Blue October
Say It

продолжаем в осень
Эван ничего не ответил на заявление матери о том, что она их не кормит и лишь улыбнулся в ответ на эту шутку. Он будет себя хорошо вести и не станет напоминать матери что она давно уже его не кормит и не следит за его питанием. Он и сам прекрасно со всем справляется, лучше всех вообще. Так что не нужна ему ничья поддержка и забота.
[читать дальше]

The Capital of Great Britain

Объявление

ИТОГИ ОТ
19.10
ЧЕЛЛЕНДЖ
Гаррипоттырный
Акция ко Дню
Всех Святых
Опрос
про мафию

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » Темные дни поместья Лангефорд.


Темные дни поместья Лангефорд.

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

https://c.radikal.ru/c31/2011/e5/295c4695ccb1.jpg https://b.radikal.ru/b43/2011/40/4739c277da9c.jpg https://d.radikal.ru/d17/2011/cc/70b318dbc28c.jpg

Темные дни поместья Лангефорд
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Charles Norrington//Simone Rinaldie
конец 1889 года, Англия

[indent] Когда-то давно, всего-то сто лет назад, с небольшим, Лангефордовский лес был не чета нынешнему, ухожен и красив. И большой дом на поляне в его сердцевине был нежно любим своими хозяевами, которые, нищая в век заката британской аристократии, оказались вынуждены с ним расстаться под натиском хватких капиталистов.
[indent] Зачем графу понадобился этот старинный особняк, при наличии других, могло бы стать загадкой, ведь против поместья Фэнтон Лангефорд был ничтожно скромен и мал, но для тех, кто был знаком с мадам Ринальди, причина была очевидна. Этим особняком она давно желала владеть, с тех дней, когда впервые побывала в нем нищей двенадцатилетней девочкой.
[indent] Итак, вернемся в конец века девятнадцатого, на три года позже от места, в котором мы в последний раз виделись с экс-примой итальянской оперы и нашим американцем Старого Юга.

[nick]Simone Rinaldie[/nick][status]экс-прима оперы[/status][icon]https://a.radikal.ru/a09/2011/d1/193fffea9dfd.jpg[/icon][lz]Симона Ринальди, 39 лет. Она же графиня де Верн, она же миссис Диккенсон. Золотой голос итальянской и парижской Оперы, в вечной погоне за стабильным будущим.[/lz][sign]http://i.yapx.ru/Jjzif.gif[/sign]

Отредактировано Rebecca Menger (2 Апр 2021 10:29:24)

+3

2

[indent] Много лет назад это поместье процветало в руках семьи, чьи предки имели удачу оказаться полезными королевской семье, что позволило им выбиться из средних слоев  и получить титул с наделом земли, благодаря чему их существование, как и существование их потомков – при должно разумном подходе – могло быть обеспечено более чем щедро на многие годы. Так и сложилось, и имение Лангефорд не знало нужды вместе со своими обитателями, пока не пришли ветра перемен, вырывая из рук аристократов, привыкших почивать на предками добытых лаврах, всю их власть и благосостояние. Очень многие семьи в начале века, не проявив бдительности и проницательности ума, к его концу потеряли слишком много из того, что имели, и находились у порога полного и постыдного  разорения. Главы этих семей вели себя по разному – одни выпивали последнюю порцию еще хорошего виски и пускали пулю в висок, другие продавали все ценное и уезжали в жилье поскромнее, отдавая свои роскошные некогда поместья в наем более удачливым людям, третьи же  - с тяготой на сердце, но продавали свои земли и дома, чтобы обеспечить детей хотя бы скромным приданым, которое пригодится им для вступления в удачный брак, где выйдет такая партия, при которой не останется нужды в сытном ужине и теплом платье, даже если по улицам придется хоть пешком.
[indent] Такая участь ждала Лангефорд – его последний хозяин обнищал окончательно и наделал в попытке спасти свое положение столько долгов, что кредиторы грозились отобрать имение без всяких торгов по самой низкой цене, лишь бы её хватило для уплаты обязательств перед ними. Отчаяние наполняло собой каждую комнату, знавшую когда-то истинный лоск и роскошь великой английской гордости старинного аристократического рода, бедность проглядывала сквозь прорехи в интерьере, образовавшиеся от нехватки средств для должного ухода на протяжении уже нескольких лет – не меньше.
[indent] Хозяйка дома, пожилая леди в скромном сером платье, сидела с такой прямой спиной точно в горле застряла палка и смотрела на гостя с превосходной смесью презрения и подобострастия в глазах, совершенно очевидно она хотела показать ему, что леди Лангефорд не уронит собственного достоинства и не станет просить, торгуясь, но при этом так часто нуждалась в лишнем центе и отказывала себе в нем, что невыразимо сильно желала отбросить в сторону все свое привнесенное воспитанием и на несколько минут стать ровней торговке с улиц  Лондона,  начав выпрашивать более высокую цену в мучительной надежде на то, что прибывший господин окажется не чужд к её горю и примет эту ставку. 
[indent] Когда то среди знати Англии само собой закономерным считалось испытывать сострадание к равному по происхождению, оказавшемуся в беде, и стремиться помочь ему, если к тому есть возможность, но это время давно прошло с расцветом капитализма.  Миссис Элизабет Шорли, леди Лангефорд, к настоящему часу слишком хорошо познала отсутствие милосердия среди былых друзей, потому что до приезда – о котором их уведомил приказчик письмом – гостя  неоднократно писала и даже сама навещала всех представителей своих старых связей, моля их о помощи – тщетно. Иначе и быть не могло, ведь Лангефорд было имением среднего звена значимости среди всего круга знати, и его владельцы не имели выхода на те золотые верха, которые имели в своих руках столь многое, что лишь немилость королевы могла повергнуть их в несчастье, но никак не капитализм, а те, с кем мистер и миссис Шорли имели связи, сами находились не в самом счастливом положении.  Кто же станет отдавать во благо другого то, с лишением чего сам может пойти по миру?
[indent] Гость сидел глубоко в кресле, широко расставив длинные ноги и привалившись спиной к мягкой обивке, в которую частично погрузился под своим весом. Он прибыл верхом и поэтому высокие сапоги были покрыты застывшими грязевыми брызгами на черной матовой коже, доведенной перед выездом до блеска тщательной чисткой. Черным был и весь костюм мужчины – от брюк до пиджака, лишь белый ворот рубашки поднимался над шелковым шейным платком все того же мрачного черного оттенка.
[indent] Даже будучи приглашенным в дом, гость не снял плотно сидящих по руке перчаток и по этот самый момент продолжал оставаться в них, безразличный к предложению подать чаю или иного напитка. Миссис Шорли думала про себя, что лицо у господина приятное – могло бы быть, не имей оно столь сердитое и неприступное выражение. Взгляд его, застыв на одной точке, не двигался и не интересовался ничем больше, все попытки хозяйки дома, чувствующей себя по въевшимся под кожу привычкам обязанной развлекать посетителя, оставались без отклика. Даже когда мистер Шорли – проходя мимо и задержавшись, чтобы выказать любезность – рассказал шутку, над которой все смеялись, плотно сжатые тонкие губы на остром худом лице даже не дрогнули самыми уголками.
[indent] Чарльз Норрингтон – а это был он – совершенно не питал желания соблюдать поклоны учтивости и изображать из себя того гостя, о котором будут вспоминать с восхищением. К тому же он был раздосадован тем, что против всех договоренностей дражайшая леди, терзавшая  его печальными воздыханиями о этом самом месте пока он не сообразил предложить ей приобрести поместье, снова решила, что опоздать к осмотру – самое лучшее из всего, чем она может порадовать своего графа.

