Ладно, хоть в чем-то их с Джеком вкусы совпадали - Джоди тоже предпочитала черное белье. Конечно же, ее начальнику об этом знать было совершенно не обязательно, поэтому этот пассаж она оставила без комментариев. Все же, в том Джеке, с которым она имела дело за пределами офиса, каждый раз открывалось нечто новенькое. То чувство юмора, то крайняя степень милости, перед которой совершенно невозможно было устоять, если вы женщина без супруга, детей, котов и бабушек.[читать дальше]
саунд от Ло для Джастина:
Wildways - Нью скул
#reallife #эпизоды #NC-21 #Лондон

The Capital of Great Britain

Объявление

Выселение
Часть 1
Итоги от
еще живой Лоурен

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » Redemption


Redemption

Сообщений 1 страница 11 из 11

1


Redemption
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
https://i.imgur.com/qXYtXA8.gifhttps://i.imgur.com/WEq22bb.gifhttps://i.imgur.com/T9tJBfr.gif

Thomas Darcy & Tomas Queen
2019 October 10, London

I've never felt this far from God
I almost feel like giving up again
In my bones, in my blood
There's a sickness I'd change if I could
But the fire that rages inside me
Erased all the good

Father, help me, do you understand?
Show me mercy and comfort me
I need to find redemption

[video2=100%|70]https://music.yandex.ru/iframe/#track/66417259/11982707[/video2]

Отредактировано Thomas Darcy (2 Дек 2020 11:28:53)

+3

2

[indent] Вдруг загудел сигнал, и отец Томас резко подпрыгнул в кресле автобуса. Обернувшись с явной неловкостью на лице, он выдохнул и стиснул губы, а потом мрачно уставился в окно.
[indent] Значит, задремал всё-таки. Понадобилось несколько минут активно тереть ладони, чтобы унять зябкую дрожь после бессонной тряски в дороге от самого Дорсета. Потуже закутавшись в пальто и шерстяной шарф, Дарси горячо выдохнул на холодные пальцы, впрочем, это мало ему помогло. Свои перчатки он забыл в монастыре в Лулворте, причём понял это только когда автобус уже проехал Борнмут. Пусть старые монахи порадуются: это — меньшее, что он мог оставить им за все их труды.
[indent] Как только раздался звонок от Форда, Том совершенно потерял голову. Удивительно, что отче оставил только перчатки, впрочем, этот факт ещё предстоит проверить. По словам Форда, улицы Клэпхэма снова стали безопасны для неосторожного священника, а это означало, что почти годовое добровольное изгнание в провинциальный коровник подошло к концу. Одиннадцать месяцев и двадцать восемь дней в компании шестерых старых монахов, если быть точным. Если бы не Форд, интерес дилеров Саутэнда к слабым местам местного набожного босса мог бы закончится крайне печально — шрам под ключицей за это время успел успокоиться и перестал напоминать о себе. Смуглый толстяк достал священника из-под ножа, но след был всё ещё слишком горячим. Убежать и спрятаться было единственным правильным решением на тот момент. Правда, это не делало его менее тяжелым.
[indent] Автобус со вздохом остановился на Виктория Коуч. Его пассажиры вперевалку стали пробираться к выходу, уставшие, с затёкшими ногами, забывая прикрывать рукой зевающие рты. Отец Томас неловко спрыгнул со ступени и осмотрелся, с удовольствием вдыхая тяжёлый, горьковато-вкусный запах мегаполиса. Махнув на прощание случайным попутчикам, с которыми случилось перекинуться парой слов, священник пересёк дорогу и, особо не разбираясь, взял первый попавшийся кофе на вынос и остановился, чтобы покурить в разрешенном для этого месте.
[indent] Куинн курит эти сигареты. Гнусный, но одновременно приятный вкус был единственной адекватной компанией среди пастбищ и старых развалин — запах ощущений, запах уколов на кончиках пальцев, от него стало просто невозможно отказаться. Дарси не скрывал от себя, что сейчас просто стоит и тянет время. Хорош он будет, заявившись на Харвист роуд после внезапного исчезновения год назад. Почти год — одиннадцать месяцев и двадцать восемь дней, если быть точным. Может, Том уже нашёл кого-нибудь? С чего бы ему ждать столько времени какого-то упрямого католического священника, который не озаботился даже коротким сообщением. И не важно, что успело произойти между ними — Дарси говорил себе, что не важно. Разве он не сам считал всё это дьявольским промыслом, наивной игрой, разрушительным ядом шаткого благочестия, которое священник так старательно строил? Сложно.
[indent] А ещё он чувствовал себя гадливо и чудовищно одиноко. Вытащив языком последнюю застрявшую каплю кофе в пластиковом отверстии крышки, отец Томас выкинул стаканчик в урну и достал вторую сигарету. Тянул время, да, но ещё стоило себе признаться кое в чём другом: распробовав близость, он больше не сможет вернуться к своей старой жизни. Изоляция в зелёных холмах Дорсета показала ему это во всей красе. Что бы он ни говорил, кудрявый золотой мальчик не выходил у него из головы, каждый божий день проходил в тревоге за его сохранность, не нашли ли его, не влип ли он сам в какие-нибудь неприятности. Один звонок, одно сообщение уже подвергли бы его ненужному риску. Дарси бросил Куинна ради его же безопасности. И что теперь? Оправдания мало что стоят, когда ты являешь свою ненадёжность.
[indent] Поправив ремень сумки на плече, отец Томас неспешно вдавил окурок в пепельницу и отвернулся, хмурым взглядом выискивая любой транспорт, который подкинет его до дома. Только до какого дома? Он так и не ответил себе, имеет ли право возвращаться. Серый от постоянного недосыпа, похудевший на монастырской еде и работе, без привычного белого ошейника он был больше похож на мрачный рождественский Дух Будущего. Том имел полное право не пустить его на порог, и отец Томас не стал бы упрекать его.
[indent] ...Какой же он самовлюблённый дурак! Стоит тут, обдумывает не свои решения, даже не позволив парню поучаствовать в его собственном споре. Быстро попросив благословения у бога, священник ускорил шаг, заметив подходящий автобус в сторону севера. Ребячество — бояться ответственности. В конце концов, пока автобус едет, можно мысленно прочитать часть инвитатория, это точно вернёт рассудок на место.
[indent] Так думал отец Томас. Только вот когда он стоял перед дверным звонком, сердце всё так же тяжело ворочалось в груди, а пальцы были холодными как лёд. Подняв руку, он вздохнул — и опустил её.
[indent] Потом собрал всё мужество и быстро зажал отозвавшуюся кнопку.
[indent] — Привет.
[indent] В двери, распахнувшейся спустя вечность, стоял всклокоченный здоровяк, судя по всему только что выбравшийся из постели. Его совершенно не заботило показаться в дверном проёме в одних трусах и в халате, но именно от этого осознания — и зрелища — стало как-то сразу легче.
[indent] — Могу я... войти?
[indent] И только когда дверь закрылась за спиной, Дарси метнулся вперёд и крепко прижал свою добычу к себе. Сумка грохнулась на пол, и тепло горячего тела обожгло холодную кожу.
[indent] — Слава Богу, с тобой всё в порядке, — устало выдохнул священник, но всё ещё не нашел в себе силы отпустить.

Отредактировано Thomas Darcy (27 Ноя 2020 15:29:12)

+2

3

[indent] Что чувствует человек, когда тот, кого он любит, внезапно исчезает, обрывая все связи?

[indent] Первые дни Куинн чувствовал себя… нет, он себя не чувствовал. Безжизненная, пустая оболочка. Странный психический ступор. Оцепенение. Как будто душу погрузили в раствор ультракаина – Томас вроде и чувствовал, что в нём происходит что-то, но что именно? Внешне он стал ещё более заторможенным, погруженным в себя, часто задерживал взгляд в одной точке. Проваливался куда-то в себя и не слышал ничего, даже голоса Фрейи, которая уже в сотый раз за день спрашивала, что с ним.

