями его персоны даже заслуженно.
[indent] Итак – гауптштурмфюрер СС Рудольф фон Штейгер состоял на хорошем счету и имел совершенно безукоризненную репутацию с точки зрения рейха, но мнение рядовых граждан с этой оценкой никак не совпадало. С момента начала чисток герр фон Штейгер показал себя человеком жестоким, садистски бесстрастным к мольбам и убеждениям, и никакие прежние связи не имели для него значения в этом исполнении воли фюрера. Он нередко сам беседовал с людьми, подозреваемыми в заговоре против Германии, и ни один из них еще не вышел после такой беседы с чистым и не опороченным именем, точно барону нравилось обрекать вчерашних соседей на мучения с неминуемой смерть – будто непонятная обывательскому уму месть требовала этого зверства.
[indent] Единственный сын покойного Карла фон Штейгера, этот мужчина тридцати двух лет от роду рано лишился матери, оставшись на попечении няни и старшей сестры, пока отец в третий раз не сочетался браком. Новая супруга не проявила должного интереса к воспитанию пасынка, и он – к своему удовлетворению – так и остался на прежних привычных и тёплых руках. Его трудно было не любить, пока Рудольф был маленьким и прелестно послушным ребёнком, но позже, когда старая няня умерла, а с новой его отношения не заладились даже в большей степени, чем с мачехой, отзывы о его нраве совершенно изменились. В конце концов отец разрешил сорванца пороть и с того дня нянюшка в этом удовольствии себе не отказывала, начиная день с назидательной порки и заканчивая десятью ударами шпицрутена – для нервного успокоения, её словами.
[indent] Недавно отец почил, с удивительной скоропостижностью отошла в мир иной и няня – её заподозрили в сокрытии происхождения от еврейской диаспоры. Мачеха, сухопарая немка фрау фон Штейгер – еще была жива, но по улыбке, с которой в каждый визит к отчему дому смотрел на неё пасынок, предполагалось длинными языками – ненадолго. Единственным существом в семье, пользовавшимся не только свободой в выборе образа жизни, но и расположением молодого барона, была его старшая сестра. Впрочем до своей смерти няня – всегда больше обожавшая изящную и добрую Эльзу – говорила, что это расположение «бедной девочке уж кара небесная» более вероятно, чем благодать.
[indent] Сегодня Рудольф фон Штейгер был очень зол, переступая порог уютной квартиры, в которой проживала прежде чета Веберов, а теперь только вдова Вебер с детьми. Его злость была настолько велика, что он до потрясения перепугал служанку Марту, гаркнув на неё раздраженно с басовитыми нотками с требованием немедленно отыскать Эльзу. Дети, мальчик и девочка, привыкшие к дяде настолько, насколько можно привыкнуть к родственнику, которого нет возможности душевно понимать, забились на диван в гостиной и смотрели на него перепуганными глазенками, пока фон Штейгера мерил шагами зал. Но их пугало не его настроение – они так реагировали на то, когда барон поворачивался к ним левой стороной лица. Та представляла собой большой кровоподтек – он разошелся от самой нижней челюсти до скулы и заканчивался на виске и надбровной дуге. Помимо сине-фиолетового с ярко розовыми переходами цвета, кожа в некоторых местах была содрана фрагментарно так, как если бы мужчину протащили лицом по чему то твердому с очень шершавой поверхностью – но протащили недолго, потому что задет был лишь верхний слой плоти. Пустяковая рана – но выглядела зрелищем впечатляющим, особенно для неискушенных зрителей.
[indent] Окна гостиной выходили во двор и герр фон Штейгер заранее имел таким образом возможность знать о приближении сестры, не узнать которую в её сером прогулочном пальто и шляпе, с этими порывистыми, но не теряющими очарование женственной грации движениями было бы сложно. Держа в руках за спиной фуражку и перекручивая её в пальцах, барон встал по стойке «смирно», расправив плечи и ожидая появления хозяйки квартиры уже в дверях, развернувшись заведомо от окон к проходу. Светлые волосы – гладко зачесанные назад – оставляли прекрасный обзор пострадавшей части, что было осуществлено сознательно. Рудольф заранее настраивал сестру на нужный ему лад.
[indent] Светло-серые – холодные как зимнее снежное небо – глаза были лишены отчетливых эмоций, но губы сложились в непритязательную полуулыбку. Глядя как Эльза входит – щебечущая с притворной небрежностью жизнерадостности – мужчина хотел иметь шанс радоваться больше, но вместо этого в его душе во всей красе размаха развернулись чудовищные демоны. Знание бывает благом лишь в исключительных случаях, в этот момент оно было основой желания сомкнуть ладони на тонкой шее фрау Вебер и придушить.
- Моя любимая сестра всегда заботлива ровно так же, как прекрасна, - призванное быть комплиментом обращение прозвучало упавшим с обрыва камнем по соответствию смыслу эмоций в голосе. – И как не велико искушение отобедать в кругу семьи, вынужден отказаться – дела не ждут. Но я прибыл иметь с тобой беседу, моя дорогая, и буду признателен, если ты отложишь обед ради неё.
[nick]Rudolf von Steiger[/nick][status]гауптштурмфюрер СС[/status][lz]Рудольф фон Штейгер, 32 года. Единственный сын барона Карла фон Штейгера, ныне любимчик фюрера. [/lz][icon]https://d.radikal.ru/d21/2011/b9/380c4186b728.jpg[/icon]

Отредактировано Ethan Wright (15 Ноя 2020 22:33:40)

+4

4

[indent] Карл фон Штейгер был человеком странной судьбы: везучесть в делах странным образом оплачивалась горестями личной жизни, а успех в семейной жизни выставлял счета делам. Так, его первая жена, очаровательная молодая особа родом из Франции по имени Жозефина дю Плюссе, умерла от послеродовой горячки, едва только её младенцу, крохотной крепкой девочке, исполнилось десять дней; барон, как говорили, был сильно опечален, так как в брак вступал по большой любви. Эльза Джолента Жозефина фон Штейгер была его отрадой в те темные дни, хотя нельзя отрицать, что любимицей отца она оставалась до конца его дней, не уступив свой статус в его сердце ни  последующим двум женам, ни их детям. Но, когда отец умер, все изменилось; Эльза, будучи женщиной умной, одаренной, чувствительной, не обладала складом характера строго и непримиримого немца-отца, умевшего идти на пролом, трудности жизни захватывали её нежную душу врасплох, сковывали и вынуждали топтаться на месте, ожидая, пока некто более решительный возьмет твердо за руку и проведет за собой к светлому будущему.  Наверно, осознавая это, Карл не уступил идее позволить дочери самой выбирать себе партию, а сосватал её за своего давнего приятеля, Густава Вебера. Тот не отличался титулами или древностью происхождения, зато прославился на предпринимательской стезе, владея несколькими заводами с хорошей прибылью.  Эльзу любили все: от членов семьи и прислуги до мужа и даже его родни, словно на ней лежало некое благословение свыше, участь быть всеми обожаемой, дарованная за рано отнятую мать. Но два года назад Густав сильно простудился и так и не оправившись, умер, оставив молодую жену с двумя детьми, хоть и при полной обеспеченности, но совсем без понимания, что ей делать и куда двигаться, и в этом состоянии фрау Вебер и застыла, растерянно глядя по сторонам, понимая, что нужно что-то делать, предпринять, чтобы не потерять имеющееся, но не находя в себе решительности. 
[indent] Её брат, Рудольф фон Штейгер, был совсем иного склада, от матери ли, второй жены барона, от самого ли барона, но унаследовал свойственную роду властность, граничившую с непримиримостью во многих вопросах. Иногда Эльза, думая о дня нынешнем и грядущем, беззлобно завидовала умению брата четко  видеть свою цель и идти к ней любой ценой; она сама так не умела, ей все время было неловко, неудобно обижать людей, унижать, притеснять, хотелось помочь всем вокруг, а не ступать по их головах. Разве кто-то виноват, что ему в жизни повезло от рождения чуть меньше, чем иным? Разве не долг этих иных оказать посильную помощь каждому, кто более несчастен, чтобы люди всего мира могли жить достойно и благополучно, в мире и согласии? Как легко догадаться, с идеологией фюрера эта женщина была не согласна всем сердцем, бурно в душе протестуя против утверждения, что кто-то имеет право решать, кому жить, а кому умереть; кто хуже, а кто лучше, не за личные качества, за одно лишь происхождение.  Но сил встать, гордо выпрямив голову, чтобы крикнуть это в лицо одержимым своим величием, у неё не было; Эльза не была глупа, она панически боялась не столько за себя, сколько за своих детей, будучи в силах представить, что с ней после такого крика сделают.
[indent] И, слыша интонацию, звучащую в голосе Рудольфа, она ощущала в ней ту же угрозу, что обещалась подсознанием на любое действие, которое может быть неугодно рейху. Но фрау Вебер с трудом представляла, чем могла вызвать такую реакцию, потому что была уверена, никому ничего лишнего не говорила, даже собственным детям, потому что им, по возрасту и наивности души, еще не понять, с кем стоит быть откровенным.
- Да, как будет угодно, - покорно кивнула она, отложив в сторону и снятые перчатки, следом за пальто и шляпой.  Красивое платье, состоящее из двух частей, внутренней, из более плотного и теплого материала, и внешней, декоративной, из вязанного кружева, было куплено ею еще до войны; раньше Эльза носила его редко, оно не слишком ей нравилось, но, когда начался ад, напротив, стала редко расставаться, будто эта ткань могла вернуть её в те приятные, беззаботные дни, когда был отец, был Густав, и она не знала иного горя, кроме как не вовремя сломавшийся каблук.  – Дети, подите к Марте, - тонкая кисть, сделав указующий жест, опустилась, накрыв накрест вторую руку.  К счастью, ей не последовало обычных вопросов избалованных родительским вниманием ребят, больше похожих на спор о том, хотят ли они идти к Марте, почему не могут остаться здесь; Эльза не льстила себе, понимая, что так покорно её крошки из-за присутствия дяди.
[indent] Закрыв за ними дверь, она не сразу повернулась, точно что-то неподъемное разом легло на плечи, придавливая к земле. В последнее время, после того, как отец умер, ей стало трудно непринужденно беседовать с братом, хотя нельзя сказать, что этому было какое-то очевидное объяснение.  Просто нечто неосознанное вынуждало её опасаться, отстраняться, держаться собранной и напряженной; иногда фрау Вебер думала, это из-за его рода деятельности, которым он поглощен, а она находит, что его работа отвратительна. 
- Я готова выслушать тебя, Рудольф, - подойдя ближе в его сторону, но не к нему самому, а больше к окну, степенно сообщила Эльза, бросив недолгий взгляд на фон Штейгера.  – Что-то плохое произошло? Что-то с поместьем? С матушкой? – она упрямо звала третью жену Карла мамой, хотя не ощущала к этому каких-то сильных чувств, просто не хотела, чтобы отношения в кругу семьи были натянуты. И, более близко рассмотрев состояние лица брата, дрогнувшим голосом уточнила:
- И что, ради всего святого, у тебя с лицом?
[lz]Эльза Вебер, в девичестве фон Штейгер, 35 лет[/lz][icon]https://a.radikal.ru/a32/2011/a3/7790733df1a2.jpg[/icon][nick]Elsa Weber[/nick][status]вне партии - вне стабильности[/status]