[lz]Чарльз Норрингтон, граф Фэнтон, уроженец американского Юга, родился в 1850 году; свидетель войны, наследник английского дядюшки, продавший свою свободу за золото. [/lz][status]граф[/status][nick]Charles Norrington[/nick][icon]https://d.radikal.ru/d21/2011/42/1792c72beb48.jpg[/icon]

+3

3

[indent] Представьте на мгновение, что вам всего десять лет, вы старшая в большом выводке детей ваших родителей, а ваша матушка трудится в чужом, большом и красивом доме, затерянном посреди ухоженного леса ровно до той поры, пока капризная госпожа вдруг не решает, что неплохо бы обвинить её в краже столового серебра.  Какая разница, что обыск в нехитрых пожитках в постройке для прислуги ничего не дал, а репутация миссис Смит абсолютно чистая… была до этого момента. Просто этой женщине, чей муж охотнее улыбается этой гувернантке, скучно и зло от его нелюбви, может быть, а, может, она просто по натуре такая стерва, которая, имея власть и деньги, не видит ничего дурного в том, чтобы этим злоупотреблять на радость своим прихотям. Что может быть веселее, чем сломать жизнь целой семье, ведь супруг миссис Смит, столько лет исправно работавший с финансовыми книгами господина, тоже не внушает уже доверия.
[indent] Симона хорошо помнит день, когда они, перепуганные непониманием происходящего, сгрудившись кучкой во дворе, смотрят на бледного отца, на старательно сдерживающую слезы мать, ждут, когда выведут телегу, чтобы довезти несчастных с их скудным имуществом хотя бы до деревни. Тогда было прохладно, падал первый снег надвигающейся зимы, но на плечах еще были приличные теплые пальтишки и плотные шерстяные платишки, поэтому холодно было лишь от испуга. Да, хорошая теплая одежда – удовольствие, которое вскоре перестанет быть доступным, ведь мама, с её испорченной репутацией, не найдет работу в доме, никто не хочет видеть воровку гувернанткой у себя, и ей придется идти в прачки. Отец едва найдет место скромного клерка у одного состоятельного, но жадного, старика, но всех их доходов будет едва хватать, чтобы всех накормить и оплатить лачугу с прохудившейся крышей, в которой всегда все мерзнут, даже если печь растоплена.  И старшая из шестерых детей, едва ей исполнится одиннадцать, будет к Рождеству стоять на улице, кутаясь в мамину шаль и распевая своим нежным, звонким ангельским голоском на лютой стуже рождественские псалмы, в надежде, что предвкушающие праздник горожане будут щедры на подаяние милой девочке с красивым личиком.
[indent] Фаэтон, слегка постукивая по мощеной подъездной дороге четырьмя колесами, подъезжал к дому, явно утратившему свой прежний холеный вид окончательно; запряженный парой серых в яблоках рысаков в дорогой сбруе, обитый изнутри алым бархатом, экипаж издали говорил о том, что прибыло лицо, явно не испытывающее недостатка в средствах. Сделав красивую дугу по подъездной дорожке, он остановился почти сразу, как кучер осадил коней.  Намотав вожжи на крюк, чтобы не свалились, мужчина спрыгнул, поспешив подать руку даме, которая сидела на пассажирском сидении.  Поправив меховое манто, укрывавшее плечи, придерживая рукой в перчатке подол платья, отодвинув на запястье край пальто, вторую руку вложив в предложенную ей в качестве опоры, леди легко ступила на камень, обнажив почти до начала щиколотки ножку в удобном дорожном ботинке. Но вот подол скользнул вниз, все пряча, и зашуршала ткань от движения, когда женщина направилась к дверям, так хорошо ей знакомым. Роскошная шляпа с декором  прятала под собой массивность черных волос, а за вуалью скрывала лицо, но даже через помеху в виде этой сеточки можно было рассмотреть достаточно, чтобы понять, насколько необычная гостья пожаловала в дом Лангефордовского имения.
[indent] Когда прислуга встретила её, а пальто и шляпа были оставлены на услужливые руки, хотя манто вернулось на плечи, так как внутри оказалось не слишком тепло, шурша подолом винно-красного платья из тафты, сшитом на заказ по последнему слову моды, женщина прошла в зал, который ей так же был прекрасно знаком; в нем ничего не изменилось по интерьеру, что-то даже исчезло, а многое выцвело и обтрепалось. И алые губы сложились в самодовольную, надменную, почти жестокую улыбку торжества, пока взгляд обводил помещение, прежде чем остановиться на постаревшем, но тоже дьявольски хорошо знакомом лице. Годы не пощадили никого, но к миссис Шорли они оказались особенно немилосердны, к удовольствию Симоны.
[indent] Остановившись в проеме, она смотрела на пожилую леди, поглаживая кончиками пальцев мех, скрывающий не только обнаженное по моде довольно сильно декольте, но и старинное колье, когда-то согревавшее эту постаревшую шею; о, какое счастье было первой увидеть его в случайной ювелирной лавке, заполучить себе и надеть именно сегодня. 
- Доброго вечера. Надеюсь, я не сильно задержала вас? - богатый обертонами голос не скрывает превосходство, льющееся каждой нотой.
[nick]Simone Rinaldie[/nick][status]экс-прима оперы[/status][icon]https://a.radikal.ru/a09/2011/d1/193fffea9dfd.jpg[/icon][lz]Симона Ринальди, 39 лет. Она же графиня де Верн, она же миссис Диккенсон. Золотой голос итальянской и парижской Оперы, в вечной погоне за стабильным будущим.[/lz][sign]http://i.yapx.ru/Jjzif.gif[/sign]