[indent] Она не спрашивала, в порядке ли Томас. Потому что он очевидно был не в порядке.

[indent] И не совсем очевидно – но он не был.

[indent] А потом пришла боль. Страшная, оглушающая, выкручивающая все суставы боль, которая сжимала сердце так, что дыхание спирало. Томас ночами беззвучно выл в подушку, не понимая, что он сделал не так. Что он сказал не так? Что с ним – не так? С ним ведь что-то не так, правда, если святой отец поступил с ним подобным образом?

[indent] Дни шли за днями, сменялись неделями, те превращались в месяцы – долгие, томительные, наполненные тоской и чем-то, что Томас ощущал невероятно остро.

[indent] Свою отверженность.

[indent] Критики отмечали, что в его работах стало больше тёмных тонов. Томас Куинн горько смеялся, пил вино, что щедро разливали на его выставках, и вёл себя так, будто ничего не произошло. Одежда такая же яркая, немного вычурная. Глаза всё так же подведены чёрным карандашом. Да и встречается он, вроде как, со всё той же женщиной, как там её имя, Фрейя?..

[indent] «Теперь в работах Куинна жизнеутверждающие языческие мотивы дополняются мрачным христианским сопровождением – а в некоторых это сопровождение и вовсе становится лейтмотивом…»

[indent] Томас рвёт выпуск журнала и бросает его в камин.

[indent] — За что ты так со мной…

[indent] Время идёт. Поначалу Куинн спрашивал себя, будет ли это волновать его через год и всякий раз отвечал себе: нет, не будет. Они с падре были знакомы всего полгода, да что у них там было-то… но вот прошёл уже почти год, а Томас всё так же чувствовал боль.

[indent] Она отступала, когда в его постели был ещё кто-то. И с удвоенной силой возвращалась всякий раз, как он слышал отказ. «Свято место пусто не бывает», — твердил себе Куинн, но на то место, которое в его душе и сердце занимал святой отец, всё никто и никак не приходил. Томас пытался – честно пытался, чёрт его дери, но всё, что он чувствовал после бесконечных беспорядочных связей и спонтанных знакомств – опустошение, горечь. Тоску, рвущую изнутри и грызущую по живому.

[indent] Куинн знал, что Дарси однажды даст знать о себе, чтобы объяснить, что произошло. Через полгода, год или десять лет – неважно. Важно, что Томас знал – падре вернётся. А значит, остаётся только ждать.

[indent] — Почему ты оставил меня?..


[indent] Есть пьянки, после которых отходишь несколько дней. В один из таких нескольких дней Томас наконец-то нашёл в себе силы перестелить постель со следами плотских увеселений, а после – выпить шипучую таблетку аспирина и принять душ.

[indent] Выпить кофе.

[indent] В одиночестве выкурить сигарету с мощным шоколадным привкусом; запах густого сизого дыма почему-то отдавал вишней.

[indent] Именно тогда в дверь раздался звонок. Или нет, чуть позже – когда Куинн медленно кружился посреди своей комнаты с уже третьей сигаретой за утро в одной руке и бокалом ликёра в другой под один из чарующих каверов на «Mad world» Ламберта. В небрежно распахнутом халате на голое тело. С размазавшейся, подсмывшейся и выцветшей подводкой на нижнем веке. Совершенно растрёпанный. Существующий в своём собственном мире, который открывается другим лишь после правильного сочетания алкоголя с травкой.

[indent] Трель звонка была короткой, почти робкой. И это точно была не Фрейя, которая бы трезвонила до тех пор, пока Куинн не открыл ей, предварительно выкинув очередного one night stand любовника прямо из окна с видом на роскошный парк.

[indent] Томас не хотел открывать. Он в неглиже, а привести себя в порядок это дело не одной минуты и даже не пяти. И, возможно, не десяти, если он хочет побриться. И решил не открывать, вот только внутри что-то позвало его – и он откликнулся на зов, погасив сигарету в ликёре и оставив бокал на журнальном столике.

[indent] Куинн даже не изменился в лице, увидев Томаса Дарси. Был слишком глубоко в себе, чтобы выбраться наружу и увидеть святого отца, но чувствовал, что всё происходящее – правильно.

[indent] Я ведь знал, что ты вернёшься. Ты должен мне хотя бы объяснения.

[indent] Неторопливо, словно в трансе, Томас отступает вглубь квартиры, безмолвно приглашая войти. Молчит, не отвечая на приветствие. Не может понять, сон это или неправдаподобная реальность, которую он ждал почти год.

[indent] И только когда сильные руки сжимают в объятиях и прижимают к телу, Томас выныривает из глубин собственного сознания. Приходит в себя – резко, рывком. Разом понимает: Дарси вернулся. Дарси правда вернулся!

[indent] Куинн с силой отталкивает мужчину от себя. Смотрит – прямо, гневно, с невысказанной, невыплаканной болью, непониманием. На мгновение он с ужасом ощущает свою готовность впервые ударить человека, не представляющего угрозы; не из самозащиты.

[indent] Но это длится лишь мгновение, а потом Томас шагает к священнику, накрывает его губы своими, целуя нетерпеливо, жадно.

[indent] Опускает горячие ладони на его шею, большими пальцами скользит по щекам.

[indent] Накрывает рукой пах Дарси.

[indent] Выдыхает хрипло, рвано – словно всхлип наоборот – когда под губами чувствует кожу его шеи.

[indent] Кусает. И снова целует. И лихорадочно срывает с плеч расписной халат.

Отредактировано Thomas Queen (14 Ноя 2020 21:35:02)

+3

4

You swallow me whole,
With just a mumbled hello,
And it breaks my heart to love you

[indent] Шаг вперед, ещё один — теснить его назад, прочь от двери. Два с половиной резких выпада вслепую, потому что даже после всех этих дней Дарси легко ориентируется в этом доме. А перед глазами всё то же застывшее лицо: оскорблённый, гордый зверь, замерший перед ударом. Это было совершенно новым зрелищем: видеть такое от его Тома раньше не приходилось, он всегда был таким, таким... Другим.
[indent] Судорожно выдыхая под терзающими, слишком горячими губами, Томас снова — впервые после стольких дней — ощутил, почему он безнадёжно сдался своему дьяволу.
[indent] Куинн, слепленный из похоти. Куинн, выбравший ласку вперёд ненависти.
[indent] Знает ли он, как легко и безнадёжно способен обезоружить своего святого отца?
[indent] Страсть прошибает болью уставшее, вымотанное тело, на каждое прикосновение — спазм, но, видит Бог, Дарси отдаст последние силы, если Куинн простит его. Не простит, — бьётся в голове, когда ладони прикасаются к горячей, напряжённой груди. Знаю, не простит, — поцелуй под челюсть, пока холодные, длинные пальцы смыкаются над основанием члена. Дурак жмётся к уличному пальто, которое так сложно снять, когда руки не хотят отказываться от столь желанного дара даже на мгновение. И даже когда плотно сбитая шерсть повисает на локтях, связывая, оттягивая руки, святой отец не отпускает. Он часто видел такое во сне: бесстыдно смазанная подводка, округлившийся рот, вздрагивающие плечи и заполошный, сухой полустон набатом в пустой, безумной голове. Сейчас же некогда было разбираться, реальность ли перед глазами или очередное наваждение.
[indent] Дарси едва успевал хватать ртом воздух между голодными поцелуями, слабо отдавая себе отчёт в том, каким образом давление пуговиц под горлом ослабло, а с ним и успокаивающая хватка белого римского воротника. Мазнув носом по щеке, он настойчивым прикосновением губ помечает натянутую кожу под челюстью, вбирая приторный запах сигарет, сладости и кожи. Прикусывая за мышцу, слепой и одурманенный Дарси опускается к ключицам, а затем к груди, медленно и по-хозяйски слизывая с неё солоноватый привкус.
[indent] Мало что способно сравниться с удовольствием, что испытываешь, когда возбуждение твоего возлюбленного наливается и крепнет всё сильнее в твоей ладони. Это пробуждает жажду изучить, испробовать, сверить ощущения со своей памятью, и Дарси не стал себе в этом отказывать. Мягкое движение ладони по всей длине, дразнящее и обнадёживающее, что заканчивается под мошонкой выверенным нажимом в определённом месте. Святой отец никогда не был мастером в любви, просто не мог успеть им стать, и часто пасовал из-за этого, но сейчас его вела бездумная, животная страсть — и безграничное доверие к его Тому, кто ни за что не оставит себя без десерта.
[indent] А с ними, конечно же, страх. Ужасающий страх того, что это и есть прощание.
[indent] Решительно не желая ни дойти куда-то, ни остаться на ногах посреди комнаты, Дарси увлёк Тома за собой, опускаясь прямо на пол. Пальто валялось за спиной, когда священник привлёк своего богемного демона на свои бедра, сам же просяще выцеловывая туго подобравшиеся бугорки на его груди. На коленях, под ним — как ещё он мог попытаться оправдаться? Собственное возбуждение сгущалось в крови, душно вцеплялось в глотку и заставляло сердце ломиться навстречу жадному, голодному парню в своих руках. Приоткрыв глаза, Дарси не упускал ни единого мгновения с тех пор, как Куинн оттолкнул его, а затем увлёк за собой в бездну. Вздрагивающие брови, влажный блеск слюны на розовой, мягкой полоске губ.
[indent] Нужно будет обязательно сказать ему, какой же он на самом деле красивый. Нужно будет, нужно...