Отредактировано Rebecca Menger (18 Ноя 2020 14:05:15)

+4

5

[indent] Отец не уставал повторять в каждый – отданный их уединению – миг, как ценно не только найти свою цель и иметь твердость духа достичь её, но напоминал и о том, насколько важно отстаивать интересы семьи. Карл не допускал даже незначительной мысли о вероятности раскола в доме фон Штейгеров и слишком часто заставлял сына в ответных суждениях приходить к выводу, что – после возмужания – ему надлежит безропотно и с энтузиазмом фанатика помогать родителю в сохранении славы рода и чистоты имени, даже если ради этого придется попирать интересы не столь ответственных и дальновидных членов семьи.  Рудольф соглашался, но не понимал – до первого случая, который перестал держать его в стороне от прямого душевного участия в этом трудном деле, - в тот день впервые полностью прочувствовав, какие жертвы способно требовать это дело.
[indent] Он ненавидел Густава Вебера всей душой, но бунт был подавлен нещадно и жестоко. Отец потратил много времени после, донося многократным повторением истину, в которую верил сам – что так они делают лучше для семьи и для Эльзы. Ведь она женщина, она слаба и не способна сама о себе позаботиться, если в Германии начнутся тяжелые времена, а отца и брата рядом не будет по какой-либо из тысяч возможных причин. Женщинам не дано устоять от соблазна мелких ошибок, они следуют на поводу лишь своих чувств, не будучи способными к далеко идущему анализу перспектив, каждая же маленькая ошибка становится каплей, образующей море беды. 
Как иронична нить судьбы, отец. Ты делал такие высокие ставки в том вопросе безопасности и обеспеченности Эльзы на герр Вебера и как – должно быть – горько ты пожинал свой проигрыш, когда твой дорогой друг почил раньше тебя.  Ты упустил в своем стройном плане, что смерть приходит ко всем незваной в не назначенный час. Но – признаю – ты не ошибся в том, что твоя дочь как истинная женщина бездумно совершает ошибки, одну за другой, навлекая на свою голову страшную катастрофу.
[indent] Перебросив фуражку по кругу часовой стрелки в пальцах еще раз, шаркнув носком отполированного до зеркального блеска сапога по полу – будто отбрасывая в сторону какое то препятствие с элегантной небрежностью – фон Штейгер сделал шаг вперед.  Высвободил из-за спины руки, посмотрел на головной убор и отложил – потянувшись – его на стоящий у стены комод. После этого снова сделал несколько шагов, лишенных особого смысла – он не приблизился к сестре сразу, на что хватило всего двух шагов, но обошел её со спины по линии дистанции больше пресловутого личного пространства, о котором ничего не знал научно, но интуитивно подозревал. И только потом, глядя под углом на её укрытый волнами каштановых волос затылок, потратил еще некоторое время на раздумье, смысл которого угадать было почти невозможно. Лицо гауптштурмфюрера в этот момент было лишено любых доступных человеку чувств.
[indent] Непросто сформулировать намерение в слово, совершенно невозможно передать в совокупности все свои мысли, суждения, чувства, ощущения, мотивы в скудной форме устной речи, не сбившись с цельности повествования и не нарушив его гармоничность. Многие вещи без детального разъяснения не имели прямой логики связи, а отдать время на все пояснения – не хватит вечности. К тому же – помимо трудности быть верно понятым из-за таких сложных взаимосвязей – Рудольф был скован еще одним намерением. Оно разъедало его личность изнутри, плавило внутренности своей кислотой осознания и мешало при этом идти к цели, не оглядываясь на прочие факторы, потому что слишком сильно затрагивало единственную в нем по настоящему болезненно уязвимую точку. 
- На меня напали, Эльза. Представляешь? - ступив вперед так, чтобы оказаться за спиной и все же сбоку от сестры, он вкрадчиво прошептал ей у самого уха,  - подумай, как далеко способно толкнуть людей отчаяние, - рука, как была в перчатке, так и прикоснулась к затылку женщины, погладив движением вниз пушистые и сладко пахнущие чистотой волосы. Достигнув их края, отстранилась, чтобы снова подняться и снова повторить прежде совершенное действие. – На какие глупости направляет их страх быть уличенными, - взгляд, не мигая, держал в обзоре ту часть красивого лица сестры, что была доступна в таком положение, желая и одновременно страшась увидеть там эмоции, которые бы подтвердили все страхи.  – Даже на откровенное самоубийство, но ведь риск такое благородное дело, не так ли пишут в твоих любимых книгах? – в очередной раз соскользнув по линии волос вниз, рука не поднялась снова, а плотно легла на шею Эльзы со спины, плотно обхватив её пальцами, спрятанными под плотный слой натуральной черной телячьей кожи, из которой была изготовлена перчатка.  – К моему счастью, в этот раз удача оказалась на моей стороне, отказав в своей милости другому. Поэтому я жив, - почти прижавшись губами к её волосам над ухом, как если бы собирался поведать что-то очень секретное,  - а господин Берман нет.
[nick]Rudolf von Steiger[/nick][status]гауптштурмфюрер СС[/status][lz]Рудольф фон Штейгер, 32 года. Единственный сын барона Карла фон Штейгера, ныне любимчик фюрера. [/lz][icon]https://d.radikal.ru/d21/2011/b9/380c4186b728.jpg[/icon]