+3

4

[indent] Граф поднялся с места – едва холл в стороне наполнился постукиваниями самых разных тонов – и встретил долгожданное прибытие Симоны уже в полный рост и подошел к ней, любезно предлагая руку, чтобы сопроводить к дивану, где дама могла бы присесть для дальнейшего комфорта во время беседы. В сущности в этом не было необходимости, он мог позволить себе просто встать в приветствии и после опуститься на место, в этом не было бы нарушения приличий. Если следовать лишь букве формальности, статус его имени многократно превышал положение – сомнительное – Симоны, которая в кругах особо высокомерных сочлась бы дамой не иначе как эскорта. Самое презабаваное состояло в том, что от этого постыдно шаткого положения госпоже было предложено избавиться, но она – с свойственным ей презрением – беспощадно отвергла этот шанс, чем привела графа в дикую ярость. Чтобы осознать масштаб его негодования, довольно лишь пометить, что в тот же день Фэнтон отбыл в Америку и несколько месяцев не изволил появиться на острове. Привкус торжества мог бы от всего того ощутиться на языке, если бы Чарльз имел основания полагать о наличии огорчения или даже беспокойства у мадемуазель – легко вычеркнувшей из знания, доступного умам общественности, оба свои вдовства – Ринальди, но в чем он никогда бы не усомнился, так это в их отсутствии. Вкус был горек.
- Позвольте вам представить мадемуазель Ринальди, - уже прикоснувшись к её руке и развернувшись корпусом к хозяйке дома, монотонным невдохновлённым голосом произнес Норрингтон, - мадемуазель, перед вами достопочтенная миссис Шорли, - сопроводив даму и позволив ей с удобством устроиться на небольшом диване, заняв юбками большую часть потертого в обивке сидения, граф – не мудрствуя – присел рядом самым безопасным для красных складок образом на подлокотник, одну ногу сделав на весу, второй упираясь в пол, чтобы сохранить наилучший баланс и снизить нагрузку на не внушающую большого доверия древесину. – Кажется, мы прервались на намерении осмотреть дом, если вам будет угодно, - он пояснил это совершенно исключительно для Симоны, смерив её сверху самым придирчивым взглядом.
[indent] Нет – вне всякого сомнения – этим днем она была столь же обворожительна как и всегда, если не подметить присутствующую вульгарность платья. Совершенно возмутительно открытое декольте почти полностью выставляло на обозрение грудь, меха вокруг придавали оттенок пошлости, и Чарльзу вдруг нестерпимо сильно захотелось узнать, какого дьявола итальянка, всегда демонстрировавшая утонченный вкус, разоделась как бордельная маман. Рука тянулась – вместо равнодушного положения упора в спинку – взять край этого роскошного меха и замотать Симону в него таким образом, чтобы из всего что выше линии талии, виднелись лишь руки, глаза и кудри.
[indent] По мнению Чарльза – неплохо представляющего себе положение дел в отрасли недвижимости, в том числе Лондона – этот старый дом не стоил даже половины тех денег, какие желали получить Шорли. Даже страдающему полным отсутствием ума заметно убогое и обшарпанное состояние особняка, вызванное недобросовестным отсутствием вложений. Его собственный фамильный дом на Юге напоминал жирную черную пиявку, присосавшуюся из совершенно символической пользы напрямую к кошельку и вытягивающую оттуда средства постоянно и без сознания меры. Такова участь старых строений – ремонт в них следует производить всегда своевременно по мере возникновения необходимости и никогда не откладывать, иначе крепкое изначально здание придет в упадок, реставрация которого будет стоить дороже, чем постройка нового. Он давно приказал бы снести дом в Роще и отстроить новый, если бы не истерика матери, сентиментально желающей доживать свой век в тех стенах, в которых прошла её жизнь. Лангефорд был графу не нужен даже с всей его исторической ценностью и Чарльз не понимал, для чего Симона вцепилась в эту развалину с такой неистовостью. Оставалась надежда на то, что рассмотрев дом ближе, она передумает.
- А вам угодно? – спустя секунду паузы с нажимом повторил граф, не моргая глядя на итальянку в раздражающем взор красном платье.
[nick]Charles Norrington[/nick][status]граф[/status][icon]https://d.radikal.ru/d21/2011/42/1792c72beb48.jpg[/icon][lz]Чарльз Норрингтон, граф Фэнтон, уроженец американского Юга, родился в 1850 году; свидетель войны, наследник английского дядюшки, продавший свою свободу за фунты стерлингов. [/lz]