Отредактировано Thomas Darcy (27 Ноя 2020 15:30:27)

+2

5

[indent] Уличное пальто холодное, немного шершавое, и Куинн обращает на это внимание тем краешком сознания, который готов ещё воспринимать что-то, кроме самого факта возвращения Томаса Дарси, но никакого дискомфорта это не приносит. Как и пальцы святого отца, сразу после улицы кажущиеся почти ледяными. Только с губ срывается беспокойный стон, только колени слабеют, только голова кружится от переизбытка чувств.

[indent] Слишком много всего разом чувствовал Куинн, слишком, но превалирующим чувством, задающим весь настрой, была боль. Потаённая, глухая, воющая безмолвно, которую он пытался залечить сексом. Люди так по-разному переживают боль. Кто-то глотает таблетки, кто-то вливает в себя алкоголь, а кто-то…

[indent] Быть может в этот раз всё будет иначе. А может и нет – Томас почувствовал, как тоска сильней сжимает сердце своими змеиными кольцами. И желание от этого становится лишь сильнее; он возбуждён почти до боли.

[indent] Дрожащими пальцами расстёгивает пальто на священнике, распахивает, нервно дёргает наглухо застёгнутую рубашку, выигрывая у пуговиц и освобождая всё больше чужого тела. Хочется раздеть Дарси как можно скорее, сорвать с него одежду, прижаться кожей к коже. Окончательно забыться в дурмане.

[indent] На мгновение Куинну кажется, будто его внутренний мир кто-то вывернул наизнанку, и он стал их окружающей реальностью. Бурьян из чувств, током бьющий томный эротизм, и желание, что лаской обожжёт и огневает. Томас пьян без вина, совсем хмельной от поцелуев Дарси, и кажется ему, будто и весь их мир сейчас такой: опьяневший, задурманенный, воспалённый.

[indent] Лихорадочный, горячечный.

[indent] Куинн теряется задолго до – намного раньше, чем это происходит обычно, и сейчас уже не обращает внимания ни на что. Действует по наитию, на автомате, едва ли отдавая себе отчёт в собственных действиях, но при этом полностью сосредоточенный на ощущениях, где физическое удовольствие рука об руку идёт с болью, по кусочкам сжирающей душу.

[indent] Святой отец ведь поймёт потом, что натворил. Объяснится с ним, скажет, что это было ошибкой и уйдёт.

[indent] Зачем тогда ты пришёл?

[indent] Томас послушно следует на пол вслед за Дарси.

[indent] Мне будет ещё больнее.

[indent] Берёт его лицо в свои руки, замедляется – в глаза смотрит прямо, открыто, пронзительно, а после вновь сдаётся безвольно на милость течения, что несёт их прямиком в ад. Завладевает вновь губами священника, ладони спускает ниже: шире распахивает его удлинённый чёрный жакет на груди, магнетическим в своей неторопливости жестом стягивает его с плеч.

[indent] Одними пальцами скользит по телу Дарси, ожидаемо горячему после стольких слоёв одежды. Или, может, дело не только или даже совсем не в одежде?

[indent] Томас ловит руки святого отца и опускает их на свои бёдра.

[indent] В иное время он бы посмеялся над предложением заняться сексом на полу. Тут твёрдо, неудобно, а если квартира не своя и пол без подогрева под пушистым ковром, можно не сомневаться – будет дуть. Единственное разнообразие, которое влечёт за собой подобная смена места, это разнообразие дискомфортных ощущений.

[indent] Но сейчас Куинн об этом не думает. Всё так же медленно, как в густой сироп погружённый, расстёгивает пряжку ремня. Вытягивает его из шлеек строгих брюк. Резко дёргает ткань под отчаянный взвизг ширинки, выныривая на мгновение, а после – с неумолимой плавностью змеи пропускает руку под ткань белья, длинными пальцами крепко обхватывая член священника.

[indent] Целует в губы, утягивает в водоворот навстречу тому, чего могут жаждать лишь самые тёмные стороны души отца Томаса.

+2

6

I believe that dreams are sacred
Take my darkest fears and play them
Like a lullaby
Like a reason why

Like a play of my obsessions
Make me understand the lesson
So I'll find myself
So I won't be lost again