+3

6

[indent] С Изааком Берманом она познакомилась почти случайно. Тогда её муж еще был жив, когда по соседству ей посоветовали потрясающую мастерицу по пошиву модных платьев, фрау Хелену Берман. Это было очень удобно, так как прежняя швея, услугами которой Эльза пользовалась, переехала к своей овдовевшей сестре на север, а собственные руки фрау Вебер не обладали той ловкостью, какая полагается искусной швее, да и не к лицу жене герр Вебера портить себе зрение и осанку, пошивая одежду. Фрау Хелена оказалась чудесной, воспитанной женщиной самых прекрасных качеств, с тонким чувством стиля, мгновенно определяющая, что подходит её клиентке, а что нет. Вскоре между ними завязались приятельские отношения, которые лишь окрепли после смерти Густава; можно сказать, никто так не поддерживал несчастную растерянную вдову, как семья Берман. Позже Изаак начал ухаживать за ней с такой деликатностью, которая свойственна только очень интеллигентному мужчине с чуткой душой; не было ни капли навязчивости или пошлость, только особая, бережная мягкость в приятных словах, полезных подарках, готовности прийти на помощь с любой житейской мелочью. К тому же, Изаак прекрасно играл на рояле, чем окончательно растопил осиротевшее сердце.
[indent] Надо ли говорить, что от слов брата, таких тихих, флегматичных, точно рассказывающих о чем-то банальном, все внутри Эльзы свернулось в тугой клубок. Она была готова скорее поверить, что солнце взошло на западе, чем в то, что скромный, вежливый герр Берман мог на кого-то напасть, как бы сильно он не был испуган.
- Герр Изаак Берман? – глупо переспросила Эльза, все еще надеясь с детским безрассудством на то, что речь идет о каком-то другом Бермане. – Наш сосед?
[indent] Эта рука, тяжело давящая на мышцы шеи, вызывала в ней дрожь, а сам Рудольф, с его странной манерой речи, словно зубы перетирали в крошку стекло, пугал. Впрочем, внушать ужас брат прекрасно умел, она сполна об этом была наслышана от тех, кому доводилась с ним беседовать на его рабочем месте.
- Я могу чем-то помочь? – тут же продолжает фрау Вебер, сбивчиво лепечет, - Может, обработать твои ссадины? – ища любой способ вновь создать меж ними дистанцию, потому что близости черного мундира ей не по себе. Надев его, Рудольф перестал быть самим собой для неё, превратился в очередной винтик механизма по уничтожению всех неугодных, и деформация была столь сильна, что даже с родной сестрой он все равно оставался гауптштурмфюрером СС.
[indent] От брата пахнет модным одеколоном, которым пользуется половина офицеров вермахта и СС, но еще ощущается запах, который трудно однозначно назвать. Им пропитана сама добротная ткань кителя, со всеми нашивками вместе, и так пахнет чужая боль. Страх, который пропитал каждое волокно, чужой, обреченный страх. Это запах необратимости Смерти. Кто бы мог подумать, что еще каких-то два года назад Эльза доверчиво прижималась лицом к этой черной материи на груди фон Штейгера, вдыхая её свежий фабричный аромат и щедро поливая слезами в жалобах на несправедливую судьбу, отнявшую Густава. Сейчас ей жутко даже присутствие Рудольфа рядом, так близко, что и плечом, и спиной она ощущает, сквозь тонкую ткань платья, тело другого человека, и это больше не приносит ни успокоение, ни удовольствие.
[indent] Эльзе хочется дернуться, вырываясь, и закричать: зачем ты здесь? Что тебе надо? Для чего ты рассказываешь мне о том, что произошло с герр Берманом? Что ты знаешь, чтобы мне о нем говорить? Конечно, у неё нет возможности прямо спросить, зачем, потому что тогда брат заинтересуется, отчего её это так волнует. Её с Изааком чувства не были достоянием общественности, для других они были просто добрыми соседями, но даже стань иначе, в этом не было ничего постыдного. Она вдова, приличная женщина, а он, почти нет сомнений, был готов сделать ей предложение. Так что же в этом такому ужасного, почему её так тревожит мысль о том, что могли пойти слухи?
[indent] О, все просто. Потому что Изаака Бермана арестовали по подозрению в том, что он еврейских кровей, либо их пособник, укрывающий у себя евреев. А это теперь почти равно смертному приговору.
[lz]Эльза Вебер, в девичестве фон Штейгер, 35 лет[/lz][icon]https://a.radikal.ru/a32/2011/a3/7790733df1a2.jpg[/icon][nick]Elsa Weber[/nick][status]вне партии - вне стабильности[/status]

+2

7

[indent] От того – как! – как она произносит это имя, Рудольфу хочется с кривлянием пятилетнего ребенка, передразнивающего в зеркале свое отражение, повторить его звук в звук, исказив все что только возможно, так велика его злоба. Сестра говорит так, как будто этот мертвец был достойным подобного упоминания человеком, но фон Штейгер знает совершенно наверняка – это не имеет ничего общего с правдой. Берман был трус, мерзкий поганый трус, убогая пародия на мужчину, разоблаченная при первом же усиленном давлении.
Было около трех по полуночи, когда гауптштурмфюрер прибыл для беседы с заключенным. Арест произошел раньше, но желание фюрера состояло в присутствии любимчика под светлыми очами и барон никак не мог отлучиться, но затребовал, чтобы допрос в полной мере был осуществлен только по его возвращении. Никого не удивил этот каприз – все знали пристрастие фон Штейгера к играм с чужим разумом, разгадывание тайн, раскрытие обмана.
[indent] Вернувшись, Рудольф не стал медлить и тратить ночь на стандартное распитие чаю или более крепких напитков, хотя у одного из его подчиненных жена успешно разрешилась от бремени и повод был совершенно достойный. Проследовав в допросную, фон Штейгер велел привести заключенного, а после отпустил конвой поздравлять боевого товарища, взяв все прочее под свой контроль и ответственность. Развернув молчаливо перед собой на столе папку, представляющую досье на господина Бермана, эсэсовец сосредоточенно и долго читал приложенные к делу бумаги. Он не обратился к Берману, ни о чем того не спрашивал и вовсе вел себя так, как если бы никого больше в помещении не было. В какой-то момент снял фуражку, положил её рядом, почти к краю стола, перелистнул следующий бланк и снова сфокусировался на тексте. Изаак нервничал от всего происходящего, ерзал на стуле, облизывал губы, рукавом утирал с лица испарину….
[indent] Пальцы сжали с силой затылок женщины, принудительно поворачивая её еще больше в сторону гауптштурмфюрера, после чего тот еще усилил давление, крепко стиснув второй рукой нижнюю челюсть Эльзы с такой целью, чтобы жестко зафиксировать её голову в одном – неудобно закинутом назад до болезненного растяжения мышц – положении. И – не тая злости в взгляде – посмотрел на сестру долго и выразительно, чтобы та прочла каждую мельчайшую эмоцию, отраженную в глубину серо-голубых глаз.
- Ты дура, Эльза, - жестко, хотя все еще негромко, пусть даже сквозь зубы прошипел Рудольф. Это наивное, щедро смешанное с душевной невинностью, выражение лица фрау Вебер приводило его в состояние нервозного припадка, пробуждая все самое мерзкое что было накоплено внутри годами. – Дура! – плотно стискивая губы после каждого отчеканенного слова, в неясной необходимости запереть таким образом нечто рвущееся наружу с уст, повторил он. – Не мне нужна помощь, Эльза, а тебе, но до тебя никак это понимание  не добирается в разум. Или ты так глупа, что не понимаешь, почему я говорю об этом? – давление пальцев стало сильнее, увлекаясь азартом, идущим за гневом, фон Штейгер наступал на собеседницу, не позволяя ей отступать. – Я сотни раз увещевал тебя быть мудрее. Остерегаться. Не водить дружбы с кем попало. Не давать посторонним никакой власти над собой. Почему ты не слушала? Почему ты никогда меня не слушаешь? – повышая невольно громкость, он одновременно допускал с эмоций в голос – сильных, насыщенных. Все обсуждаемое касалось его лично так же, напрямую. Эльза не отвечала больше только за себя, она была частью семьи фон Штейгер и обязана думать о том, какой вред может прийти за её глупыми поступками.
Берман был мертв, эта правда реальна и неизменна, он сам подписал себе такую участь поступком, в котором не было и достоинства, и смысла. Но у этого недомужчины была семья, которая могла знать лишнее, и с этой миной замедленного действия в времена, когда каждый вздох грозит изменением положения, такие запасы за спиной неуместны. Против фрау Берман нетрудно будет выдвинуть обвинение, но её мало сослать прочь с глаз, её нужно убить и как можно быстрее, пока длинный язык не выболтал ненужного.
- Твой уважаемый Изаак Берман сдал тебя, все рассказал, без малейшей утайки, - с ядовитой язвительностью продолжил свою темпераментную речь Рудольф. И еще пристальнее смотрел на сестру, желая пометить каждое чувство, которое посетит её на осознании смысла сказанного. – Абсолютно все, моя дорогая фрау Вебер.  Что ты на это скажешь?
[nick]Rudolf von Steiger[/nick][status]гауптштурмфюрер СС[/status][lz]Рудольф фон Штейгер, 32 года. Единственный сын барона Карла фон Штейгера, ныне любимчик фюрера. [/lz][icon]https://d.radikal.ru/d21/2011/b9/380c4186b728.jpg[/icon]