+2

5

[indent] Симоне было бы никогда не объяснить, отчего её так тянула сюда, в этот старый дом, но эта тяга горела в её сердце, как путеводный факел во тьме, и гнала, гнала, сквозь годы гнала мыслями к обветшалым стенам, снаружи увитым плющом до самой крыши. Отсюда она видела мир прекраснее, чем он был; верила в свет добродетели, побеждающий тьму дурных помыслов; всё было чудеснее из этих окон, укутанных в пыль, и словно возвращалось детство. Казалось, сейчас войдет матушка, еще совсем молодая, красивая, не уничтоженная как женщина непосильной работой прачки, и её нежные, бархатные руки с тонкими музыкальными пальцами прикоснутся к потертым клавишам рояля, извлекая из них божественную музыка так, как умела заставить петь инструмент только она. Дыхание в груди затруднилось, разъедающий соленый ком влаги поднялся к глазам, раздражая слизистую переносицы, и губы сжались с силой, призванной укротить приступ сантиментов; ничто уже не будет прежним, и это просто каприз, овладевший разумом, прилипший, как чахотка, и неизлечимый.  У нее не было денег заниматься поместьем: Симона сто тысяч раз уже исписала свою бухгалтерскую книжку расчетами, надеясь, что каприз исполним своими силами, без сделки с дьяволом, но жизнь никогда не была к ней лояльна, давая все на блюдечке.
[indent] Поэтому граф был здесь, что и в этот раз игра не давала счастливые очки в руки Симоне; он мог купить ей любой особняк в Лондоне, мог купить землю в любой точке, которую она пожелает, и отстроить на ней то, что экс-прима пожелает, но она хотела только Лангефорд, всей душой хотела, ничто иное ей не было нужно так, как он.  Сосредоточение страсти и желания, томившихся сдержанными в её души, стал порыв владеть именно им, словно незримая нить привязала её к этому месту, не обрываясь, не истончаясь; она ненавидела его обитателей, но с первого же фута по территории ощутила себя так, словно, после стольких лет скитания, вернулась домой. Словно дом обладал подобием одушевленности и тоже ждал её возвращения, и это чувство единения было настолько сильным, что Симона готова беспрекословно терпеть любые выходки Норрингтона, если это позволит ей, наконец, назвать Лангефорд своим.
- Нет, - едва не облизнув пересохшие от волнения губы, прошептала она в ответ, повернув голову к графу, и, понимая, насколько неуверенно прозвучали слова, чуть кашлянув, повторила громче и четче, - нет, благодарю, в этом нет нужды. Уверена, он весь был когда-то так же прекрасен, как сейчас стар и уничтожен… отсутствием должной заботы.  – Полные губы, дрогнув, сложились в подобие сардонической улыбки, впрочем, не столь выразительной. Но я хочу его! Но я готова рассмотреть приобретение поместья, несмотря на его ужасное состояние, разумеется, если достопочтенная миссис Шорли готова признать, что первоначальная цена, мягко говоря, завышена для такого, - выразительный взгляд совершил прогулку по периметру комнаты, после чего вернулся прямо к лицу хозяйки дома, -  положения дел.
[indent] Я верну тебе величие, которое у тебя отняли; прочь темноту и пыль, прочь эти сорняки и старые сухостои, прочь эту убогую, испоганенную мебель, ты снова будешь сиять и впечатлять, чего бы мне это не стоило. Симона чувствовала по интонации, что граф не изменил мнения, он по-прежнему не в восторге от её идеи приобрести именно этот особняк; жалко ли ему денег? Она не могла ответить на такой вопрос, потому что при всей расчетливости в делах назвать Норрингтона скрягой была трудно, он умел красиво швырять деньги на ветер, если того требовал случай. Да, он буквально купил её саму, но дорого купил и хорошо понимал, насколько дорого, потому что не стремился после этого ужимать во всем; красивая и эксклюзивная вещь, как говаривал один ее знакомый, требует красивого и  эксклюзивного содержания. Возможно, он просто не понимал её желания и считал, что среди тысяч домов Англии есть куда более достойные; ему было не почувствовать энергию этих стен, впитавшуюся за десятилетия утекающих человеческих судеб и страстей, которые они видели. Но она ощущала, её сердце здесь билось иначе.
[nick]Simone Rinaldie[/nick][status]экс-прима оперы[/status][icon]https://a.radikal.ru/a09/2011/d1/193fffea9dfd.jpg[/icon][lz]Симона Ринальди, 39 лет. Она же графиня де Верн, она же миссис Диккенсон. Золотой голос итальянской и парижской Оперы, в вечной погоне за стабильным будущим.[/lz][sign]http://i.yapx.ru/Jjzif.gif[/sign]

+2

6

[indent] Воспитание шлифует первоначальную эксклюзивную форму, сотворенную природой для каждой души отдельно, и превращает бесподобное творение господа в замученное и подавленное пороком заточения истинных чувств и порывов существо. Чарльз Норрингтон был рожден в семье, ослепленной былым величием, опьяненной славой предков, и его участь в шлифовке была предопределена. Незазорно было наказывать и даже бить детей, приучая их к жестким правилам, надлежащим к соблюдению. Незазорно было обделять их участием, добротой и лаской, чтобы приучить быть сдержанными – только так полагается воспитанному джентльмену, как и леди. Импульсивность и страстность в открытом проявлении – удел бедняков, не способных постичь истинные ценности человеческой морали.
[indent] Граф Фентон был воспитан таким образом, что – от рождения открытый и эмоциональный – во избежание наказания по причине огорчения родителей его непослушанием выстроил между собой настоящим и миром высокую и толстую стену. Даже в общении с сестрой в те годы, когда они еще жили в поместье на Юге, он всегда был вежлив, но сдержан. Но он горячо любил Эдну и её своевольный удар по их планам в угоду чувству к постороннему мужчине ударили по его сердцу больнее, чем было ей позволено увидеть.  Он нежно был привязан и к матушке, но – уступая её просьбам – оставался при том отстраненным и всегда невозмутимым, кроме тех моментов, когда леди Норрингтон наступала на особенно больную мозоль двумя ногами.
[indent] Главной такой мозолью – о чем было известно настолько немногим, что почти никому – была в настоящее – и некоторым образом прошедшее – время Симона Ринальди. Чарльз терпеть не мог подчиняться, но ей уступал снова и снова с завидной регулярностью и оттого все больше свирепея, начинал выплескивать негодование в форме ответной жестокости в тех формах, где имел власть, - и все равно уступал после снова.
[indent] В глубине души он не мечтал о власти и покорности женщины под тиранией его воли, лишь питал нежнейшие надежды о воплощении желания прекратить эти бессмысленные сражения, жить честно и – не таясь – открыто в каком-нибудь приятном им обоим – пусть даже чертовом Лангефорде! – доме в взаимном доверии, уважении и хотя бы искренней привязанности, если уж ждать от Симоны любви было вопиющей наглостью перед всеми богами. Ему хотелось лишь покоя, от штормовых волн душа устала и утомилась, но – вопреки всем своим порывам – Норрингтон никак не мог отыскать нужных способов донести свои стремления до Ринальди, не исказив их по пути.  Симона ловко сбивала его с проторенной дорожки сдержанности, но – неспособный из-за вбитых в голову правил открыться эмоционально в хорошем смысле –  он  ступал на неверную почву. Совершенно невозможно было завидное постоянство исхода подобного, в котором выпустить наружу Чарльз мог только своих демонов, вспылив и обозлившись.  Он ненавидел себя за это – но сделать не мог ничего.
- Разумная оценка разумной женщины, - с высоты своего насестра иронично подал голос Норрингтон. Его взгляд был перенаправлен с созерцания – на смеси вожделения и злости – декольте и плеч итальянки на хозяйку особняка и в том взгляде таился только холод.  Граф не питал ни тени сострадания, хотя не раз был знаком с этим чувством, пусть многие его знакомые клялись бы на кресте, что Фентон и способность сопереживать – не сочетаемое никогда.  – Что же ответите на это, мадам? Имеет ли смысл нам дальше вести беседу или на этом камне преткновения наше знакомство окажется оконченным по причине отсутствия обоюдных перспектив? – тонкие губы улыбнулись ровно настолько, чтобы отдать дань вежливости и ни миллиметром больше.
[indent] В сущности выставленная цена – на самом деле – не смущала Норрингтона. Если Симона так неистово желала обладать поместьем, его цена могла быть в десять раз выше и все равно не остановила бы графа от приобретения. Не имея возможности иначе выразить свои чувства, он пытался достучаться до неё  через открытую готовность угождать порывам её души, чего бы те не стоили.
Лишь бы наконец быть услышанным без слов. Лишь бы – быть понятым хотя бы раз правильно.
[nick]Charles Norrington[/nick][status]граф[/status][icon]https://d.radikal.ru/d21/2011/42/1792c72beb48.jpg[/icon][lz]Чарльз Норрингтон, граф Фэнтон, уроженец американского Юга, родился в 1850 году; свидетель войны, наследник английского дядюшки, продавший свою свободу за фунты стерлингов. [/lz]