[indent] Невозможно было понять: вернулся ли святой отец из обители добра на путь кошмара, или же вновь ожил после долгих, долгих дней бессмысленной тюрьмы, сушащей сердце и душу. Но одно было ясно — первым сдаётся разум, а уж потом тело, и рваный вдох тому свидетель.  Отец Томас давно сдался. Нет, не перестал бороться, но сдался своему золотому мальчику нарочно. Потому не мог перестать целовать его, не мог перестать просяще тянуться за его пальцами, не мог перестать чувствовать вину.
[indent] Где-то в горячечном мареве Дарси чувствует, как его здравый рассудок западает во мрак, уступая чистому инстинкту. Он чувствует запах обнаженного Тома, мешает его вкус со своей слюной, ощущает бархат кожи на знакомых, желанных формах тела. В своих снах Дарси был честен с собой, но лишь для того, чтобы наутро лихорадочно искать утешения в молитвах святым ликам.
[indent] Только не теперь.
[indent] — Идём.
[indent] Сложнее всего было пересилить себя и оторваться от прикосновений умелых пальцев, но священник смог. Не размыкая рук, он повел Тома в сердце этого дома, оставляя по дороге обувь. Страстно пульсирующее, самое горячее сердце, и он не думал, что может застать там следы ночных визитов или даже самих визитёров. Просто потому, что Дарси ни о чем не мог думать — не хотел. Сколько раз он до боли сжимал челюсти, сколько внезапной для святого отца ноющей, гневной тоски он вкладывал в работу в монастыре, когда думал о том, как Куинн будет справляться с потерей, пока Дарси был бессилен перед желанием его защитить.
[indent] И если сегодня — последний раз, когда Куинн пустил его на порог, Дарси не станет скрывать правду. Лучше так, чем до конца жизни жалеть о том, на что не решился.
[indent] Почти сходу отец Томас толкает Тома на кровать. Не мешкая, он встаёт коленом между его ног и, обхватив лицо ладонями, жадно целует влажный ещё рот. Дарси имеет довольно абстрактное понятие о том, что он делает, и что должен делать — он просто позволяет себе поступать так, как диктует первобытное животное внутри него. Напирая грудью, он приглашает Тома переместиться глубже на кровать, не в силах разорвать поцелуй ни на мгновение. 
[indent] Господи, как же тяжело дышать от бешено заходящегося сердца в груди. Яд усталости и бессонницы снижает предел возможностей тела, и отец Томас жарко выдыхает в приоткрытые губы, упрямо игнорируя все сигналы. Горело лицо и уши. Опустив голову, он снова поддел языком бугорок соска, вылизывая и втягивая его между зубов.
[indent] Поднявшись над Томом, он слегка раздвинул ноги, отводя его колени в стороны, и замер, переводя дыхание.
[indent] — Какой же ты красивый... — шепчет, будто в трансе.
[indent] Точёный, небрежно холёный, пропитанный эссенцией распутства — идеальный фасад, за которым укрыто самое сокровенное. Его красота — ослепительная вспышка, призванная отвлечь тех, кому запрещено трогать нечто драгоценнее тела. Искусная издёвка над моралью. В этом был весь Том. Вскроет тебя, пока ты уязвимо воешь от оргазма, изучит, оценит — и выбросит, если не увидит для себя ничего интересного. Восхитительный надменный хищник.
[indent] В руках бледного, жилистого и покрытого шрамами святоши.
[indent] Дарси уже видел его обнажённым. Чувствовал его прикосновения раньше, прикасался сам, но никогда не делал того, что собирался сделать. Ком стоял в горле, но Томас упрямо склонился, целуя подтянувшийся живот. Он сам хотел этого, боялся оплошать, но всё равно продолжал: ничто сейчас не могло пугать его сильнее, чем яростная боль Куинна, способная в любой момент смести их маленький, юный мир с лица земли. По его, Томаса Вейланда Дарси, вине.
[indent] Ладонь легла, нежно поглаживая бедро, когда Дарси коснулся поцелуем низа живота. Горячий, напряжённый член мазнул по его подбородку, вызывая в теле непримиримую волну бесстыдного возбуждения. Злые, колкие сомнения то и дело пытались вонзиться в рассудок, ведь вопросы — они не исчезли, они таятся в глубине, ожидая момент, когда святой отец прервет свой крестовый поход на безбожную землю, и тогда они разорвут его душу в клочья. Куинн не должен этого увидеть. Дарси и так причинил ему слишком много боли, не хватало ещё, чтобы он видел, каким разбитым и жалким может быть его обидчик.
[indent] Совсем немного. Осталось совсем немного, достаточно зажмуриться и прыгнуть в эту бездну, и навсегда распрощаться со всем, в чём он клялся перед алтарём. Совсем немного.
[indent] Скрипнув зубами, Дарси всхлипнул и уткнулся лицом Тому в живот, судорожно обхватывая его с боков.
[indent] — Прости меня, — заполошно шепчет, притираясь к горячему телу, запретному телу. — Прости меня, Том. Я так хотел тебя увидеть, я так скучал... — сжимая пальцы, он не замечает собственную дрожь.
[indent] И понимает, что не может. Столько ночей безумного желания, столько метаний в горячке посреди ночи — и не может. Он — рукоположенный священник. Он обязан быть стойким.
[indent] И всё же короткий, неловкий поцелуй он оставляет на животе Тома.
[indent] — Я так хотел хотя бы написать тебе, но не мог. Поверь мне.

Отредактировано Thomas Darcy (27 Ноя 2020 17:57:32)

+2

7

[indent] Куинн следует за святым отцом, словно в трансе, едва ли отдавая себе отчёт во всём происходящем. Быть может, это вовсе и не щемящая душу реальность, может, это сон?.. Может, кошмары в его голове приобрели такую причудливую форму. Может, Правь ласково приняла его в свои объятия. Может, это миражи Хельхейма застилают глаза…

[indent] …и он, гедонист до мозга костей, никогда не находивший удовольствия в боли, вдруг едва слышно стонет от того, как невыносимая мука, скрутившая душу, подхлёстывает возбуждение. Сладкая пытка, и несть ей конца.

[indent] Томас чувствует привычную мягкость постели под собой, и горячие губы Дарси, и больше ничего в целом мире он чувствовать ни хочет – ни сейчас, ни после. Вся остальная жизнь, весь последний её год, полный невыразимой тоски и глубинной апатии, кажется не больше, чем дурным сном, от которого он пробудился лишь сейчас.

[indent] А может, наоборот – это сейчас ему снится дурной сон, лишь бередящий раны, и он проснётся под утро с тяжёлой головой, совсем хмельной от боли, и выть начнёт на предрассветную луну?

[indent] Голова кружится. Потолок качается перед глазами, и золотые узоры на нём расплываются, чтобы собраться вновь, но уже иными. Куинн запускает пальцы в густые волосы Дарси, и его прошибает, словно током, осознанием: это не сон; это всё взаправду.

[indent] И от этого, Томас сам понять не может, лучше становится или хуже. Облегчение пополам с тревожным ожиданием – где-то там, глубоко под пьяным возбуждением, глубоко под его тихим стоном, глубоко под движениями данного господом богом тела, сильного и гибкого.

[indent] — Красивый?.. — Куинн ловит взгляд отца Томаса своим и улыбается приоткрытыми губами.

[indent] Это Томас Дарси красив – той красотой, которую назвать можно… чистой, христианской, аристократичной. Такой непохожий на самого Куинна – кожа светлая, глаза светлые, губы пластичные, прямой нос без намёка на горбинку и улыбка ясная, как летнее утро.

[indent] Таким сыном мой отец бы гордился. Но у него лишь я.

[indent] Такой родной, такой нужный сердцу и душе, и одновременно с тем такой бесконечно далёкий, что злоба берёт и волком выть хочется. Проклятые запреты, обеты, клятвы какие-то…

[indent] Больно.

[indent] Глаза закрыть, откинуться на подушки, отдаться рукам и воле святого отца – Томасу сейчас много и не нужно, он и без старта опасно близок к финалу. Каждое прикосновение Дарси ощущается невероятно остро, срывая с губ вздохи – шумные, мелодичные, не скованные моралью и приличиями.

[indent] Что может быть естественнее наслаждений и любви?

[indent] Всхлип прорезает загустевший воздух и Куинн возвращается в кошмар, пробуждаясь от сказочной реальности.

[indent] Томас сжал длинные пальцы в волосах священника, резко дёрнул, вынуждая поднять голову, и сам сел так же резко, стремительно.

[indent] — И ты пришёл уничтожить меня окончательно? — свистящим шёпотом выдохнул Куинн, а в глазах его зелёных разгорелось гневное пламя из глубин преисподней. — Пришёл сделать мне ещё хуже, ещё больнее, заставить меня в очередной раз пожалеть о самом факте моего существования? — он оттолкнул от себя отца Томаса, вновь чувствуя незнакомую, пугающую и одновременно манящую готовность ударить другого человека. — Очистить через страдания и муки, приблизить к если не к раю, то к петле?

[indent] Куинн легко скользнул с постели, как-то мгновенно оказываясь посреди комнаты, чтобы подхватить халат, облачиться в него, скрывая грешную, грязную наготу. В следующую секунду он оказался возле окна, распахивая его настежь, впуская в комнату сырой холодный воздух.

[indent] Стремительный, быстрый, гневный. Страдающий от боли, и от любви страдающий. Потерянный, метущийся, готовый на колени встать и молиться и чёрту, и богу, и Томасу Дарси.