+2

8

[indent] Эльзе было неудобно, но она не осмелилась перечить, не приспособленная к конфликтным ситуациям. Хотелось заплакать; удушливой волной налетало это желание на глаза, которые начинало щипать, и горло, будто перехватывая его удавкой. Она унаследовала эту чувствительность умирающей как класс утонченной аристократичности, по мнению няни, от своей матери-француженки, которая была натурой очень чуткой, трепетной, но слишком впечатлительной и интеллигентной, не смеющей слова поперек никому сказать. Даже с прислугой Жозефина всегда разговаривала негромко, напевно, обращаясь к черни, как к знатным господам: будьте любезны, соблаговолите, пожалуйста. При извечной лени люда простого, ищущего способ уклониться от работы, на её шею с таким подходом давно сели б и поехали, развалив хозяйство, но, к счастью для фрау Карл фон Штейгер, прислуга до дрожи боялась гнева своего властного, жестокого в злости хозяина, а потому старалась исполнять всё, что велело мягкосердечной госпожой, просто чтобы лишний раз не встретиться с самим фон Штейгером. Вот и Эльза, её единственное дитя, была точно такой же, не способной к строгости ни в быту, ни в управлении. Поэтому доходы фабрик после смерти герр Вебера очень сильно упали; видя доброту и веру в порядочность у новой хозяйки, сами же управляющие обкрадывали её безбожно, на собрании сетуя, что нет прибыли. В итоге до вдовы с детьми доходила ничтожная доля средств, превратившая некогда зажиточную семью в весьма среднюю по достатку, но Эльзе, с её доверчивостью, и на ум не приходило затребовать проверки дел и счетов.
[indent] Однако, когда её схватили совсем жестко, не давая двинуться, как будто лошади, голову которой зафиксировали в строгую узду, Эльза запротестовала, хотя сделано это было все равно слишком вяло. Всё, на что её бунта хватило, это схватиться обеими руками за запястье Рудольфа, и, поджимая дрожащие губы, слушать все те оскорбления, что говорил брат. Несмотря на то, что поведение его казалось женщине недопустимым, она не могла сопротивляться слишком яростно, потому что силы чувств, призывающих к этому, в ней не хватало. С детства зная, что нрав у наследника рода не отличался покладистой мягкостью, подобно ей самой, Эльза всегда жалела о каждом наказании, назначаемом няней для сорванца, но быстро и искренне начинала верить её словам о том, что это заслуженно и для его же пользы. Сама она девочкой была к брату очень добра и ласкова, и не могла даже представить, что однажды ей отплатят подобной сценой. Хватает радости, что дети вышли, а сквозь закрытую дверь не увидеть этого безобразия.
[indent] Но под конец тирады почти сорвавшиеся с глаз слезы вдруг мгновенно высохли; не в силах поверить тому, что слышит, фрау Вебер широко распахнула изумленные, полные неверия и, одновременно, наполняющей их боли, глаза, уставившись на Рудольфа с приоткрытым ртом. Она хотела громко воспротивиться, закричать, что всё это неправда, что Изаак никогда бы не подставил её под риск вот так, не предал бы доверия, которого нет более святого, чем в любви двух сердец, но, в итоге, не нашла в себе для этого уверенности. Разум опровергал все доводы чувств, напоминая, что фон Штейгеру нет смысла лгать ; да и откуда тогда он узнал? Побледнев так, словно из нее вытянуло всю кровь, Эльза, отпустив запястье брата, беспомощно, чтоб не упасть, пошатнувшись от внезапного помутнения сознания, схватилась за плечи брата, сминая идеальную гладь черного кителя.
- Я не могу в это поверить, - качая в почти предобморочном состоянии головой, прошептала она, - не могу в это поверить. Изаак мой хороший друг, он…. Он не мог. Не мог же. – В серо-голубых глазах, полных холодной злобы, ответа на этот вопрос не было, сколько не искал растерянный и умоляющий взгляд Эльзы. Было очевидно, что фон Штейгер осознает каждое сказанное слово и уверен в нем, а, значит, и ошибки быть не может. – Что же мне делать? Что же мне делать? – в отчаянии пролепетала она, прежде чем грудь сдавило свинцовой тяжестью, а в глазах потемнело. Охнув в попытке поймать воздуха, которого внезапно стало так мало, ртом, фрау Вебер покачнулась и обмякла, потеряв сознание. Одна мысль о том, что станется с ней и её детьми, если теперь известно о порочном поступке, лишила Эльзу всяческих надежд, и разум поступил милосердно, погрузив в спасительное забытье, прежде чем ужас причинит необратимый вред рассудку.
[lz]Эльза Вебер, в девичестве фон Штейгер, 35 лет[/lz][icon]https://a.radikal.ru/a32/2011/a3/7790733df1a2.jpg[/icon][nick]Elsa Weber[/nick][status]вне партии - вне стабильности[/status]

+2

9

[indent] Гауптштурмфюрер не держал намерения довести сестру до нервного истощения переизбытком травмирующих эмоций, хотя – совершенно неоспоримо – сильно на неё был разозлен. Быстро теряющее живой оттенок лицо его самого смутило, после шокировало и под конец вовсе испугало, и он – успев со всей очевидной нежностью заботы подхватить под спину и плечи оседающее в беспамятстве тело – оказался сам практически на полу в упоре на одно колено и совершенно нелепой позе, не давая Эльзе ни окончательно сползти на пол, но не понимая и что с ней дальше стоит делать. От этой дилеммы высокодуховного с бытовым лицо самого фон Штейгера стало немногим более румяным, чем у его сестры.
[indent] Посчитав, что продолжать так стоять является сущей нелепицей – в комнату может войти прислуга и обнаружить странный пассаж, истолковав его обязательно превратно – Рудольф, легко подняв себя  в вертикальное положение на обе ноги даже с ношей на руках – Эльза весила подобно перышку, но даже будь она с сотню килограмм, он этого в тот момент никак не смог бы заметить, ошарашенный внезапным поворотом дела – направился к ближайшему дивану, на который и возложил свою много значащую ношу. Отодвинув колени сестры  уже не деликатным, но еще и совсем неприличным движением руки, освободил себе немного места на краю, чтобы можно было присесть. Потом – оценив обстановку – любовно разобрал разлетевшиеся из женской укладки пряди, убрав их по сторонам от лица.
[indent] Эльза всегда была чудо как хороша. Эти вьющиеся каштановые волосы насыщенностью с переспелый кожух одноименного ореха. Эти утонченные и необычные черты лица, дивно удачно скомбинированные и создавшие этим прекрасное лицо. Эти большие выразительные глаза в бархатной тени длинных пушных ресниц. Эти тонкие члены, гибкие музыкальные пальцы, измученно торчащие ключицы – в ней было изумительно все, и это восхищение Рудольф перенял от отца, но довел его практически до экзальтации. Он так привык сызмальства питать нескончаемые восторги в адрес Эльзы, что – покинув юдоль отрочества – не избавился от этих эмоций и тем самым ступил на очень скользкую дорожку. Каждый шаг по льду вокруг сестры полировал, накатывал тропу и стоило лишь немного утратить бдительность, чтобы потерять равновесие и больно удариться оземь всей своей гаммой чувств и переживаний, со всем доверием и порожденными ожиданиями.
[indent] К своему счастью, фон Штейгер был блестяще вымуштрован и всегда держал под контролем все, о чем думал, что делал или о чем говорил, не позволяя лишнему вползать в его сознание, отравляя мироздание. Но в этот момент – наблюдая за совершенно неотличимо похожей на спящую женщиной – барон задумался о ненужном неосознанно, походя. И опомнился на неприятной мысли о желании поцеловать лежащую на диване близкородственную ему особу. Мысль была – точнее сказать – в высшей степени приятной, если расценивать действие от прочих обстоятельств порознь, и соблазняла не столько диковинностью физического смысла контакта – так как целовать прелестных дам гауптштурмфюреру доводилось уже не раз, сколько искушала душевным изнеможением при значимости имеющейся привязанности сердечной к банальному плотскому.
[indent] Возраст предполагал давно угасший пыл, горевший уже неоднократно, но Рудольф едва ли мог отыскать в списке своих любовниц ту, которую бы любил. Они были скучны и скоро надоедали ему своими ужимками, деревенскими манерами, скудостью ума и ограниченностью интересов, но бывали достаточно красивы, чтобы их можно было желать – тоже не слишком долго, по первому порыву и до достижения желаемого удовольствия. Все душевные страсти бледных влюбленных, томимых жестоким недугом, его не настигали ни разу, в каждой женщине с флегматичной оценкой цербера фон Штейгер быстро находил существенный для себя изъян и отводил особу в список тех, что хороши для кратковременных романов и утех. А вот Эльзу Вебер он любил – но едва ли мог разложить по высоким критериям, есть ли то лишь любовь исключительно родственная или же подобные границы давно ею оставлены, захлестнув пределы, которые общество не приемлет для людей родственных по крови. Рудольф предпочитал об этом не задумываться и держать себя самого в рамках убеждения в том, что их душевная связь так же чиста, как связь физическая и никакой романтичностью не омрачена. Так было много легче жить, чем с параноидальной одержимостью копаться в себе – ибо стоит начать и что же дальше? Барон считал, что ему довольно прочих проблем и трудностей, чтобы добавлять к ним – даже лишь потенциально – бессвязные страдания по причине собственной аморальности, но – хотя убеждения звучали твердо – никуда не учитывался момент того, как часто фон Штейгер стал поднимать необходимость этих убеждений.
[indent] К тому же – невозможно стало отмести в сторону ни под каким благим предлогом то, что вскрыл в нем как хирург безжалостно – нарыв, этот господин Берман. Ревность – злую, одержимую ревность, клокочущую гневом и сочащуюся ядом желания уничтожить. Такое бешенство никак нельзя оправдать родственной завистью к обычному вниманию, частично уходящему под чужой образ. Достаточно вспомнить, какое неудержимое желание причинить сестре боль – душевную и, если этого мало, физическую хотя бы – вспыхнуло в его сознании в момент, когда фрау Вебер усомнилась в чужой вине. Сейчас это чувство испарилось – оставалась только тревога за то, что женщина долго не приходит в себя.
- Нет. – Негромко и задумчиво произнес барон, поглаживая добрым и безусловно расположенным взглядом утомленное бледное лицо. – Я не буду. Я хочу – но не буду. – Встав с дивана, оправив китель и подобрав фуражку, он четким, но практически неслышным шагом, не давая каблукам удариться всем весом о пол, прошел в коридор. – Марта! Твоей госпоже стало дурно, должно быть она слишком много гуляла и утомилась. Проследи, чтобы дети её не беспокоили. Какое-то время. – Надев фуражку отточенным до автоматизма движением на голову, приминая краями коротко остриженные волосы, он коротким движением кивнул, прощаясь, поцеловал в лоб обоих – подоспевших из детской на знакомый голос – племянников, после покинул квартиры.
[indent] Сев в автомобиль, запустив мотор, Рудольф не сразу тронул транспорт с места. Прежде методично прикурил сигарету, выдохнул первую партию дыма и, выкинув потухшую от резкого выдоха с губ спичку в окно, только тогда поехал по мощеной улице в сторону перекрёстка. Пришло мгновение, в котором барон начал укорять себя за несдержанность и глупость решений. Изаак Берман не успел выдать своей тайны дальше ушей гауптштурмфюрера, а тот немедленно принял меры, ловко сфальсифицировав нападение на себя и пристрелив якобы бунтаря. Эльзе вообще не стоило знать о происшедшем – пусть бы держалась за веру в то, что вся эта семейка сплошь семитских настроений и за это понесла заслуженную кару.
- Болван! – холодно обозначил свой же статус вслух фон Штейгер и добавил автомобилю газу.
[nick]Rudolf von Steiger[/nick][status]гауптштурмфюрер СС[/status][lz]Рудольф фон Штейгер, 32 года. Единственный сын барона Карла фон Штейгера, ныне любимчик фюрера. [/lz][icon]https://d.radikal.ru/d21/2011/b9/380c4186b728.jpg[/icon]