Отредактировано Ethan Wright (13 Авг 2021 21:31:49)

+1

7

[indent] Судя по взгляду, каким отвечала ей леди Шорли, бывшая хозяйка матушки Симоны не узнавала в прибывшей даме ту милую девчушку, что крутилась во дворе их поместья много лет назад; что ж, вполне ожидаемо, подобные ей госпожи редко запоминают слуг в лицо настолько хорошо, чтобы опознать сквозь изменения, приносимые временем. Но она смотрела на гостью с интересом, пытаясь понять, дама какого статуса вольготно расселась на диване напротив. И это был хороший вопрос, не имеющий однозначного ответа, хотя, казалось бы, все очевидно.
[indent] Симона понятия не имела, какой озлобленный бес толкал её под ребра, вынуждая поступать так, чтобы изводить покровителю как можно больше душевных сил, но сила этого неведомого влияния была настолько велика, что, даже желая и мысленно осаживая себя, она все равно поступала иначе. Вспоминая первого мужа, графа де Верн, она не могла бы признать, что испытывала в том обществе такое же сильное стремление противоречить. Меж тем, она прекрасно понимала, что Норрингтон её любит, но это было темное, страстное чувство, не имеющее ничего общего с светом благородных романтических воздыханий. Оно страшило больше, чем могло бы восхищать; нередко женщина испытывала тревогу, подталкивающую разорвать порочный круг, но из опасений за судьбу сына держалась избранного курса с самоотверженностью, свойственную лишь матерям, всем сердцем желающим детям лучшей жизни, чем имели сами.
- Я… должна посоветоваться с мужем, - наконец, после долгого раздумья под перекрестным взглядом гостей, произнесла хозяйка. Она старалась сохранить невозмутимость, но голос предал и все таки задрожал.  Миссис Шорли, конечно же, узнала, после недолгих колебаний, ожерелье, украшающее шею мисс Ринальди, и воспринимала всё, как злую иронию судьбы, не понятно за какие грехи внезапно обратившуюся против тех, кого когда-то холила. Не трудно было догадаться, что эти господин и госпожа явно не относятся к пострадавшим от смены ветра в аристократических кругах, и их намерение приобрести поместье не нужда, а блажь, которую легко можно обратить на иные земле, тем более, что в округе, не напрягая память, можно насчитать минимум еще с пять поместий, выставленных к продаже. Если настаивать на цене, скорее всего, не первые, но пока что единственные реально заинтересовавшиеся, потенциальные покупатели откажутся, и миссис Шорли, как бы не держало её за горло желание стоять на своем хотя бы из гордости, ведь продавалось не абы что, а семейное наследие, начала волноваться. Кредиторы не намеревались ждать вечно, а так, даже сбавив цену, имелась возможность, отдав долги, при себе сохранить приличную сумму денег, достаточную, чтобы не скитаться без жилья и средств к существованию. На эти остатки можно будет приобрести уютным, пусть небольшой, домик где-нибудь ближе к морю, чтобы влажный воздух благотворно влиял на слабеющее здоровье, и нанять прислугу, хотя бы одну помощницу.  – Вы окажите нам любезность, если пожелаете немного осмотреть сад, прежде чем наступит время чая и… - не было нужды договаривать, и так было понятно, что она предлагала гостям занять себя чем-то полезным, чтобы хозяева могли обсудить меж собой дела; потом же, за чашкой чая, завершить переговоры. Поэтому Симона, не желая дальше слушать светское блеяние, в котором выдавались отчаянные поиски леди нужных слов, избавила от необходимости продолжать, поднявшись с дивана.
- Прекрасная мысль, миссис Шорли, сад – чудесное место, чтобы прогуляться перед чашечкой чая. Я слышала, когда-то вокруг Лангефорда росли дивные сады, - улыбка едва ли была приятной, потому что слухи не врали, но те времена давно прошли. Родители нынешних хозяев велели позади дома вырубить большой участок леса, намереваясь расширить сады, высадив их вокруг глубокого старого пруда, но, судя по всему, в начинании их потомки не сдвинулись. И все же лучше было оказаться на свежем воздухе, чтобы остудить вспыхнувшие чувства, чем в печали бродить по особняку, старательно делая вид, что высокие потолки не доносят разговора мистера и миссис Шорли.
- Милорд? – с скрытым в интонации вопросом она слегка повернулась, через плечо посмотрев на Норрингтона.
[nick]Simone Rinaldie[/nick][status]экс-прима оперы[/status][icon]https://a.radikal.ru/a09/2011/d1/193fffea9dfd.jpg[/icon][lz]Симона Ринальди, 39 лет. Она же графиня де Верн, она же миссис Диккенсон. Золотой голос итальянской и парижской Оперы, в вечной погоне за стабильным будущим.[/lz][sign]http://i.yapx.ru/Jjzif.gif[/sign]