[indent] — В таком случае тебе не стоило возвращаться, Том, мне и так достаточно больно, — закурить бы, да руки дрожат так, что не удержать сигареты, не попасть пальцем по кресалу, высекая язычок огня из зажигалки. — Год прошёл, а я даже не начал забывать тебя, а теперь и вовсе не забуду. Этого ты хотел? — Куинн развернулся лицом к нему, руки на груди скрестил. Гневный от боли и больной от гнева. — Ты мог бы и не возвращаться за прощанием… и за прощением, — пальцы сжал, тонкую ткань халата комкая. Говорит медленно, слога на языке перекатывая. — Разве бог твой милостивый тебя за боль мою простить не может? Помолись, святой отец. Глядишь, и этот грех себе отмолишь…

[indent] Томас криво усмехнулся. Не хотел думать, что на самом деле Дарси думает о нём, но всё равно думал. Слабостью своим считает, грехом, а самого его – в распутстве погрязшим грешником, о чьей душе только молиться денно и нощно? Морок, наваждение, соблазн, бесовщина – средоточие всего, от чего падре отречься был должен, когда сан принимал.

[indent] Форма вульгарная, содержание пошлое. И глаза подводит как баба.

[indent] Стыд и позор, позор и бесчестье – фрик, педик, овца заблудшая, урод, безбожник, содомит, гревоходник… как ещё ты называл меня, папа?

[indent] Сердце болью рвануло. Куинн зажмурился, отгоняя мысли – даже, кажется, застонал тихо от боли, душу наизнанку выворачивающей, рукой в подоконник упёрся. Головой мотнул, длинные растрепавшиеся волосы с лица откидывая и, будто сломавшись, будто решившись, на колени перед Дарси кинулся, как фаворит опальный перед государем своим, руки его в свои взял, в глаза глядя неотрывно, слёзы непрошенные смаргивая.

[indent] — Уходи, падре, слышишь? Уходи и не возвращайся никогда больше, не терзай меня, не мучай, дай забыться, дай успокоиться… лучше сразу руку отрубить, чем вот так в тисках отдавливать её, — улыбнулся снова, словно пьяный, на дне зрачков огонь надежды зажигая. — Или оставайся. Навсегда со мной оставайся, глаза закрывай и ничего не бойся, я сам всё сделаю. Да только назад пути уже не будет. Не позволю… — склонил голову, целуя руки Дарси, губами едва ли чувствуя своих слёз солёную влагу. — Никогда даже оглянуться тебе потом не позволю, чтоб пожалеть о сделанном…

+2

8

[indent] Обвинения хлёстко бьют по сердцу: заслужил. Заслужил, пусть в его умысле и не было зла. Знал ведь, что такие слова придут, хоть поначалу и усыпил бдительность вспышкой нежности. Отчасти, где-то в глубине души Дарси хотел даже, чтобы Куинн сорвался: с физической болью всегда как-то проще, понятнее. Затылок горел, когда священник неловко сел на край кровати, наблюдая за своим взвившимся раненым зверем. Смотрел за ним, не отвечая, просто давая Тому явить малую, ничтожную долю того безумия, что снедало его последние месяцы.
[indent] Нужно было продержаться. Куинн должен понять, что не ненависть двигала Дарси год назад, а совсем наоборот. Хотя бы для того, чтобы не терять веру в себя. А что касается Дарси...
[indent] Вдруг, как сумасшедший, Том метнулся и рухнул на колени. Священник опешил, он не успел заметить, как его ладони оказались сжаты в чужих руках. Сердце защемило, и сверху, будто молотом вгоняя кол глубже, глаза Куинна заблестели, пока он яростно изливал своё нетерпение. Дарси замер, испуганно рассматривая своего безумного художника, и едва мог совладать с тем гадким, выкручивающим суставы стыдом за свою беспечность.
[indent] В какой-то момент, буквально на мгновение он усомнился, прислушавшись к резким словам: уйти! Встать и бросить всё, вернуться на попранный путь. Легче ведь не станет, дальше будет только больше испытаний и сложностей, и если подумать, Куинн смог бы выкинуть его из головы, если теперь Дарси уйдет по-настоящему. Конечно, смог бы. И Дарси, наверно, тоже. Брат Фонзи бы гордился им. Монастырь в Дорсете с радостью примет пятого монаха.
[indent] От горячих слёз на кистях чешется кожа.
[indent] — Ты думаешь, что я пытался бросить тебя.
[indent] Язык еле ворочался, а голос разом иссяк. Одно дело твердить себе о силе, о стойкости, о важности дисциплины, когда вокруг тебя каменные стены, святые братья и тексты писаний. Другое дело, когда перед тобой на коленях человек, полный слёз, и чья боль — только на твоих руках. Господи, это и есть настоящее испытание? Не страдание от собственных желаний, не эгоистичное мучение стыда или горечь сомнений, а яркая, жгучая боль того, кого ты любишь, того, кто занял твоё сердце и вынужден страдать из-за твоих решений? Не стоило возвращаться. Нужно было струсить, уехать обратно в Финсбери, сидеть в своём приходе и тихо сдохнуть в Лондонских подворотнях. Правильно говорил отец Ноубль — это единственный выход в их, священников, положении, не способных ни брать, ни давать.
[indent] — Я бы не смог. Я люблю тебя.
[indent] Дарси бы, наверно, хотел, чтобы это была ложь. Но это была кристально чистая, неприглядная в глазах Церкви правда, которую он приютил и сохранил в своём сердце. Поверит ему Том или нет — это уже ничего не изменит.
[indent] — Меня хотели убить, Том. Я уехал, чтобы они не узнали о тебе.
[indent] Вот и всё. Что он ещё мог сказать? Оправдания всегда выходят слишком длинными, больное сердце хочет покоя, а не слов. И всё же Дарси не хотел молчать: он слишком много вытерпел, слишком яростно воевал со своими выпестованными принципами, чтобы гордо заткнуться и уйти. Он уже совершил ошибку, позволив Томасу Куинну забраться в свою душу, впрочем, как и наоборот, так что теперь остаётся только платить по счетам.
[indent] Платить за их болезненный, обречённый союз сполна.
[indent] — Я вернулся, чтобы сказать тебе это, — пальцы в руках Куинна похолодели, святой отец чувствовал, как будто вся жизнь утекает через них. — Невыносимо знать, как ты переживаешь на самом деле. ...Не могу, не могу решиться пойти против доктрины, Том, я священник, — в горле стоял ком, но не потому, что Дарси умолял. За свой страх было стыдно. Страх вины перед Богом — и страх потерять Тома, такого драгоценного уже, невыносимо. — Но и не способен расстаться с тобой. Прошу, умоляю, выслушай меня. Любимый, ты должен знать, прежде, чем говорить такое. Если я останусь, ты снова окажешься в смертельной опасности, которую я могу не успеть предотвратить.
[indent] На челюстях ходили желваки. Посмотри, посмотри, что ты с ним сделал! Посмотри на свои труды! Чудовище, урод, трус! Смотри и не смей отводить глаза! И всё же слёзы в глазах напротив укрепляют решимость. Заставляют держаться, подыхать от отвращения к себе и ужаса — и держаться, потому что кто-то должен. Было бы гораздо проще, если бы Том просто вызверился на него с кулаками и выбросил за дверь, но нет. Хочет ведь вцепиться, может, умеет, но сначала пытается дать второй шанс. Потом — всё, что угодно. Чуткий, жадный, самоотверженный, храбрый мальчик. Самый лучший. Его мальчик — ещё по крайней мере в эти минуты.
[indent] — Прости меня, — одними губами, заглядывая прямо в глаза. Никто не должен стоять на коленях перед другим человеком, и больше остальных — Томас Куинн. И уж тем более не перед самым херовым в мире священником.
[indent] Холод из открытого окна разливался по комнате и выхолаживал простыни. Томасу Дарси очень хотелось думать, что он дрожит только из-за него.

+2

9

[indent] Образ священника расплывается перед глазами, и Куинн смаргивает слёзы с глаз, едва ли осознавая, что почти плачет сейчас. Он весь сосредоточен на Дарси, ловит взглядом каждый его жест, даже самый незначительный, каждое едва заметное изменение в лице. Направлен на отца Томаса настолько, насколько это вообще возможно, стоя перед ним на коленях с огромной раной вместо сердца.