+3

10

[indent] Мир рушился стремительно, лавиной камней уходил вниз по склону, сметая всё, что было привычно, оставляя вместо себя лишь липкий страх; кругом шла война, пылали города, заливало кровью, еще горячей, холодные мостовые, смерть уносила, не разбирая, старых и молодых, но так странно вышло, что, выстроив свои радушные бастионы воздушного замка, всё это время фрау Вебер успешно пряталась за ними от безжалостной реальности. Она читала много книг, но избегала газет, созерцала прекрасные картины в галерее, но закрывала глаза на то, что выставкой делала жизнь на улицах. Она знала, что её родной брат в очередной раз был награжден, и радовалась этому искренне, опуская для восприятия мысль о том, за что именно было это поощрение; знала, что он был в Польше, но воспринимала это, как туристическую поездку.  Не потому, что была глупа или психически нездорова, просто её мягкий, дружелюбный нрав оберегал себя от страшных потрясений, прячась за избирательную слепоту и глухоту.
[indent] Но этот миг неизбежно должен был настать, и один точный выстрел крупнокалиберного орудия пробил огромную брешь в защите, разом ударив в лицо жаром огня и смрадом смерти, и этого осознания Эльза не смогла выдержать, лишившись чувств. Не приспособленная к жизни в состоянии войны и всеобщей ненависти, что копилась под крышами Берлина, она не понимала, как поступить, и, едва лишь очнувшись, обнаружив себя в пустой комнате, свернулась клубочком и заплакала беззвучными слезами отчаяния. О, если бы отец был жив! Карл фон Штейгер всегда знал, как нужно поступать, воплощая собой неприступные стены, за которыми неведомо любое горе, даже ужас клубится туманом у подножия, не смея проникнуть внутрь этого бастиона. Конечно, у неё все еще оставался брат, но он, казалось, унаследовал от отца лишь ярость и жестокость, приумножив их с годами, но не взял ни умения быть мягким и чутким с близкими, ни способности им сопереживать; так казалось восприимчивой Эльзе, и потому ей страшно было к обращаться к тому за состраданием и поддержкой.
[indent] Как не велико потрясение, вечно рыдать невозможно; истощив свои силы, организм лишает очи слез, наполняя всё существо усталостью, от которой очень хочется спать. Но вместо этого, поднявшись с дивана и немного ополоснув лицо водой из вазы, стоящей на подоконнике, для чего букет полевых цветов из нее пришлось временно извлечь, промокнув платком влагу с кожи, чтобы не растирать красноту еще сильнее, Эльза достала пудреницу, привела в порядок лицо, скрыв, насколько это было возможно, следы своих слёз. И только потом вышла из комнаты, отправившись на кухню, чтобы дать распоряжения относительно обеда. За домашними суетами шло время, но волнение не унималось, мучило грызущим изнутри грудной клетки паразитом, лишая покоя и равновесия. Наконец, устав себя мучить, она подозвала Марту, слегка дрожащим голосом попросив девочку отправиться по указанному на записке, что передали ей с запозданием трясущиеся руки фрау Вебер,  адресу, попросить гауптштурмфюрера фон Штейгера и вручить ему эту записку лично в руки.
[indent] «Дорогой брат! Сожалею, что разговор меж нами так нелепо оборвался по моей вине. Признаюсь, мне очень совестно и, к прочему, неспокойно. В знак того, что дружба меж нами по прежнему крепка, прошу принять мое приглашение к ужину и прибыть к нам сегодня к семи часам. Я буду очень ждать! Э.» - таким было содержание отправленной с Мартой бумаги, написанное красивым, почти каллиграфическим почерком, хотя по меняющемуся нажиму в некоторых местах было видно, что писавшая женщина не вполне владела собой, что передавалось и её руке.
[indent] Со всей суетностью, свойственной женщинам её склада, Эльза в самом деле расстаралась, готовясь к пресловутому ужину. Едва Марта вернулась и доложила о выполнении задания, как её тотчас отправили в лавки, тратить прежде экономно расходуемые деньги на хорошее вино, свежие булки и кое-что еще по мелочи. К моменту, когда минутная стрелка еще только обозначила половину седьмого, все уже было готово, а сама фрау Вебер, нервно подергивая плечами, ходила по комнате туда-сюда, заламывая руки и кусая подкрашенные губы; по её взгляду казалось, что самообладание вот-вот откажет несчастной, и та позорно, как младшеклассница, разревется снова. В своем лучшем шелковом платье в мелкий узор нежными цветочками, подпоясанным мягким пояском, парадных туфельках и новых чулках, с аккуратно уложенными волосами, смягчающими абрис лица, она напоминала девицу, впервые собравшуюся на свидание; иначе трудно было объяснить сотрясающее все худенькое тело беспокойство. О, если причина была в этом! Как раз свиданий фрау Вебер не страшилась никогда: она была очаровательна и прекрасно знала о том. Но, вспоминая злобу в смотрящих на неё глазах брата, трудно хранить спокойствие. Жутко вообразить картину, в которой гауптштурмфюрер не явится к ужину; Эльзе не доводилось прежде сталкиваться с его гневом, обращенным на неё, но случалось наблюдать в адрес других, и она понятия не имела, что с ним в таком случае делать. Когда сердился Густав, она немедленно становилась с ним милее и ласковее обычного, сводя шторма на «нет», но едва ли это выйдет уместным в общении с Рудольфом. Потому оставалось всем сердцем надеяться на то, что брат днем покинул её дом не слишком разгневанным и уже успокоился.
[lz]Эльза Вебер, в девичестве фон Штейгер, 35 лет[/lz][icon]https://a.radikal.ru/a32/2011/a3/7790733df1a2.jpg[/icon][nick]Elsa Weber[/nick][status]вне партии - вне стабильности[/status]