+1

8

[indent] Иногда случались дни, в которые Чарльз Норрингтон искренне тосковал по временам попыток выживания с доходов обнищавшего после – позорного! – поражения поместья. Он не знал тогда покоя, но лишь материального – всё внимание необходимо было сосредотачивать на поиске новых способов отыскать способ выйти на прибыль – и душа его болела лишь о страданиях матери по поводу того, удастся ли выкроить еще доллар ради покупки хорошей модной ткани Эдне на платье, ведь юной девице скоро выходить в свет в поисках счастья.  Так устроены порядки Старого Юга – пока есть хоть один мужчина в доме, не у женщин полагается болеть голове о том, на что купить еды и чем платить рабочим. Воспитание не позволяло – тогда еще – рвать как голодный дикий зверь отовсюду, до чего удастся дотянуться и сам себе казался чище. Эта грязь – совершенно очевидно сообщает время – не смывается никакими средствами.
[indent] Нет смысла в том, чтобы подолгу горевать о ушедшем, а Чарльз вспоминал о тех днях не из стыда за замаранные фигурально руки, им управляла злая досада – бедным хватает тревог, но богатым  он не обрел тишины. «… ты продал душу дьяволу!» - заливаясь слезами, в отчаянии выкрикнула ему мать, но в её перепуганных глазах Норрингтон в тот вечер видел безропотное согласие молчать отныне и до конца дней, становясь пособницей Нечистого. Граф знал – бедности матушка страшилась сильнее Ада при всей её неистовой набожности.
Так удобно – закрыть на все глаза и после – ради успокоения совести – часами шептать в каменных стенах молитвы, извиняясь перед Господом за слабость плоти и духа. А ты, дражайшая моя? Ты тоже шепчешь Ему безликими ночами просьбы уберечь тебя от беды? Упрашиваешь отбелить грешную душу? Веруешь, что лишь оступилась – и все равно держать Дьявола под руку, совершенно неописуемо страшась – как и моя мать – лишиться всего и оказаться на улице?
- Миледи, - хитро щурясь, отозвался граф тоном, умело маскирующим насмешку. – С превеликим удовольствием.  Мадам, - короткий кивок учтивости хозяйке. И еще одна скованная холодом мимики ухмылка – с точки зрения высшего общества, он бросал вызов морали – почти в лицо плевал традициям – называя таким образом Симону, тогда как она не была ни женой какого-нибудь иного лорда, ни его самого. Конечно, в доме – где они находятся – вряд ли владеют такой информацией, чтобы заподозрить издевку, но Норрингтон ловил себя на необъяснимой тяге навраться – самым безобразным образом – на скандал. Он насмехался, издевался и провоцировал, как будто всем существом желая, чтобы ему отказали от добропорядочных домов, а – может – если повезет, нашелся бы идиот, одержимый святостью увядающей старины достаточно, чтобы бросить вызов на старую и совершенно приятную форму воздаяния наглецу – дуэль. Тайную – само собой -  Королева ведь не одобряет. Нет – к смерти граф никаким образом устремлений не держал, подобно замученному веяниями моды бледному юнцу и умирать не собирался. Напротив – его тянуло к чувству, возникающему в груди после того, как глаза фиксируют смертельную рану на противнике. Он испытывал нарастающую потребность убить.
[indent] Подав спутнике руку и любезно – со всей присущей галантностью – сопроводив её через все арочные проемы и входную дверь под свежий  - слегка морозящий – воздух, после того, как верхняя одежда обрела положенное случаю место на плечах, граф остановился – едва закончил спуск по ступеням входной площадки – и долгим пристальным взглядом осмотрелся по сторонам. 
- Если вам очень уж хочется, моя дорогая, - закончив оценку того, что охватывал взор, он перевел взгляд на Симону, посмеиваясь, - я куплю вам эти руины. Но – на мой вкус – их давно пора снести и построить что-то более – Чарльз задумался, выбирая слово наиболее подходящее его мысли – светлое. Чего стоит одна башня, - усмехнувшись, он задрал голову, чтобы рассмотреть состояние верхней части фронтальной башни, вздымающейся к небесам много выше крыш остальной части особняка.  – С неё только обезумевшим от горя вдовам да излишне чувствительным девицам бросаться. А этот лес? В уныние вгоняет! Как в логово Синей Бороды тропа, а не подъездная дорога к уважаемому дому.  – Сморщив нос и тем самым отчетливо обнажив обычно таящуюся горбинку, Норрингтон дернул плечами – как в раздражении – и свел руки вместе за спиной.
[nick]Charles Norrington[/nick][status]граф[/status][icon]https://d.radikal.ru/d21/2011/42/1792c72beb48.jpg[/icon][lz]Чарльз Норрингтон, граф Фэнтон, уроженец американского Юга, родился в 1850 году; свидетель войны, наследник английского дядюшки, продавший свою свободу за фунты стерлингов. [/lz]

+2

9

[indent] Симона, нежась щекой о шелковистый густой мех манто, пряча в нем чувствительную к прохладному ветру кожу, покинула дом не без чувства облегчения: сам особняк погружал её в сны детства, заставляя сердце возбужденно трепетать, но присутствие тех, ненависть к которым она вынашивала внутри почти всю свою жизнь, отравляло воздух. В серых глазах поселился опасный блеск, с каждой минутой разгорающийся в зарево, не обещающее ничего хорошего: в такие моменты граф де Верн, её покойный муж, бывало, говорил, что возлюбленная «села на норовистого конька», и был очень точен в определении, поскольку в таком настроение миледи готова была, игнорируя не только здравый смысл, но и инстинкт самосохранения, ринуться в какую-то безумную авантюру.  Такой же огонь полыхал в этих глазах несколько лет назад, там, на обрыве, когда графина, отчаянно тряхнув головой, прыгнула в бурлящую внизу бездну. И огонь этот, загоревшись там, перекинулся по всему телу, не позволив замерзнуть в ледяной воде.
[indent] Впрочем, нельзя отрицать заслуги графа Фэнтона, тогда еще не имевшего высоких титулов и вопиюще неприлично больших счетов в банках: отчаянную лихость он, как она заметила, не потерял, и, когда дело приглашало врезаться с разгону, грудью на всем скаку, пан или пропал, в его светло-голубых глазах загорались такие же бесноватые искорки. Наверно, поэтому они, нельзя не отметить, прекрасно ладили в те дни, когда ничья шлея никому под хвост не залетала. Или пока Чарльзу не приходило в голову в очередной раз требовать от неё того, чего Симона дать никак не могла: не из вредности, не из черствости, а потому, что так была устроена. Ей чужды были романтические настроения как постоянное состояние души, её разум, большую часть времени похожий в мышлении на мужской, такой же прагматичный, расчетливый, жестокий, очень редко уступал власть эмоциям, да и то лишь гневу. Многие считали её бессердечной, безжалостной, те, кто не смог ничем выслужить милости и расположения, но глубоко внутри, под искусной актерской игрой, давно ставшей привычкой, женщину съедал страх: она боялась, ужасно боялась дня, когда способность управлять собственной жизнью вновь выскользнет из пальцев, и не останется ничего, кроме как подобострастно заглядывать в чужие глаза и молить милосердия.  Старость была для неё олицетворением круговорота судьбы, состояния, из которого она когда-то вышла совсем еще девочкой в враждебный и суровый мир, и в который могла вернуться, потому что возраст, как известно, не щадит никого.
[indent] И Лангефорд стал оплотом, мысленно возведенным бастионом, защитой от наступающей беды. О, пока есть силы, она приведет его в порядок, расчистит земли, устроит аренду участков, обеспечив стабильный доход, потом привезет сюда сына, чтобы он рос, понимая, как тяжело удержать обеспеченность в руках и как легко её лишиться. Рос, понимая, какие чудовищные жертвы ради его будущего приносила мать; постиг, что она безумно любила его, свое единственное дитя, но так вышло, так сложила безумная жизнь, что не оставила иного выхода: чтобы дать ему обеспеченную жизнь, она вынуждена была принять необходимость любить его на расстоянии. Но иногда, в такие мгновения, как этот, глядя на пасмурного Норрингтона, Симона думала: я отвратительная мать.  Будь я менее эгоистична и горда, разве не смогла бы выпросить у Чарльза согласия на то, чтобы сын остался при мне? Но ведь нет, я и не пыталась! Наверно, так проще, убрать его с глаз, чтобы не накрывал стыд каждый раз, как его милые серые глаза будут вынуждены наблюдать возмутительное поведение матери.
-  И замечательно! – насмешливо фыркнула женщина, подцепив графа под локоть и с улыбкой,  хитрой и почти дерзкой, усилившей задиристое полыхание в глазах, взглянула на спутника, приподняв голову. – И замечательно! – повторила она. – Во-первых, это избавит меня от попрошаек-соседей, обожающих раскатывать по гостям с целью задарма отужинать. – Нарочно показательно она загнула указательным пальцем левой руки один из пальцев на правой, негромко шурша бархатом перчаток друг о друга. – Во-вторых, это естественная защита от ветров, мой дорогой Чарльз. Это вам не жаркий Юг, в непогоду на этих холмах порывы ветра с ног сбивают даже крепких парней, а протапливать такой дом, когда он постоянно отдан на растерзание Розе Ветров, так можно разориться. В-третьих, именно эта башня мне очень нужна! Вдруг одним пасмурным утром я проснусь и пойму, что ваше вечное ворчание сносить не в силах? Помилуйте, не в озере же тогда топиться? Нет, банальности не для Симоны Ринальди, вдовой графини де Верн! Зато только представьте заголовок: экс-прима Гранд Опера выбросилась из башни посреди леса! Сразу налетает аромат средневековой баллады… - она шумно фыркнула, хихикнув, а потом фамильярно, пока никто не видит, пихнула Чарльза локтем в бок. – Хотя ваше недовольство вполне понятно: на звание Синей Бороды вы у всех знакомых наипервейший кандидат. Но я, -  вздернув нос, заявила Симона, как бесом под руку толкаемая, - сомневаюсь, что это позволило бы прикончить этих чертовых Шорли! – тихое, раздраженное шипение, прорвавшееся в голосе, тотчас было подавлено тем, что женщина злобно укусила саму себя за губу, досадуя, что сорвалась.
[nick]Simone Rinaldie[/nick][status]экс-прима оперы[/status][icon]https://a.radikal.ru/a09/2011/d1/193fffea9dfd.jpg[/icon][lz]Симона Ринальди, 39 лет. Она же графиня де Верн, она же миссис Диккенсон. Золотой голос итальянской и парижской Оперы, в вечной погоне за стабильным будущим.[/lz][sign]http://i.yapx.ru/Jjzif.gif[/sign]