[indent] — А что ещё я мог думать?..

[indent] Бросил. Сбежал. Между Господом и Томасом Куинном выбрал первого, и не от стойкости и храбрости, но от трусости и малодушия, потому что нет ничего проще, чем остаться при том, к чему привык, что было с тобой долгие годы. Люди не любят изменений и стремятся к постоянству. Было ли в жизни святого отца что-то более постоянное, чем его христианская вера?

[indent] Разве что утренняя чашка кофе.

[indent] Признание подобно осиновому колу, вбитому в сердце вампира. Томас, кажется, даже едва слышно снова стонет от боли. В глубине души он знал это – могло ли быть иначе? – с отчаянием спрашивал у пустоты: «Разве он меня не любит?», и всякий раз не доходил от ответа, опасаясь его.

[indent] Куинн влюбился в священника стремительно и бесповоротно, внезапно подогретый, подхлёстнутый его робостью и недоступностью, позволил себе такую роскошь, бросился в этот омут с головой, как бросался и в любое другое удовольствие. Что может быть страшнее мысли, что эти чувства не взаимны?

[indent] И в то же время чувствовал любовь Дарси, воспринимал её почти как должное, как что-то естественное, неизбежное, что-то столь же в своей закономерности неотвратимое как эволюция. Что может быть хуже мысли, что даже любовь не может оставить человека рядом, потому что между любовью и долгом предпочтёт второе?

[indent] Куинн знал, что не сможет быть для отца Томаса долгом. Ни для кого не сможет. Ни долгом, ни обязательством. Просто… потому что между ним и чем-то другим всегда выберут что-то другое, и никогда – его.

[indent] Его никогда не выбирали и поэтому он сам всегда обрывал любые связи до того, как встанет сама необходимость выбирать. И разве же может он оказаться в выигрыше сейчас, когда там, на другой чаше весов, располагается сам, мать его, Господь Бог?

[indent] — Зачем ты…

[indent] ...делаешь мне хуже?

[indent] Святой отец будто издевается, желая пробраться ещё глубже в сердце и душу, чтоб вырвать их с мясом, когда уйдёт. Томас почти не сомневается в том, что Дарси уйдет. Он вернулся лишь извиниться и попрощаться, уведомить о том, что вера в выдуманное сверхъестественное существо важнее, чем человек, стоящий на коленях – живой, чувствующий, любящий.

[indent] И на фоне слов о любви меркнет даже причина внезапного исчезновения длиною в целый год.

[indent] Томас отстраняется, с губ срывается не то стон, не то всхлип, и они вздрагивают, будто он расплакаться готов, а потом по комнате разносится его смех – громкий, отчаянно-обречённый, горький смех человека, осуждённого на казнь. 

[indent] — Глупец ты, падре, — небрежно дёргает головой, откидывая со лба прядь густых тёмных волос. — Я виконт, — улыбается приоткрытыми губами, да только боли в глазах меньше не стало. — Мой отец в правительстве сидит… кем надо быть, чтоб на меня руку поднять, дурак? А если эти шестёрки безмозглые, так посмотри на меня – я разве сам не справлюсь? Разве меня раньше в подворотнях не ловили?..

[indent] Гладит его руки медленно, на цепи держа горячность внутреннюю. Сердце рвётся на куски. Конечно – конечно отец Томас выбрал не его, он не может пойти против себя же, не может свернуть с привычной протоптанной дорожки, по которой ходит уже столько лет.

[indent] — Томас, — голос звучит хрипло, будто Куинн молчал тысячу лет. Впервые за всё время называет Дарси по имени. — Том… свет мой, солнышко моё… — глаза у святого отца серые-серые, как небо в бурю, как живая ртуть. — Месяц мой ясный…

[indent] Куинн привстаёт к Дарси, невесомо касается его губ своими. Это всё неправильно, чудовищно неправильно, совсем не по сценарию, ни по одному из тысячи из них, в которых должно звучать признание, и это коробит, царапает душу, будто по стеклу ножом кто-то скребёт.

[indent] — Я взрослый, я позабочусь о себе, меня нет нужды оберегать, — горячими пальцами касается его шеи, опускает ладони на них, мимолётно носом задевает щёку и шепчет на ухо: — Зачем тебе мёртвые доктрины, зачем мёртвый бог? Том, будь со мной, пожалуйста… я здесь, я живой и я люблю тебя больше, чем он, — дыхание сбивается, внутренности будто в тугой узел завязываются. — Я буду твоим богом, я буду твоей верой, — в глаза смотрит. — Буду для тебя всем, чем ты пожелаешь, ни в чём твоей воле не откажу.

[indent] Но ведь не останется. Уйдёт. Мелочиться не станет, уедет сразу в монастырь на краю света. Бросит, бросит, бросит. Оставит, покинет – уйдёт.

[indent] Куинн поднимается на ноги, снова отворачивается, к окну отходит. Жмурится крепко, чувствуя, как горячие слёзы заливают лицо. Прижимает руку к губам, стараясь сдержаться, стараясь контроль над голосом вернуть и, когда это получается, говорит тихо, но твёрдо:

[indent] — Сходи в душ, падре. Остынешь – навсегда уходи, не возвращайся, не терзай меня больше, — голос срывается и Томас берёт вынужденную паузу, чтобы совладать с ним, губы дрожащие кусая. — Но если готов – оставайся…

Отредактировано Thomas Queen (5 Дек 2020 15:48:56)

+1

10

'Das Wasser soll dein Spiegel sein
Erst wenn es glatt ist, wirst du sehen
Wieviel Märchen dir noch bleibt
und um Erlösung wirst du flehen'