+2

11

[indent] Барон мог бы сердиться на глупость сестры – едва не сделавшей им неприятные последствия – существенно дольше, если обладал бы к тому свободным, не обремененным другими делами и мыслями, временем. Но его он не имел и лишь вернулся в кабинеты, оказался в эпицентре событий, увлекших за собой подобно лавине – при том о участи арестованного там не было ничего. Штандартенфюрер Зойгель, даже не взглянув на отчет, с большим интересом посвятил свое внимание изучение физиономии заместителя.
- Никак, гауптштурмфюрер, вы расслабились? Позволили арестанту вас так разукрасить! – Фридрих Зойгель, всю карьеру отсиживающийся в частях управления, не жаловал назначенного ему заместителя по причине того, что находил заносчивым мальчишкой. Так он обозначал свою пристрастность жене и друзьям, но истина крылась – как водится – в тени, где немолодой уже офицер побаивался новичка, успевшего отличиться на фронте, дважды заслужить крест и подскочить до гауптштурмфюрера с артиллерийской скоростью пущенного снаряда. Поэтому упустить случая поддеть выскочку Фридрих не мог.
- Позвольте заметить, штандартенфюрер, - безлико звучит в ответ низкий голос, - мои царапины заживут. Чего нельзя отметить об арестанте Бермане.
- Это верно, это верно, - мрачно согласился старший офицер, призадумавшись. К несчастью так красиво созданного образа стрелял фон Штейгер как самим Сатаной под руку ведомый.  Один выстрел и четко в затылок – Берман упал лицо к двери, не успев даже открыть её, что изобличало почти феноменальную скорость реакции подчиненного. Ему доложили, что заместитель  - когда на выстрел вбежали остальные – опирался плечом о стену, держа в руке еще дымящийся дулом пистолет, а залитое наполовину кровью лицо создало впечатление раны более серьезной, чем та была на самом деле. Судя по чистоте мундира, гауптштурмфюрер успел переодеться, не давая никакого повода к себе прикопаться, поэтому – захлопнув папку и отложив её в сторону – Зойгель кивнул и разрешил тому идти. Отзвучал церемониал, захлопнулись за спиной удалившего офицера двери, разделив на какое то время двух не благоволивших друг другу офицеров.
[indent] На этом сюрпризы дня не закончились, так как пришла почта, среди прочего привлекшая внимание письмом с оформлением знакомым почерком. Аккуратно вскрыв конверт, адресованный ему одним из высших офицеров  - давним другом отца – Рудольф обнаружил там строки, в которых радость отравлялась тревогой. Дело состояло в том, что его отечески хотели прежде официального приободрить известием о том, что за доблесть в служении идеалам Рейха, за отвагу и непоколебимость веры в фюрера рассматривался вариант произведения фон Штейгера в звание штандартенфюрера. Но прилагалось к этому не возвращение на фронт – что уставший от бумажной волокиты барон принял бы даже с охотой – а назначение в командование открывающегося лагеря смерти, где необходим был человек, цитируя  - «с вашими качествами».
[indent] Никаких соответствующих качеств для командира подобного лагеря в себе Рудольф не находил, посчитав такие намеки совершенно оскорбительными – заслужив в боях в Европе рыцарский крест доблестью и отвагой , не жалевший в сражениях себя даже в большей степени чем противника, -  потомок старинного рода был до глубины души уязвлен мнением о нем, как о человеке, пригодном лишь руководить истреблением узников концлагерей. Но письмо дочитал до конца с невозмутимым выражением лица, потом бережно сложил бумагу вчетверо и убрал в карман. Извлек из серебряного портсигара с гербом дома сигарету, прикурил и сделал долгую затяжку, потом вернул и портсигар, и спички в ящик стола, и уставился в стену. Ситуация была шаткая, уклониться от предложения – от которого по сути невозможно отказаться – было никак. Разве что ударить на опережение, обратившись к Гиммлеру с просьбой об отправке на фронт – там всегда нужны офицеры, сражения на Восточном Фронте быстро расходуют кадры. Свирепые морозы награждают войска ранениями не реже, чем вражески пули, изматывая дух и тело, но опасение в разум фон Штейгера пришло не от страха погодных условием или кровопролитных боев. Он подумал только о сестре – вспомнив Бермана и её обморок – и в сердце пришло волнение, не натворит ли оторванная от суровой реальности своими убеждениями Эльза в его отсутствие чего то хуже для себя.
[indent] Отец рассмотрел бы для такого случае тот же ход, что был им сделан много лет назад – найти ей мужа из тех людей, на которых можно положиться, и проблема будет решена. В момент этой мысли барону и доложили о том, что его просит какая-то девочка, назвавшись Мартой… продолжения были излишни, гауптштурмфюрер оборвал доклад и поднялся, затушив сигарету в пепельницу, после вышел из кабинета, последовав за дежурным к входным дверям, перед которыми миновал пропускной пункт прежде чем покинуть здание и шагнуть на крыльцо, возле которого топталась встревоженная девчонка. Взглянув на ее лицо, Рудольф успел почти побледнеть, придумав из возможных причин визита самые худшие, в которых сестра если не умерла, то серьезно пострадала, но Марта, поздоровавшись с ним снова, сообщила о просьбе фрау Вебер передать ему «это» - и вручила записку, перевязанную и запечатанную сургучом.
[indent] Хмыкнув, фон Штейгер тут же и вскрыл бумагу, читая её с тем же выражением лица, с каким до того изучал другое письмо, хотя содержимое этой нашел намного более приятным. Они с Эльзой когда-то – раньше – часто писали друг другу. Письма, полные невольной лжи – если вспомнить – потому что сестра писала лишь о светлом, не желая видеть тьмы, а он тренировался в фантазиях, стараясь описать окружающий мир за вычетом взрытой взрывами земли, крови и криков, чтобы её не огорчать. Госпиталь в Польше совершенно истончил сдержанность барона и одно из последних писем ушло в Берлин полным злобы на эту нелепую слепоту. Больше Эльза ему не писала – и эта бумага в руке была первым письменным посланием с тех дней.  От неё было тепло.
[indent] Подняв голову, что передать ответ, гауптштурмфюрер обнаружил исчезновение Марты. Прыткая девчонка – совершенно очевидно – сочла свое дело выполненным  и убежала, пока он отстранился от реальности – глядя в эти строчки и утонув в воспоминаниях. Глубокие морщины меж бровями разгладились, сурово сжатый рот усмехнулся и – покачав головой – офицер вернулся к обязанностям.
[indent] Вечер приближался к седьмому часу, когда совершенно собравшийся к выходу барон едва не передумал совершать визит. Во время подготовки перебирая в уме всех знакомых и приятелей – в друзей фон Штейгер не верил – из тех, кто был холост, в каждом пытливый ум находил целый список изъянов и так до конца, пока не окончились имена. Осознавая, что многим недостатки извратил в вопиющие, потому что не хотел признать хоть одно лицо достойным для задуманного, Рудольф рассердился – на себя, на отца, на командование и даже на сестру.  Особенно сильно – на сестру.
[indent] Но с пунктуальностью воспитанного аристократа к назначенному времени он все равно явился. Успокоения не отыскав, сумел вернуть самообладание и счел неправильным позволять Эльзе считать, что брат на неё обижен. Куда бы в итоге не лег его путь, никому судьба не дает уверенности в новой встрече, а расставаться на такой ноте тяжело – потом не будет покоя. Зная восприимчивость фрау Вебер, от неё – посчитавшей себя всеми брошенной – можно ожидать любой нелепой выходки, постоянно же думая об этом нельзя ни воевать, ни управлять. Голова для любого из этих процессов нужна ясная, сфокусированная на задаче. К тому же – к чему детские капризы? – Рудольф осознавал, что желание сердиться не в состояние пересилить желание видеть.
- Ты просила – я явился, - шутливо раскланялся он, едва повесил плащ  и фуражку на бронзовые крючки в прихожей,  - итак, по какому поводу сей банкет?
[nick]Rudolf von Steiger[/nick][status]гауптштурмфюрер СС[/status][lz]Рудольф фон Штейгер, 32 года. Единственный сын барона Карла фон Штейгера, ныне любимчик фюрера. [/lz][icon]https://d.radikal.ru/d21/2011/b9/380c4186b728.jpg[/icon]