+2

10

[indent] Чарльз, накрыв уцепившуюся за его локоть женскую ладошку в бархатной перчатке в тон пальто своей в черной плотной кожаной перчатке для верховой езды, легко подстроился под неспешный темп шажков Симоны и шел, не опережая её, жмурясь на редкие солнечные блики как прилегший после сытной трапезы подремать на подоконнике хозяйский кот. Ему нравилось слушать рокот волн её слов, налетающий на кого-то другого, гонимый сарказмом острого ума и ехидством своенравной натуры, и граф – в такие минуты – был по своему счастлив, ощущая себя единственным поверенным жутких тайн , которые порождала эта хорошенькая головка, что ему – разумеется – совершенно явно льстило. Иногда – искоса – он посматривал на Симону, не поворачивая головы, и думал – не переставая удивляться – как многогранна ускользающая от него душа этой странной, нередко невообразимо жестокой в поступках и словах женщины. А еще ловил себя не в первый раз на желании – наконец! – привезти её на родину, на далекий старомодный Юг и представить застывшему в ушедшем прошлом нудному обществу – смотрите, дамы и господа! Вот она – яркая, неординарная, исключительная! – единственная женщина, ради которой глава уважаемого рода Норрингтонов готов заключить любую сделку с дьяволом, наплевать на репутацию и – особо ценное на Юге – семейную честь.
[indent] О! – истинная правда – Чарльз начал восхищаться ею в лесах Канады во время тяжелого, ставшего схваткой за жизнь, путешествия через хребет и не прекращал восхищаться по сей день, несмотря на мгновения, в которые ему отчаянно хотелось придушить возлюбленную своими же руками. Возвращаясь в памяти к тем дням, перебирая в сгущенных со временем красках события, он хмурился, представляя как – должно быть – был для неё, искушенной жизнью, смешон со своими чопорными южными манерами, робостью и неуклюжими попытками оставаться – вопреки всему – джентльменом. А потом не удержался и по губам скользнула смешком улыбка, когда вспомнил ту изысканно витиеватую французскую брань, которой эта «Венера» сердито приложила его за слишком долгие копания в попытках помочь ей снять совершенно намокшее платье. Вспомнил, как краснел, бледнел, путался в завязках и весьма искренне сетовал о том, что не утонул – не так стыдно, как за полуобморочное состояние, в котором ослеп, оглох, онемел и едва управлял собственными пальцами. Это он-то – один из лучших наездников штата! Сколько лет минуло, и где же там навсегда потерялся тот, кем Норрингтон когда-то себя считал?
[indent] Что его ожесточило? Презрение более богатых соседей, спесиво наблюдающих за попытками некогда равной им семьи выкарабкаться из полыньи бедности? Необходимость каждый день сражаться за самый затертый центр ради сохранения поместья и благополучия матушки после того, как сестра – побежав за мечтами сердца в постель к нищему егерю – презрела свой долг и отринула обязательства перед семьей? Или истязающая от рассвета до рассвета мысль о том, что он тоже мог быть счастлив – безгранично счастлив! – если бы был всего-навсего богат? Зная что такое отсутствие денег, разве мог он  - обращаясь самыми нежными и благодарными без надежды словами по бумаге к тогда уже миссис Диккенсон – всерьез винить её за нежелание предпочесть его вместо состоятельного лесопромышленника? Удивительно ли, что он всем сердцем – со всем темпераментом истинного сына Юга – возненавидел Диккенсона, как только узнал,  в какое неприятное положение он привел жену, и помчался на север с первым поездом, преисполненный намерения самолично пристрелить подлеца по первой просьбе Симоны, но – наткнувшись на её отповедь, отсутствие радушия в приеме и готовность упрямо цепляться за чертов брак – растерялся и среагировал от неожиданности агрессивно. Хотелось бы верить, что извлек урок, но – снова покосившись на женщину, продолжающую монолог, - с горечью подумал о бесполезности урока. Она по прежнему легко и внезапно выбивала его из равновесия, а он – как всегда – терялся и злился.
- Экая в вас кровожадность проснулась, любовь моя, - удивившись немного последней фразе, насмешливо заметил Норрингтон. – Чем же эти – хочу заметить весьма скучные и приземленные –  Шорли вам успели досадить? Неужели тем, что не пали ниц пред вашим очарованием и излили на вас свою безмерную любовь?  - он остановился и – повернувшись к женщине – снял перчатку с руки прежде, чем поднес ту к лицу Симоны, деликатно и ласково прикоснувшись к подбородку снизу. Голубые глаза – посветлев оттенком до прозрачности редкого синего алмаза – из-под тени ресниц с необычайной мягкостью посмотрели на неё. – Но разве это должно стоить ваших переживаний? Ведь я-то вас люблю… - улыбка исчезла с лица Чарльза, оно стало суровым и ожесточенным, когда он тихо добавил:
- Если вы действительно желаете того, о чем обмолвились, вам достаточно только попросить, душа моя.