Alter Mann

[indent] Отец Томас широко открыл глаза, вдруг взглянув на своего Тома совсем по-другому. Его благосостояние никогда не было секретом, а детально о его источнике священник никогда не интересовался: причин не было, да и не важно это было. Картины так картины. Но виконт? Конечно, в Англии разбросано множество титулованных семейств, тот же встреченный им Майкл Карлайл, криминальный авторитет, был лордом. Дарси ещё не понимал, меняет это что-то в его отношении или нет, он всё ещё был слишком поражён.
[indent] Мало быть художником-гедонистом, нужно было ещё и наследственное пэрство, чтобы создать образ самого невероятного кандидата на свержение священнослужителя с пути истинного. На мелочи не размениваешься, а, Дарси?
[indent] К тому же, это признание объясняло спесь, с которой Куинн хвалился своей неприкосновенностью. Он и раньше рассказывал, как шлялся по случайным ночёвкам, перебивался паршивой едой и выбирался из липких ситуаций, но теперь говорил так беспечно, что от этого сводило зубы. Ты совсем не знал тех, кого я тогда подставил: им плевать, кто ты, они не хотят тебя ограбить или трахнуть, они хотят убить, и будут идти к этому самым простым и эффективным способом, и это совсем не тесная потасовка в темном переулке, — хотелось сказать ему, но сейчас Куинн бы не стал слушать. Ему было не до этого, он не хотел объяснений. Кажется, он даже не услышал, что Дарси мог так и остаться остывать в той подворотне, мокрый от крови. Впрочем, ничего удивительного: проблемы священника всегда оставались проблемами исключительно самого священника, только вот кольнувшее чувство одиночества нет-нет, а снова дало о себе знать. Ведь от кого, как не от светоча души мы ждём поддержки в первую очередь? Да, Томас не удивился, но менее муторно от этого не стало, а совсем наоборот.
[indent] Ты ведь даже не представляешь, насколько ты ошибаешься.
[indent] Поцелуи и ласка действовали опустошающе, а всё из-за слов. Нет, не потому, что это было оскорбительно для церкви, а потому, что Том решился произнести это ему в лицо. Знает ведь, что всё это значит для Дарси, прекрасно осознает, и специально провоцирует, загоняя священника в тупик. Ядовитой змеёй бьёт и жалит, когда от него никакой защиты и в помине нет. И если до этого отец Томас готов был принимать гнев и негодование, то теперь молодой виконт перешёл черту. У ярости есть границы, и если у тебя есть возможность, ты не станешь осознанно ранить того, кого действительно любишь. Неужели тебе так мало того, что моя душа принадлежит тебе? Ты хочешь, чтобы я бросил всё, что у меня есть, что составляет меня. Ты уверен, что тебе будет интересно забавляться с тем, что потом останется, мой Лорд?
[indent] Наблюдая за тем, как Куинн замирает у окна, Дарси задумчиво прикоснулся к своему последнему свежему рубцу под ключицей. Если надавливать сильнее на плотную белую нить, появлялась лёгкая фантомная боль, для которой не было решительно никаких реальных причин. Ниже на груди, под нательным крестиком, было ещё два неромантичных прокола, сбоку, у живота, ещё и ещё, да и сами руки целостностью не отличались. Не справедливо. Всё это было совсем не справедливо. И зачем ему понадобилось так говорить? Это злость владела языком Куинна, не иначе, не может он взаправду ставить вопрос таким образом. Это — ребячество, капризы высокородного ребёнка, желающего получить себе то, что хочется, вопреки всякому здравому смыслу.
[indent] Но как же проще было бы ему отказать, если бы треклятое тело и душа не стремились к нему.
[indent] Дарси поднялся, закрыв пуговицу на брюках, чтобы они не рухнули с его узких бёдер. Такой, в распахнутой рубашке, он мягко подошёл к своему Тому со спины, не доходя всего каких-то полшага. Он опустил глаза и поднял ладони, протягивая их вперед. По коже мазнули полы халата: холодная, струящиеся ткань, скрывающая под собой упругое выхоложенное тело. Однако найти в себе сил прикоснуться к нему священник не нашел, а потому убрал ладони и отошёл. Пальцы бессильно сжались в воздухе. Однако, Дарси продолжал ощущать какое-то странное, смешанное чувство. Смешно, но ничто так не вселяло надежду в этой липкой серой безысходности, как командное повеление посетить душ. Мимолётная бытовая мелочь, что делает происходящее обостренно настоящим. Томас, его извечно чистоплотный Томас, не бросающий своих привычек даже в такой момент, и это было так… нелепо и правильно одновременно так обыденно и привычно уже, что сердце сжималось от нежности.
[indent] — Дождись меня, мой Лорд. Я ненадолго.
[indent] На этот раз — правда.
[indent] Дверь закрылась за спиной. Едва уловимо Дарси всё ещё чувствовал тонкий задержавшийся запах Куинна у своего лица. Он хотел ощутить его горячее тело, его страстные поцелуи, провалиться в целительный сон рядом с ним. В голове не хотела укладываться мысль о том, что сейчас Куинн его прогонит, и всё закончится. Уже за свои непотребные мысли Дарси мог отправиться в Ад, но вместе с этим вставал вопрос, в чём тогда смысл всё пускать под нож, если рассудок кричал о том, что Ад — вот он, прямо здесь и сейчас? Дарси накрыл ладонями горячее лицо и медленно, очень медленно выдохнул, задержал дыхание на счёт, а потом так же медленно начал вбирать воздух — и так несколько раз, пока тревога не сошла на нет. Господи, прости меня, помоги. Помоги, дай мне сил, Господи...
[indent] Машинально разделся, машинально зашел в душ, машинально включил воду, никаких мыслей. Вода лечит. Успокаивает: недаром таинство крещения происходит именно с помощью воды. Рождённый в прибрежном городе, Томас всегда относился к воде особенно, с каким-то уважением к её силе и непокорности. Взрослея рядом с проливом, Том видел, как море рано или поздно забирает своё, как побеждает даже непобедимые, казалось бы, преграды. Вода и время. Таким же непобедимым мог бы быть терпеливый, как море, человек. Куинн не был терпеливым. Он умел привязываться, умел сдерживаться, но сколько раз в глубине ореховых глаз щерился дракон, когда кто-то смел посягнуть на его богатства? Высокородный, породистый зверь. Дарси считал себя терпеливым, но никак не находил в себе силы выстоять против дракона. Дни и ночи в монастыре, которые должны были его спасти, лишь ярче и чётче показали ему это. “Ты просто должен ответственно отнестись к своей гребанной душе”, - всплыли в голове слова брата. ...Ой, да пошёл ты, святой Ноубль.
[indent] Томас стоял, подставив голову под струи теплой воды, позволяя ей беспрепятственно облеплять мокрыми волосами лицо. Мыльная пена сама сползала вдоль тела, пока святой отец не сподобился помочь ей ладонями. "Глупец ты, падре". Может и так, а может и нет, однако до сих пор он оставался верен — себе, принципам, Богу... Томасу. Не самый простой расклад, но, будем честны, вся простая жизнь закончилась, когда за окном поезда в последний раз промелькнул силуэт родного города. Смывая мыло, Дарси провел по себе руками, стыдливо щурясь от того, чему позволял селиться в своей голове. Его даже не удивляло, что под брызгами воды собственный член лениво поднялся, он его успешно игнорировал, как привык делать всегда. Проведя ладонями по ягодицам, Дарси внезапно осознал, что в своей неумелой наивности даже не задумывался ни о привычной для Тома роли, ни о своих возможностях. Господи, да зачем он Куинну вообще сдался? Трофей на стену? Херовая муза? Если Дарси перестанет быть собой, сломается, перестанет быть тем, кого Том однажды встретил на задымлённых подступах к бару, будет ли у них шанс? Очень не хотелось положить свою душу под раскалённую адскую машину, чтобы стать всего лишь “одним из”.
[indent] Отряхивая мокрые волосы полотенцем, Томас окинул взглядом помещение, а потом подхватил неловко сложенные и отброшенные домашние штаны владельца дома. Будучи не большим фанатом прятать свои бёдра без особой необходимости, Куинн наверно даже не помнит о том, что оставил их здесь, чем Дарси не преминул воспользоваться. Кашемировые джоггеры беспощадно волоклись по полу, даже несмотря на то, что лодыжки перехватывала широкая резинка, впрочем, какая разница. У них тут проблемы посложнее, чем священник в виконтских штанах не по размеру.
[indent] Дарси вышел, обмакивая полотенцем мокрый затылок, и босяком вернулся в комнату.
[indent] — Том?
[indent] Вода с волос ползла по шее и по цепочке, заставляя серебряный крестик собирать её и бликовать в скудном свете блёклого осеннего дня. Дарси говорил спокойно, неспешно, шаг за шагом приближаясь к тому, кто пошатнул весь его его мир, и заглядывал ему в лицо исподлобья.
[indent] — Послушай: не делай из меня труса или мучителя только из-за моей верности и моей веры. Мой мир — нелицеприятная реальность, куда я погружаюсь изо дня в день, пока другие занимаются возвышенной философией. Я уже не могу позволить себе быть святым, прямо как солдат.
[indent] Он покачал головой, но тут же улыбнулся, аккуратно так, словно опасаясь спугнуть видение.
[indent] — Но, Том, я вернулся не для того, чтобы сразу уйти. Мы можем справиться с чем угодно, если будем вместе. Справиться даже с.. даже с той жаждой близости, которую я не могу себе позволить.
[indent] Убрав мокрые волосы со лба, Дарси откинул полотенце на ближайший стул. Чудовищность ситуации добавляла мужества, охлаждала кровь, как это всегда и происходило. Наверно, своим предложением Куинн как будто дал карт-бланш на правду, терзающую душу, и святой отец оказался только рад выговориться.
[indent] — Знаешь, я ведь никого не любил так, как тебя, мой яростный друг, и ни с кем не был так близок, как с тобой. Ты — единственный. Я не умею всего этого. Я не умею быть рядом. Я не знаю, как понять, действительно ли ты чувствуешь то же, или тебе просто забавно было бы сломать мою веру. Я хочу остаться, я хочу быть с тобой, и я боюсь этого. Молодой Лорд и святой отец. Та ещё пара из нас, м?
[indent] Дарси не смеялся, совсем нет. Он чувствовал, что ходит по тонкой грани. Эта боль незнакома тем, кто не воспитывался в вере с самого детства, и кто не посвящал ей жизнь. Решение осознанно совершить проступок причиняет натуральные физические страдания, заставляя корчиться от стыда, какой не снять исповедью, не смыть причастием. Отец Томас уже носил клеймо грешника и знал, как больно ставить новое. И, как бы он не хотел броситься в горячие руки, целовать пальцы с грубым остатком дыма и касаться языка с привкусом ликёра — он слишком часто ошибался, и одной искры сомнения было достаточно, чтобы с опаской заглядывать за грань.
[indent] — В следующий раз меня могут достать, и я уже не смогу вернуться. Ты правда этого хочешь, Том?
[indent] Умоляю, скажи, что хочешь. Ты, смысл всего, причина возвращаться, бесстрашный в своей любви — я ведь и без всяких клятв сделаю всё, что ты попросишь. Дай мне немного смысла. Если ты не подхватишь, мы оба упадём сейчас.