+2

12

[indent] Новый мир, который строил Гитлер, больше не казался таким прекрасным, как было обещано, потому что строился на крови и слезах, неисчислимых страданиях и ужасе. Да, нельзя построить что-то новое, не разрушив старого, Эльза была достаточно умна и образованна, чтобы это понимать, и в начале ей тоже верилось в слова фюрера о том славном дне, который настанет для всего мира, когда Великий Рейх изменит дремучий уклад. Но люди умирали, умирали в таких огромных количествах, проходя через страшную несправедливость и жестокость,  и ничего светлого за этим не наблюдалось. Прежде обещалось лишь вывезти евреев из Германии, разделив слои не по благосостоянию, но по вероисповеданию, некой мифической чистоте крови, но после их начали убивать; евреев, цыган, потом поляков…. А чем поляки были хуже французов? Что в их крови такого, отчего им нельзя жить в ладу с новым укладом? Для чего эти бесчинства и зверства? Выросшая в семье благородной, древней крови, Эльза Вебер не могла постичь, как потомки рыцарей и дворян могли от благородных и величественных победителей скатиться до звереющих от вида крови и собственной безнаказанности зверей в человеческом облике.  Она, хоть и была впечатлительна, но давно уже не так наивна, как думал брат, все происходящее ей было известно, просто, не имея сил на это повлиять, она старалась об этом и не думать.
[indent] Но совсем не думать не выходило, потому что по улицам вокруг её дома тоже ходили люди в черных и серых мундирах, и невозможно было, глядя в их строгие лица, понять, кто все еще хранит свою душу, а кто уже стал чудовищем, оборотнем с прогнившей душой при человеческом лице. Война на Восточном Фронте требовала все больше ресурсов, и поход на службу перестал быть делом идеологическим и добровольным; Эльза знала семьи, где отцы и сыновья уходили на фронт с тяжелым сердцем, противным всякой агрессии и желанию войны, оставляя своих любимых именно для того, чтобы те могли жить. Обещание великой миссии незаметно сменилось угрожающим бичом над головами обычных немцев, любое несогласие с политикой партии, нежелание следовать по приказу фюрера в чужие земли расценивалось, как предательство Родины. И чистокровность уже не играла никакой роли. Люди, которым было до глубины натуры противно всякое насилие, как то писатели, художники, музыканты, врачи, отправлялись на фронт в порядке, который уже нельзя было назвать добровольным;  за каждым таким согласием крылась угроза всему дому, если мужская часть семейства не захочет нести славу Рейха в сопротивляющиеся земли Востока. Черное пламя разгоралось, захватывая всех, не спрашивая и не давая снисхождения.
[indent] В тех письмах, что она когда-то писала, за каждой красивой небрежностью повествования о чем-то несущественном Эльзе хотелось спросить брата, что он думает о этой войне. Считает ли, что она необходима, находит ли, что без этих зверств германской армии не обойтись? Полагает, что евреев и поляков нужно мучить и истреблять? Но фрау Вебер никогда бы не осмелилась подобное написать, как бы сильно оно не рвалось наружу, потому что интуитивно понимала: в Германии больше нельзя свободно говорить обо всем, делиться сокровенным на бумаге или вслух. Если такое содержимое письма прочтут другие, наверно, никто не станет разбираться, всего лишь рассуждение вслух или призыв к восстанию написан, её, скорее всего, обвинят в предательстве, и страшно подумать, что тогда станет с детьми.  О Рудольфе она так не беспокоилась; черный мундир в её глазах защищал его от всяческих происков и обвинений.  Поэтому Эльза молчала, таила терзавшие её мысли, поэтому прикидывалась наивной дурочкой, какой серьезный спрос может быть с такой поверхностной девицы.
- Неужели обязательно должен быть повод? – чуть улыбнувшись, уже куда тверже ответила Эльза, чем себя ощущала.  – Просто мне показалось, что в такое напряженное время не очень хорошо, что наша семья перестала собираться вместе со смертью отца. - Она, сама не питая к мачехе плохого, прекрасно знала, что Рудольф ту на дух не выносит, но не смогла найти других слов, чтобы удачнее выразить свою мысль; пришлось обобщить, в надежде, что её правильно поймут.  – К тому же, я беспокоилась, что мое внезапное…, - она чуть смутилась, едва порозовев щеками, - недомогание прервало наш разговор на неприятной ноте и…,  - пауза, - было бы разумно это исправить, окончив день на ноте, в противовес, приятной. Прошу, проходи, нет нужды нам стоять в коридоре, - гостеприимность когда-то была свойственна дому фон Штейгер, но не по милости барона, а лишь его первой жены с французскими корнями, матери Эльзы. Та обожала приемы, званые обеды, ужины, вечера, пикники, в общем, всё, лишь бы вокруг было много довольного, веселого народа, воздух сотрясали лишь музыка и приятные слова. Не удивительно, что с её смертью мероприятия в замке сошли на нет, даже сама Эльза, с дня, как вышла замуж, там появлялась лишь на Рождество и дни рождения остальных, живущих в нём, членов семьи фон Штейгер.
- Всё хотела спросить, как там наш старый замок? – когда они уже сели за стол, вдруг начала разговор с внезапной темы фрау, устраивая салфетку поудобнее суетными движениями. – Надеюсь, всё еще стоит и в добром состоянии? Я так давно его не видела, а тут подумалось, ведь война…
[lz]Эльза Вебер, в девичестве фон Штейгер, 35 лет[/lz][icon]https://a.radikal.ru/a32/2011/a3/7790733df1a2.jpg[/icon][nick]Elsa Weber[/nick][status]вне партии - вне стабильности[/status]

+2

13

[indent] Рудольф не был защищен своим мундиром как о том думала Эльзу.  Куда больше наоборот – его мундир требовал соблюдения без малейшего колебания совершенно неописуемых порой в жестокости и абсурдности правил, иначе даже ничтожного колебания в выполнении приказа достаточно, чтобы человека  в форме СС свои же коллеги заподозрили в предательстве режима. Идеологическая верность до глубины души приходила вместе  с этим мундиром и – надевая его каждое утро – фон Штейгер становился частью системы, которая не собиралась щадить усомнившихся. Он должен был никогда не проявлять трусость, никогда не допускать сторонних идей и никогда не сомневаться в воле фюрера.
[indent] Когда-то так и было, но с начала войны свершилось множество событий, которые существенно подкосили веру молодого человека в незыблемость прежних идеалов. Он не был глуп и имел достаточное по качеству образование, чтобы уметь видеть немного дальше собственного носа и то, что Рудольф там видел, ему уже давно перестало нравиться. Но – помимо ума – он имел еще и сообразительность и быстрее, чем попался в плохие списки подозрений, догадался, чем светит ему даже капля неповиновения, которая будет замечена. Он понимал, что сестра – скорее всего – может судить о его жизни превратно, опираясь на слухи и сплетни, но не мог разрушить эти лживые иллюзии, потому что открыто сказать правду означало бы вернуть её – да – привязанность ненадолго, но за этим привести в дом беду страшнее.
- Ты как обычно придаешь слишком много значения повседневным мелочам, - мирно откликнулся гауптштурмфюрер, прикоснувшись ладонью к лопатке, прикрытой тонкой материей платья и подтолкнув Эльзу вглубь комнаты вперед себя.  – Ничего страшного не произошло, в конечном счете. Хотя твои обмороки больше беспокоят с точки зрения твоего здоровья. Как и твоя бледность. Ты вообще ешь? – он пытливо попытался всмотреться в черты сестры, когда – галантно отодвинув для неё стул и придерживая его за выступы спинки – она опустилась и надлежало вновь пододвинуть предмет мебели ближе к столу. Сам же сел не напротив – как обычно бывало при семейных собраниях – а сбоку и сложив руки, сцепленные в замок, косточками запястья в упоре о край стола, ответил:
-  А что же ему станется? Он как и прежде крепок до самых кончиков шпилей, коими вонзается в наседающие в пасмурный день облака. Ничего не изменилось со смерти отца, а война никаким образом его не касается и – пока я в силах что-либо сделать на этот счет – не коснется. Поэтому лучше расскажи мне, дорогая сестра, что происходит в твоем доме. – Отведя взгляд от лица Эльзы, он провел им по комнате, прежде чем продолжить. – Признаюсь честно, никогда не питал симпатии к твоему Густаву, но был уверен, что его благосостояние достаточно велико, чтобы купить право на тебе жениться у нашего отца.  А вижу только упадок и почти скудность интерьера, да и твои платья, - он сдержанно усмехнулся, - не поражают воображения как должны бы.  Неужели твой покойный муж оставил вас с детьми в скудном довольствии? Куда же тогда ушли все его богатства, неужели есть еще наследники?  - Рудольф не видел большой беды в том, если сказанное им предположение оказалось бы правдой.  Повод для возмущения у барона в этом вопросе был только один – почему сестра не соизволила уведомить о своем недостаточно обеспеченном положении. Не хватало еще нелепых слухов о том, что дочь Карла фон Штейгера перебивается с хлеба на воду и распродает свои вещи из-за глупости своего почившего супруга, который пустил их фактически по миру. Благосостояние фон Штейгеров – разумеется – тоже ощутило на себе последствия военных действий, но молодой наследник не лгал, он действительно железной рукой заставлял все унаследованное функционировать как часы и окупать затраты. И не собирался оставлять единственную сестру в нужде, если так поворачивались события. Эльза всегда была прекрасным лицом их дома, ей не под стать – как не под стать всей семье фон Штейгер – носить подобные скучные наряды под измученное до  бледности состояние облика.
[nick]Rudolf von Steiger[/nick][status]гауптштурмфюрер СС[/status][lz]Рудольф фон Штейгер, 32 года. Единственный сын барона Карла фон Штейгера, ныне любимчик фюрера. [/lz][icon]https://d.radikal.ru/d21/2011/b9/380c4186b728.jpg[/icon]

Отредактировано Ethan Wright (17 Окт 2021 18:05:30)