[nick]Charles Norrington[/nick][status]граф[/status][icon]https://d.radikal.ru/d21/2011/42/1792c72beb48.jpg[/icon][lz]Чарльз Норрингтон, граф Фэнтон, уроженец американского Юга, родился в 1850 году; свидетель войны, наследник английского дядюшки, продавший свою свободу за фунты стерлингов. [/lz]

+2

11

[indent] Как частенько бывало, Симона, вспылив, слала всех демонов Ада на голову тех, кто испортил ей настроение, и в самых ярких красках воображала пытки и казни, которым их подвергла, будь её воля, и человечество существенно поредело бы, если бы гнев словесный доходил до гнева действенного. Будь она королевой средневекового государства, за секунду до  того, как палач, подняв над головой огромный топор, начнет его опускать, большинство пленников, попавших на эшафот по немилости, избежали бы смерти, потому что настроение госпожи сменилось: пробудилась бы снисходительность, дитя тщательно скрываемой доброты, и то, что так долго казалось достойным высшей меры, превращалось в пустяк.  Её покойный первый муж, посмеиваясь, сообщал брату, который приходил жаловаться на очередной хаос, устроенной резкой сменой настроения графини де Верн: «…голубчик мой, не серчайте! Право слово, душенька моя хочет казаться орлицею, но я-то вижу, сущая дивная канареечка, как перышки не топорщи….». Граф, конечно, видел ситуацию очень уж в приятном свете, и его «канареечка», разойдясь, на запале бывала хуже свирепого ястреба, но суть уловил верно: большую часть жизни Симона приучалась «топорщить перышки», пока не срослась надежно с наброшенной волчьей шкурой, и теперь привычка срабатывала раньше, чем успевала высказаться душа.
[indent] Шорли она тоже приучилась ненавидеть с детства, в них видеть причину неудач, постигших семью, винить их в своих бедах: трепетная романтичная душа юной девочки, окунувшись в вонючую грязь жестокого мира, не сломалась благодаря гордости и воле, покрылась коркой и потерялась из виду, но под этим коконом все еще жила и причиняла страдания воспоминаниями.  Сколько лет она унимала свою боль, воображая день, в котором встретится с причиной и отомстит, сильная, закаленная, готовая к любому сражению, и смаковала вымышленное торжество, утоляя горечь вкусом чужих мук! И вот день настал: в светлых голубых глазах Чарльза она видела свое отражение как призрак мести, страшную кару на черных крыльях, которая кружила над Лангефордом, и не сомневалась ни секунды: достаточно только попросить, и Шорли пожалеют о том, что дожили до этой минуты.
[indent] Глаза у Норрингтона были жестокие: чтобы он не делал, о чем бы не говорил, эта холодная голубизна оставалась колючей, резкой, как куски льда на горном канадском озере, и Симона вдруг захотела вспомнить, с первого ли дня, что они знакомы. Воистину говорят, некстати пришло на ум, нет предела выше для нашего сердца, чем убийство себе подобного: хладнокровное, расчетливое убийство. Может и правда, отнятая жизнь забирает с собой часть Богом данной души? И та пустота, что остается на том месте, заполняется тьмой? Тьмой, которой нас пугают проповедники: дьявольской тьмой, в которой нет ничего человеческого, не существует места ни доброте, ни нежности, ни состраданию и любви. Бурное воображение тотчас откликнулось дрожью: сама женщина, как не изображала из себя способное на все чудовище, еще не отняла ничьей жизни, разве что кого из индейцев, но и то из самозащиты!
- Ну вот еще, скажете тоже! – пренебрежительно фыркнув, она движением головы высвободила оказавшийся в неудобном положении подбородок и снова фыркнула, притопнув каблучком по начинающей промерзать земле.  – Да на кой же мне их тщедушные душонки сдались? Пусть катятся к… к чертовой матери… вместе со своей любовью! – излишне широко и импульсивно размахивая рукой, она не рассчитала расстояния и случайно на всем замахе ударила тыльной стороной ладони спутника по челюсти.  – Ой! – мгновенно осознав произошедшее, она испугалась, отдернув руку и прикрыв ею рот, как будто ловя невольный возглас. - Господи Боже, Чарльз! Извините, честное слово, я не хотела… надеюсь, вам не слишком больно? - Как иногда бывало в стрессовой ситуации, её начали накрывать приступы смеха, сдерживать которые трудно; к тому же, она-то прекрасно понимала, что рослого и крепкого Норрингтона едва ли можно покалечить таким нелепым ударом, и обстоятельства лишь усиливали прорывающуюся на губы улыбку.
- Ой, - голос у женщины начал заметно подрагивать, как бывает у беззвучно смеющегося человека,  - ну их… этих Шорли… в самом деле. Обдерите их как липку, как вы это умеете, и хватит. И не будем о них больше говорить, ей-богу… Дайте посмотрю, не оцарапала ли кольцом… - с охваченного необоснованным весельем лица окончательно исчезли всяческие следы недавнего гнева, Симона, плотно сжимая губы, чтобы не смеяться в голос, протянула руки с намерением оценить нанесенный урон.
[nick]Simone Rinaldie[/nick][status]экс-прима оперы[/status][icon]https://a.radikal.ru/a09/2011/d1/193fffea9dfd.jpg[/icon][lz]Симона Ринальди, 39 лет. Она же графиня де Верн, она же миссис Диккенсон. Золотой голос итальянской и парижской Оперы, в вечной погоне за стабильным будущим.[/lz][sign]http://i.yapx.ru/Jjzif.gif[/sign]

+2


Вы здесь » The Capital of Great Britain » Страницы жизни » Темные дни поместья Лангефорд.