+1

11

[indent] Куинн едва заметно дёрнул плечом. Он хотел сказать, что не стоит называть его лордом. Что там себе этот падре выдумал? Его Том останется всё таким же Томом, каким был все предшествующие месяцы. Это в высших кругах Куинну приходится влезать в шкуру виконта, и вспоминать, что зовут его вовсе не Томас Куинн.

[indent] А Томас Арчибальд Персиваль Освальд Куинн. Более идиотского имени не придумаешь.

[indent] Матушка как-то спросила его, почему первым ником в интернете стало лаконичное “тапок”. А потом засмеялась, потому что сама всё поняла.

[indent] Тапок ты, Куинн. Тапок, — мысль холодная, бездушная, безразличная. — Уже даже не Персичек.

[indent] Томас ничего не сказал Дарси, и тот ушёл. Возможно, в душ. Возможно, навсегда.

[indent] Томас не сомневался во втором варианте. Или наоборот пытался себя в нём уверить, потому что… потому что к моменту страшной и невыносимой боли он должен быть готов. Куинн поднял к лицу руки, сложенные будто в молитве, и прижался губами к пальцам.

[indent] Если представить, что существует всё то, во что верует святой отец, то молиться следует не Богу, но Сатане. Как самому справедливому и здравомыслящему из всех, кого породило человеческое воспалённое магическое мышление.


[indent] Когда отец Томас возвращается в комнату, Куинн всё так же стоит у окна. Чувствует, как лицо неприятно стягивает от высохших слёз, и не чувствует — холода, от которого дрожит каждой клеточкой тела. Легче думать, что от холода, чем от бури, развернувшейся в душе.

[indent] Томас оборачивается к Дарси и смотрит на него внимательно, пристально, ни на мгновение не отводя глаз горящих, зелёных, под которыми подводка чёрная ещё сильнее растеклась, размазалась, придавая ему вид отчаявшийся и порочный.

[indent] — Скажи, святой отец, я похож сейчас на того, кому просто забавно ломать чужую веру? — голос Томаса звучит глухо, надтреснуто. Сразу не скажешь, чего в нём больше, безнадёжности или боли.

[indent] Сил на падре смотреть совсем нет. Куинн отворачивается, чтобы какое-то время не смотреть ему в глаза — больно думать, что он производит такое впечатление. Ты разве ожидал иного? — голос отца звучит в голове так явно, будто он стоит с ними в этой комнате. — Ты потаскуха. Ты никогда не образумишься и не остепенишься. Томас закрывает окно и оборачивается к Дарси.

[indent] Вот так, да. Он просто закрывал окно. И больше ничего. Никакого секундного наваждения. Никакого выстрела в сердце, за которым последует контрольный в голову.

[indent] — Падре, падре… — на губах Куинна впервые за всё время появляется улыбка, такая же усталая и потерявшая весь блеск и надежду, как и сам он. — Мы всего лишь люди, и боги создали нас для любви.

[indent] Даже суровые северные боги.

[indent] — Иди ко мне, — он протягивает к нему руки, пальцами касается шеи, привлекает к себе — как будто впервые замечает внезапную разницу в росте. Куинн ощутимо выше Дарси. Приходится склонить голову, чтобы смотреть в серые глаза. — Ты можешь врать своему богу, людям и себе, но мне ты никогда солгать не сможешь.

[indent] Неясыти хватит и света одной звезды на небе, чтобы виртуозно ориентироваться в непроглядном мраке леса. Томас родился, рос, жил во лжи так долго, что обманывать его стало делом гиблым, обречённым на провал — и для того ему достаточно крупицы правды.

[indent] — Я хочу быть с тобой. Хочу этого больше, чем когда-либо чего-то хотел в этой жизни, — гладит пальцами по шее, касается мокрых волос на затылке, перебирает пряди. — И мы не сможем справиться с жаждой. Потому что я не хочу справляться с ней. Я хочу утолять её. Сейчас и всегда. Снова и снова. И ты — хочешь. Жаждешь, — провёл длинными пальцами ниже, спускаясь на плечи, а оттуда — на грудь, касаясь шрамов. — Вожделеешь.

[indent] Мы просто люди, падре. И боги создали нас для любви.

[indent] Чувствует, как колотится сердце в груди Дарси. Улыбается — снова грустно, устало, потерянно, безнадёжно, как может улыбаться только тот, кто добровольно готовится шагнуть в бездну на верную смерть. Не ради идеалов, не из великой жертвы, а потому, что это единственный выход.

[indent]  Потому что выхода нет.

[indent] — Ты не мученик, не трус и не мучитель. Ты слепой дурак и лжец. И ты так бесстыдно лжёшь себе, святой отец… когда ты думаешь ты нарушил обеты? — Куинн опустил ладони на талию Томаса. — Думаешь, ещё не нарушил? Думаешь, есть какое-то отдельное специальное действие, которым оно рушится, думаешь, для этого нужен член в заднице, или хотя бы во рту?.. Нет, смотри на меня, не стыдись, — легко подхватывает пальцами подбородок падре, заставляя поднять голову, смотреть в глаза. — Смотри на меня, любовь моя… ты думаешь, ты нарушил обет, когда кончал с моим именем на губах и с моей рукой под твоею сутаной? Или когда я бился в оргазме и в твоих руках? Или когда ты смотрел, как я слизываю наши следы? Или когда чувствовал их вкус, пока я целовал тебя?

[indent] Бой сердца в голове звучит набатом. Только истинно верующий может так долго бегать от правды.

[indent] — Я скажу тебе, святой отец, когда ты нарушил обет: когда я поцеловал тебя, а ты не отстранился, — взгляд у Куинна пронзительный, серьёзный. Огнём жжёт и льдом закаляет. — Не оттолкнул меня. Тебе не нужно было даже отвечать… ты просто позволил этому длиться, снимая с себя ответственность. Позволил поцелую длиться, потому что хотел этого. Тогда ты нарушил свой обет. А раз так… чего тебе сейчас бояться?

[indent] Самое страшное уже произошло.

[indent] И разбитую вазу не склеить.

[indent] В тепле комнаты, не обдуваемая холодным октябрьским ветром, кожа Томаса согревается и вновь становится горячей.

[indent] — Мне плевать, что ты не умеешь быть рядом и… и что там ещё, — Куинн обхватывает ладонями шею Дарси, большими пальцами касаясь щёк, поглаживая нежно. Лбом прислоняется ко лбу и глаза закрывает. — Это всё неважно. Я научу. Только останься, падре, только будь со мной…

Отредактировано Thomas Queen (27 Дек 2020 22:35:00)

+1


Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » Redemption