+2

14

[indent] Детьми все воспринимается проще, их мир способны потрясти только те беды, которым взрослые позволяют отразиться на своих лицах и поведении, все иное кажется несущественным, не важным, происходящим с кем угодно, но не здесь и не с ними. Эльза не могла сказать, что её в девичестве вообще касались какие-то потрясения серьезней, чем потерянная булавка или сломанная кукла. Тогда она с ловкостью прирожденной артистки играла всем и всеми, кто попадался в маленькие руки, и вся семья была периодически вовлекаема в новый спектакль её имени.  В том не было зла или желания причинить боль, только непосредственность балованной девчонки, не понимающей, какое влияние могут оказать ей действия или слова на других, лишь выучившей, какие из них позволяют добиться желаемого успеха.  Её никогда никто не наказывал, и тому виной была любовь Карла к первой жене, не изжившая себя ни с её смертью, ни с последующими браками; отец потакал ей во всем, достаточно было лишь кокетливо округлить глазенки и надуть капризно губки, а, если громко и отчаянно зарыдать и забиться на полу в припадке, сворачивались горы руками барона, приходившего в неописуемый ужас от вида подобного состояния своей любимицы. Это оружие Эльза всегда берегла на самый крайний случай, не злоупотребляя, но вряд ли был в доме кто-то, не знающий о возможности впасть в страшную немилость из-за одной прихоти темноволосой крошки. Исключением был Рудольф, о чем сама Эльза не догадывалась; брат намного чаще попадал в немилость именно потому, что перед этим потакал её капризам. И ей, конечно, было его жалко, но выступить вперед и взять громко вину на себя, что было бы справедливо, она всегда трусила, опускала глаза и прятала взгляд себе под ноги. Чувствительная натура, не изничтоженная воспитанием, не могла спокойна смотреть на чужие страдания, не заглушала отчаянные вопли совести, пытающийся пробиться сквозь детское упрямство в непризнании себя виноватой, взывая: твоя вина, сознайся, отец тебя не накажет! Но Эльза всегда боялась, ужасно боялась, что выйдет иначе, что безусловное обожание отца исчезнет, если он хоть раз узнает, что она не так идеальна, как ему кажется. О, как силен был тот страх, как сковывал он уста и руки!
[indent] Наверно, отголоски прошлого, сохранившиеся  в воспоминаниях уже во взрослой жизни, на многое пересмотревшей свои взгляды, частично прозревшей, мешали ей вернуть душе то легкое ощущение комфорта в нежной дружбе давно переставших быть детьми людей.  Каждый взгляд, что Рудольф бросал на неё, каждое слово, сказанное с такой странной суровой, но неоднозначной интонацией, заставляли её думать, что он ждет невыплаченный долг. Куда проще было бы, скажи он об этом словами, но брат молчал, и тени продолжали стоять за дверью, сковывая движения; казалось бы, чего же проще, спустя столько лет просто открыть рот и попросить прощения, признать свою вину, да только нет ничего труднее, чем поднимать прошлое такими пластами. И, вновь поймав его взгляд, она мельком думает о том, что больно затрагивает душу, и снова отступает, молча отводит взор в сторону.
- Нет, - она не любит разговаривать о браке, но в этот миг цепляется за эту тему, как за спасательный круг, - он оставил нам с детьми все, даже фабрики. Но я не слишком в этом разбираюсь… - невнятный жест рукой, словно смахивающий что-то со стола, - управляющий говорит, сейчас очень трудное время, и прибыль очень сильно упала.  – И все равно неприятно, Густав был хорошим человеком, как и отец, очень любил её, пусть Эльза не питала к нему страсти, но очень уважала и по-своему любила, и спокойно воспринимать намеки в его адрес ей было тяжело. Хотелось взмахнуть импульсивно руками, вскочить, вскрикнуть: кто ты такой, чтобы судить моего покойного мужа?! Но полномочия, увы, у Рудольфа на это были, и порыв остался неудовлетворенным; Эльза просто водила пальцами вокруг ножки бокала, глядя на мерцание света в гранях бокала. Им с детьми, в принципе, хватало на жилье, пусть не такое роскошное, как при отце, но они горячо любили друг друга и были счастливы тем, что имели. Просить же денег у семьи фрау Вебер казалось унизительным, она ведь сама уже мать, необходимо хотя бы создать видимость, что у нее все под контролем, как должно быть у взрослого человека.
- Давай не будем об этом, пожалуйста, - тихо произносит она, не отводя взгляда от бокала.
[lz]Эльза Вебер, в девичестве фон Штейгер, 35 лет[/lz][icon]https://a.radikal.ru/a32/2011/a3/7790733df1a2.jpg[/icon][nick]Elsa Weber[/nick][status]вне партии - вне стабильности[/status]

+1

15

[indent] В детстве он был чуткими, впечатлительным ребенком, глубоко восприимчивым ко всему на свете, но с малых лет – еще не в состоянии постичь и сформулировать – ощущал постоянное, угнетающее одиночество. Законный наследник не стал утехой горю барона, глаза того искали – и находили – успокоение душевной боли лишь в кукольном личике дочери, сыну же давали положенное воспитание, но никогда он не удостаивался таких восторженных нежностей. Няньку он раздражал всем – чем прилежнее и покорнее становился воспитанник, тем сильнее она ярилась и искала повод сорвать на нем злость. Мачехе – последней жене барона – он напоминал о том, что не её потомок – произвести которого живым она так и не смогла – и пробуждал в женской душе бури, не обещающие добра. В конечном счете единственном человеческим существом в огромном замке, не имеющим к нему предвзятости, способным найти в сердце желание и силы нежить и ласкать, и изливать тепло на мальчика оказалась его единственная старшая сестра Эльза. Беззлобный, лишенный жестокости ребенок – она охотно принимала его в свои игры, делилась секретиками, без устали тискала и обнимала, и целовала как одну из больших фарфоровых кукол, которые дарил ей отец.
[indent] Рудольф – едва толком выучившись ходить – неуклюже ковылял за прыткой девчушкой, смешно лопоча и дуя пухлые щеки, чем страшно её забавлял – она принималась звонко хохотать – и в ответ веселился сам, дребезжа как пустой стакан, агукая и пуская хороводом пузыри. Он и после – с дней в которых мог себя помнить – не прекращал ходить за ней, становясь совершенно точно более полезным подельником в виду более осознанного возраста и приобретенных с взрослением возможностей. Да – он обожал сестру, восхищался каждой затеей и с стойкостью самоназначенного рыцаря принимал любые выговоры и наказания, утешая себя мыслью, что защищает честь дамы. Любитель старинных баллад и легенд в этапе жизни, подводящем к юности, он только яростнее укреплялся в иллюзии, что они с Эльзой – единственные молодые обитатели замка – повязаны своего рода негласной клятвой большой и нерушимой любви, его долг – как брата и верного рыцаря – заботиться о ней и защищать и никогда не приходило к нему самой мысли о неком – образованным из чистосердечного порыва – долге сестры перед ним. Наоборот – сидя рядом и украдкой касаясь её лица взглядом – фон Штейгер вновь возвращался к засевшей в давнем прошлом занозой в душу мысли, в которой безжалостно линчевал себя за то, что не нашел способа помешать Веберу забрать из родных стен Эльзу и увезти её в столицу. Большие грустные серые глаза не говорили о наличии в жизни счастья, а когда-то дома они сияли.
- Как пожелает дорогая сестра, - с тонкой змеиной улыбкой, тронувшей губы, принял условия мужчина. Привстав, он дотянулся до бутыли с вином, откупорил и разлил содержимое по бокалам, привлечённый движением пальцев, слишком призывно гладивших ножку. Он некоторое время наблюдал только за этим – как подушечки с едва уловимым звуком скользят вокруг хрустальной вытянутой линии вверх, потом вниз и снова повторяют цикл – и начал чувствовать как напрягаются внутри мышцы. Как будто гладили его. – Оставим неприятную тему и выпьем… за что же мы выпьем? Пожалуй, уместно поднять бокалы за судьбу, предоставившую сам шанс состояться встрече после долгой разлуки. За встречу, дорогая Эльза! – он приподнял бокал и – породив тихий перезвон – соприкоснулся его краем с бокалом женщины прежде, чем поднёс к губам и сделал глоток. Но в цепком разуме сделал пометку навестить управляющего фирмами, где дела шли – с его слов – так плохо, и поговорить с господином с глазу на глаз. Под шелест расходных книг.
- Ты не думала, - после третьего глотка поинтересовался он, - вернуться в замок? Ему – конечно – требуется уход, но смех и беготня детских ножек придадут ему жизни лучше самого дорогого ремонта. К чему прозябать здесь, - презрительная гримаса, коснувшись лица фон Штейгера, без лишних слов сообщила о его откровенно невысоким мнении о комнатах – когда наш дом почти пустует, дряхлея вместе с вдовой отца и старой прислугой? Они любили тебя и будут рады… - он пристально, с неясной  настойчивостью в бедно-голубых глазах уставился на сестру. – И я… был бы рад. – Умение велеречиво складывать слова в красочные образы почему-то внезапно отказало и Рудольф с раздражением заметил, что споткнулся о собственные мысли. Найдя спасение в небрежности, он рассмеялся – резко и хрипло. – Конечно, бываю я там крайне редко, чтобы успеть досадить этой радостью. – Некстати и без зова явилось болезненное воспоминание, вмерзший в плоть отпечаток, оставленный не в духе брошенными словами Эльзы очень давно.  Злоба – поднимаясь – опять затмевала здравый смысл и толкала к опасным, сомнительным граням. Сердце забилось чаще, мелкими и гулкими ударами колотясь под ребрами, тело бросило в жар – захотелось расстегнуть у горла несколько пуговок рубашки, чтобы легче стало дышать.
Да что со мной – дьявол побери! – такое? Я вспыхиваю как тлеющий уголек от ничтожной мелочи, пылаю гневом и при этом трепещу как мальчишка от первого поцелуя. Я хочу радоваться долгожданной встрече с любимой сестрой, а – вместо этого – злюсь всему, что она говорит и делает, как будто мои ожидания изводят неоправданностью.
[indent] Он вспомнил мысль – кощунственно посетившую его днём – и почувствовал, как к горлу поступил плотный, стало еще жарче. Мышцы – пульсируя – напряглись еще сильнее при одном воспоминании о всех искушающих красках неуместного помысла. Сердито схватив бокал – как будто тот воплотил виновника его недуга – фон Штейгер излишне жадно прильнул к нему и осушил в два глотка до дна.
[nick]Rudolf von Steiger[/nick][status]гауптштурмфюрер СС[/status][lz]Рудольф фон Штейгер, 32 года. Единственный сын барона Карла фон Штейгера, ныне любимчик фюрера. [/lz][icon]https://d.radikal.ru/d21/2011/b9/380c4186b728.jpg[/icon]

+2


Вы здесь » The Capital of Great Britain » Листы безумия [AU] » Schwarze Flamme des Deutschen Reiches